Это крайне эгоистичная материнская любовь, которая уничтожает будущее этой семьи.

Пацану в принципе крайне тяжело вырваться из подобной материнской ловушки, особенно матери-одиночки, особенно если он её любит, особенно если данный процесс затянулся по времени до его тридцатилетия...

Ну а судя по тому, что мама там достаточно авторитарна - то так оно и есть.

Это было для нас потрясением и первым свидетельством об известной аварии, о которой не принято было говорить.

За несколько десятков минут до начала Нового года он был вынужден выпроводить нас, снабдив каждого бутылкой собственной настойки, несколькими пачками «Явы» и насыпав в карманы шинелей, шоколадных конфет. Спускаясь с третьего этажа, мы встретили и отдали честь парочке полковников в форме, шедших в гости к нашему гостеприимному хозяину. У подъезда мы встретили их жен, собиравших и отряхивавших от снега, своих малых детей.

Не пройдя и двух десятков шагов в неопределённом направлении, мы услышали вновь ту же команду: «Солдаты! Ко мне!»

Это кричал уже какой-то сгорбленный под весом огромного чемодана, мужик в куртке, стоявший посредине проезжей части. Он велел нам встать по бокам, взявшись всем за руки и перегородить дорогу перед первой любой появившейся машиной. Что мы и сделали. Водиле появившейся вскоре «Волги» такси, ничего не оставалось, как остановиться на накатанном снегу, поскольку у нас не было намерения уступить.

Подойдя к открывшемуся окошку наш мужичек в куртке довольно грозно и нагло начал выставлять условия - довести всех нас до адреса в Ясенево, обещая заплатить 50 рублей. По дороге, разморившись от тепла, и взглянув на часы, он объявил водиле, что если тот довезет нас до наступления нового года, заплатит тому ещё 50 рублей.

Мы выгрузили тяжелый чемодан из багажника за четыре минуты до полуночи, добрались до дверей лифта, поднялись на какой-то этаж и ввалились в квартиру со звуками, исходившими от всех соседей, громкими курантами по телевизору и какими-то залпами за окном.

Уже откупорив «Советское» из холодильника, разлив и поздравив друг друга, мы начали оглядываться по сторонам, обнаружив в квартире, на стенах , комодах и столах много интересных вещей. Как то: портреты писаные маслом в огромных резных рамах, изображающих военачальников в генеральской форме, изображения во весь рост, металлические блестящие модели танков, разное старинное огнестрельное оружие, кортики, сабли. И множество фотографий разбросанных в разных местах, с изображениями надгробий известных людей с Новодевичьего и иных кладбищ Москвы.

На наш вопрос, кто же он такой, наш мужичек лишь сказал поначалу, что он самый младший по званию, но самый значительный по влиянию, по сравнению со всеми его соседями в этом подъезде. Он - старлей КГБ. Он начал рассказывать о том, как выполняя миссию в одной из стран, работая садовником при посольстве, вынужден был бежать и прыгая с идущего ж/д состава, неудачно приземлился, травмировав себе ногу, и теперь последствия этого увечья принуждают его преподавать в школе «разведчиков». А имея доступ на закрытые территории кладбищ, он делает хорошие фото памятников и продает их желающим.

А обилие танков и танковых баталий там и сям, он объяснил тем, что и дед его, и отец имели очень высокое положение в армии, в танковых войсках.

Вдруг наш новый знакомый встрепенулся и взглянув на часы, объявил нам, что ждет в гости свою невесту.

Вскоре на пороге возникло прелестное существо, которая, протягивая нежнейшую руку для пожатия, нежно и негромко называла свое имя: «- Оленька».

Одного прикосновения к такому нежному созданию было достаточно, что бы весь алкоголь, выпитый за прошедшие несколько часов, моментально улетучился и голова стала ясная, но немного «не своя», настроенная тем временем на романтический лад. Телевизор старлея был в нерабочем состоянии, о чем он приносил извинения, признавшись, правда, что совсем не тоскует по вещанию на обоих каналах и прекрасно живет без всесоюзного. Но зато у него была радиола «Эстония» и какой-то единственный диск.

Мой напарник и мужичек, который был значительно старше своей «невесты», начали двигаться все медленнее и отрубились - один на высоком старинном диване, на котором всё время сидел, как-то странно выдвинув в сторону свою травмированную ногу, а второй - свалился на продолговатую кушетку в соседней комнате.

Мы же с Оленькой медленно кружились в ритме повторявшейся несколько десятков раз одной и той же песни: « Я забыл твое лицо, но забыть я не могу…»