Покойницкие игры⁠⁠

Продолжаем окунаться в удивительный фольклор народов России. Ранее мы рассматривали
смертные колыбельные, а ныне почитаем про игры и обряды связанные со смертью.

«От солдатства-то откупаются,
Из неволи выручаются,
А из матушки-то сырой земли
Нет ни выходу-то, ни выезда,
Ни какого то проголосьица...»

В христианском обществе народов Российской империи, в отличии от нашего времени, отношение к смерти было совсем иным – её не пытались избегать в разговоре, не табуировали любое упоминание о ней – она была частью естественного жизненного цикла.

Так что совсем не странным казалось взрослым, когда их дети играли в «покойника» или другие подобные подвижные игры. Правила там были не мудрёные – участники водят хоровод и поют песенку, а посреди хоровода на лавке лежит «покойник», который каждый раз после определённых слов шевелит рукой или ногой, садится или встаёт, а после слов: «он за нами гонится» вскакивает и пытается догнать жертву, которая в следующем кону будет лежать внутри хоровода и изображать мертвеца:

«Умер покойник
В среду, во вторник,
Пришли хоронить –
Он руками шевелит!
Умер покойник
В среду, во вторник,
Пришли хоронить –
Покойник сидит!
Умер покойник
В среду, во вторник,
Пришли хоронить –
Он за нами бежит!»

Со взрослением, в переход возраста, когда девки начинали невеститься, а парни женихаться, появлялся присущий молодёжи цинизм и глум. Своеобразные шуточки и отсылки к теме загробного мира присутствовали даже в любовной лирике:

«Не серди меня, добрый молодец!
Ведь я девушка не безродная:
У меня, девушки, есть отец и мать,
Отец и мать, два братца милые.
Я велю братцам подстрелить тебя,
Подстрелить тебя, потребить душу.
Я из косточек терем выстрою,
Я из рёбрышек полы выстелю,
Я из рук, из ног скамью сделаю,
Из головушки яндову солью,
Из суставчиков налью стаканчиков.
Из ясных очей – чары винные.
Из твоей крови наварю пива,
Созову в гости подруженек,
Посажу их всех по лавочкам,
Сама сяду на окамеечку.
Вы, подружки мои голубушки!
Загану же я вам загадочку,
Вам хитру, мудру, неотгадливу:
Во милом живу, по милом хожу.
На милом сижу, из милого пью,
Из милого пью, кровь милого пью»
"Баллады" ("Библиотека русского фольклора"

А уж шутовские ритуалы, в которых над смертью и страхом над ней насмехаются, были обычными для наших предков. Достаточно привести пример такой забавы как «умрун»:

«состоит она в том, что ребята уговаривают самого простоватого парня или мужика быть покойником, потом наряжают его во все белое, натирают овсяной мукой лицо, вставляют в рот длинные зубы из брюквы, чтобы страшнее казался, и кладут на скамейку или в гроб, предварительно привязав накрепко веревками, чтобы в случае чего не упал или не убежал.

Покойника вносят в избу на посиделки четыре человека, сзади идет поп в рогожной ризе, в камилавке из синей сахарной бумаги, с кадилом в виде глиняного горшка или рукомойника, в котором дымятся горячие уголья, мох и сухой куриный помет. Рядом с попом выступает дьячок в кафтане, с косицей назади, потом плакальщица в темном сарафане и платочке и, наконец, толпа провожающих покойника родственников, между которыми обязательно имеется мужчина в женском платье, с корзиной шанег или опекишей для поминовения усопшего.

Гроб с покойником ставят среди избы, и начинается кощунственное отпевание, состоящее из самой отборной, что называется, «острожной» брани, которая прерывается только всхлипыванием плакальщицы да каждением «попа».

По окончании отпевания девок заставляют прощаться с покойником и насильно принуждают их целовать его открытый рот, набитый брюквенными зубами. Кончается игра тем, что часть парней уносит покойника «хоронить», а другая часть остается в избе и устраивает «поминки», состоящие в том, что наряженный девкой оделяет девиц из своей корзины «шаньгами» – кусками мерзлого конского помета». (И. А. Морозов, И. О. Слепцова. Святка и масленица).

Но случались и казусы. Так в «Самарской газете для всех» от 15 февраля 1912 года писали:

«Крестьяне села Пупово Смоленской губернии устроили в 1912 году на одном из праздников игру в покойника. Парень, изображавший мертвеца, был обмыт и уложен в сколоченный тут же гроб. Затем были зажжены свечи и последовало отпевание «покойника» остальными участниками игры, облаченными в длинные женские рубахи. Игравший роль покойника, пролежав в гробу весь вечер, на другой день сошел с ума и был отправлен в психиатрическую больницу. Полицейскими духовными властями производится расследование. Участникам игры, которых было около 100 человек, грозит привлечение к судебной ответственности»

В разных деревнях игрище это святочное выглядело по разному – где то «покойника» носили на руках, где то возили на дровнях, а где то он мог и своим ходом переходить от избы к избе.

В Череповецком уезде ребята заранее прятались в голбце и в самый разгар праздника под девичий визг появлялись оттуда с «трупом». Наряд покойника тяготел к классическому – его оборачивали в «саван» или просто накидывал полотно сверху. По словам информаторов часто накрытый тканью «умрун» был голым, но вероятно имелось в виду, что он был в исподнем, а то и лишь в одной рубахе.

Но чаще хохмача одевали как настоящего мертвеца – белое бельё и портки. И конечно глум – ширинка была демонстративно растёгнутой или была сделана прореха на самом причинном месте.

Обязательно весь наряд был белого цвета «во воем белом набашон» ибо у русских именно белый олицетворялся со смертным одеянием, именно поэтому белые свадебные платья так медленно проникали в крестьянскую среду и стали общепринятыми, пожалуй, только в советское время.

У куйско-пондальных вепсов существовала такая деталь наряда покойника как островерхий колпак, что имело какие то параллели с колпаками шуликунов (ряженых и «нечистых духов» распространённых в Олонецкой и Архангельской губерниях).

Кульминацией обряда было «отпевание» покойника, которое проводили «поп» и «дьячок», – размахивали «кадильником» (горшком с тлеющим угольками), куда бросали всякую дрянь типа шерсти и соломы, а порой табак и перец, чтоб девки чихали. А могли кадить и подожжёным лаптем.

В деревнях со старообрядческим населением оплакивание устраивали порой как на настоящих похоронах:

«Покойника положат на постильно и охают:
«0-ох! И те мене да посмотрю да я погляжу-у! 0-охх! И те мене за сутоцьки да под око-о-шецько-о!
/ Да по брусовой-то лавоцьки,
/ Да на родново племенницька (или иная степень родства).
/ Да ты куда жо средивси, Да ты куда наредивси?
/ В платьице да не нарядное,
/ Да (в) платьице умиральноё!»

Зависяцця платком, да и охат тут над ним... А хозяевов не заставляли прошчацця. Людно, итъ их ходит наряжонками, дак они и зацьнут прошчацця:
«Простишь ли, старой-де, меня, грешную? «
– «Тебя бог Простит!»

Вот и все... Вот поприцитают, попрошчаюцця и опять понесли из избы-то»
(д. Тырлынинская).

Затем пели разные непотребные прибаутки:

– Покойничек, да умиройничок,
Умирав во вторничок.
Стали доски тесать,
Он и выскочив плясать.
Плясав, плясав,
Да и за ними побежав.
(д. Ереминская)

– Дивное чудо,
В монастыре жить худо,
Игумны – безумны,
Строители – грабители,
Архимандриты – сердиты,
Послушники – косушники,
Монахи – долгие рубахи,
Скотницы – до картошки охотницы.
(д. Малино)

У «умершего» просили прощения и конечно приходилось целовать его в медовые уста, что опять же давало возможность посмеяться над ритуалом – где то покойник плевался в прощающихся, где то «фукал» набранной в рот мукой, колол взятой в рот иголкой, а то и просто могли положить на рот щётку и как бы ты его не целовал- всё уколешься.

Девиц строптивых подталкивали силой и мазали сажей.
«А нешо лапцем-то бякнут по спине-то девку-ту, которая наклоницци с покойником-то прошчацци-ту... В лапоть камешок положат. Один целовек-от стоит всё времецько. Дак ты не досадила никому, дак несильно хлопнут, а как досадила, дак и посильняе».

В случаях когда парень лежал голым то девок могли стращать и смущать его видом («как отпоют, открывали крышку гроба, а там мертвый без штанов, лицо закрыто тряпицей. Девки кто смеется, кто плюется»). Как вариант использовали полупрозрачное покрывало, которое лишь чуть скрывало непристойность содержимого.

В деревнях Новинская и Фоминская Вологодской губернии девушек с завязанными глазами подводили к мруну и «заставляли целовать, что подставят».

Несколько другим вариантом «мруна» была Белая Баба (Смерть, Окуля), принципиальным отличием которой было наличие белой маски и достаточная подвижность: «Наряжают парня в белую женскую рубашку, в руки подают щеть, какой бабы чешут лен, кладут его на скамью, вносят в избу и ставят на пол.

«Баба» лежит будто мертвая; потом вдруг соскочит, бегает по избе и тычет в лицо щетъю». Так же эта «баба» обходила дома в одиночку, одетая в белое одеяние (балахон, саван, полотно), на лице маска, а в руках сковорода, которой она могла реально огреть по спине

«Одна смерть-то была, в белой рубахе, со сковородником – идёт да стукает. Зубы были у её, на голове у её тожо от лошади циво-то было привязано. Волосы роспушчены. К девкам подходила и целоватъ ее заставляли.

Все убегают из избы-то» Окуля отличалась видом- для увеличения роста фигляр поднимал руки вверх, где его кулаки обвязывали верёвкой и одевали на них шапку или платок, иногда к рукам прикрепляли маску смерти, всю Окулю покрывали опять же белой тканью.

«У вепсов в с. Шимозеро по улицам ходили покойники (kol'i'ad). Ходили обычно поодиночке, «чтобы ребят (детей) попугать. Покойник клал себе на голову мотовило самопрялки, веревку или ремешок, прикрепленный к нему, привязывал к поясу, а сверху набрасывал длинное белое полотно. Покойник отучал в окна домов и заглядывал в них.» (И. А. Морозов, И. О. Слепцова. «Святка и масленица»).

В некоторых местах России роль мертвеца исполнял не человек, а чучело – набивали сеном ветхую одежду. Ритуал похорон «деда» опять же повторял и высмеивал реальное прощание с умершим, и здесь тоже шутники находили место для розыгрышей – в штанах чучела прятали морковь и когда кто то подходил «прощаться» дёргали за верёвочку, а вздымающийся корнеплод вызывал сначала оторопь, а потом смех у присутствующих.

Иной раз эти молодёжные розыгрыши переходили всякие разумные грани, так например загримированного покойника поочерёдно носили по избам, а у выглянувших хозяев спрашивали: «На вашей могиле покойника нашли – не ваш ли прадедка?».

К мертвецам в те славные годы относились без лишнего беспокойства и чина. Так, один вологодский священник начала XX века сообщал, что для исполнения комедии народного театра «Маврух» («Мальбрук»), равно как для некоторых других увеселений, «иногда, вынув из гроба случившегося тут покойника, ущемляли в его зубах лучину и ставили его в угол светить». До такого, впрочем, доходило редко. Куда чаще в похороны (в умруна) играли — наряжали парня или мужчину постарше в чистые одежды, с искренней народной издёвкой наряжали попа, снаряжали хор плакальщиц и причётчиц, играли семью покойного. Впрочем, у этой игры был еще один важный элемент, который упоминают почти все его свидетели:

В избу мнимые родственники покойника зовут девок или просто волокут прикладываться к покойнику — в рыло целовать или даже в «шишку»
Даже когда покойника изображала кукла, про «шишку» не забывали — её могла изображать, например, почтенных размеров морковь. Такие игры также иногда совершались в Масленицу, а кое-где (в Беларуси) сохранились по сей день.

И в Сибири любили черный юмор и покойницкие игры. Морозы в Сибири нешуточные, зимних покойников хоронили уже по весне, когда земля оттает – покойники всю зиму в холодных сенях лежали или покойницких ямах.
Парни брали такого покойничка, клали в прежний шутейный гроб и тащили на вечору.

Первая целовавшая девка издавала нечеловеческий крик - губы то холодные.

У меня все. Доклад закончил.