user11716272

Паданку в этом году не убрал вовремя. Второго сентября ветер обтряс яблони так, что под каждой лег сплошной ковер - Антоновка, Мельба, что покрупнее. Убрать сразу поленился, а через неделю здравствуй, наливка. Три ведра паданки, самой плотной, без гнильцы, пошли в дело: через соковыжималку на сок, сок с сахаром - в бутыль настаиваться на самогоне в чулане, а жмых - в отдельное ведро, для компоста.

Вот с этим ведром жмыха все и вышло.

Отжимал в субботу вечером, устал - руки от соковыжималки гудели почти как от косы. Ведро с мокрым жмыхом поставил у стены курятника, с внешней стороны, подальше от компостной кучи, чтобы утром донести. Утром не сложилось - сначала баня, потом Андрей позвонил на час с Госуслугами для Оксаны, потом зарядил дождь. Ведро так и простояло два дня, крышкой я его не накрыл, а зачем, думал, жмых не сахар.

Жмых за два дня в тепле подошел сам, без моего участия. Сахар с яблочным соком бродит охотно, дрожжи из воздуха сами находят дорогу - этому еще в институте учили, крепко, как таблицу умножения. Только результат в ведре получился куда забористей обычного компота.

Во вторник утром выпускаю кур - и вижу: выгул тихий. Куры молчать не умеют, гомонят с рассвета всегда. А тут тихо, будто и нет никого.

Пошел смотреть.

Ведро лежит на боку, кто-то его завалил, жмых расползся по выгулу лужей. Рядом - Зинка. Стоит, покачивается, земля под ней будто ходуном ходит.

- Ты чего? - говорю.

Зинка посмотрела на меня, моргнула медленнее обычного и опять уставилась в лужу.

Остальные держались под стать: кто сидел боком прямо в луже, крыло раскинув, будто на ночлег устроился среди бела дня, кто ходил кругами да восьмерками и на середине влепился в кормушку, которая стоит на одном месте уже год.

Кузьма держался дольше всех - гонору у него на десятерых. Но и он решил закукарекать, начал уверенно, а закончил на полтона ниже, с запинкой, будто сам забыл, зачем начинал.

Барс со своего места у крыльца на все это смотрел, голову набок положил. К луже подошел один раз, нюхнул издали - и передумал, вернулся на крыльцо. Собака умнее курицы, тут и спорить нечего.

Людмила вышла с полотенцем в руках, глянула на выгул, потом на меня.

- Это что там у тебя?

- Жмых. Забыл вынести.

- А куры что?

- Куры гуляют, - говорю.

Людмила молчала секунд десять, потом сказала одно слово и ушла досушивать посуду. Слово повторять не буду, по интонации и так все понятно.

Собрал остатки жмыха в компост, уже под крышкой. Стадо к обеду отошло само: Зинка снова заняла место у кормушки и согнала оттуда Марусю, будто ничего и не было. Кузьма к вечеру голос вернул полностью, орал на дальнюю ворону с прежним усердием.

Яиц в тот день собрал на четыре меньше обычного. Организму, видать, было не до кладки.

Вечером Михалыч заглянул за лопатой, я рассказал. Он послушал, покурил, спросил только одно: крышку от ведра нашел? Крышку я так и не нашел, отвечаю. Он хмыкнул - значит, у Барса где-то в закромах теперь лишний трофей.

Жмых теперь в компостное ведро несу сразу, без перекуров на баню и звонки. И крышку беру в тот же заход.

Наливка, кстати, получилась хорошая. Хоть тут повезло.

Вечером иду запирать курятник - а там пусто. Ну как пусто: молодняк толкается у кормушки, десяток старших на насестах сидят, и все. Из тридцати девяти голов - хорошо если пятнадцать на месте.

Вышел во двор, поднял голову - и весь ответ на потолке из яблочных веток. На старой Антоновке расселись в два яруса: кто на развилке повыше, кто на первой ветке пониже, крылья подобрали, головы под крыло - устроились всерьез, надолго. Еще несколько на заборе между садом и двором сидят рядком, как галки на проводе, только каждая по два кило живого веса.

## [скрин: силуэты кур на ветках яблони в сумерках, снизу светит фонарик]

Кузьма в этом безобразии не участвовал ни разу. Пришел с выгула вовремя, всех, кто рядом крутился, завел в дверь и сам зашел последним. Стоит теперь внутри, на пустые насесты косится с таким видом, будто хозяин у него на подхвате.

А хозяин в это время с шестом под яблоней. Вручную снять курицу с ветки в темноте - то еще занятие. Голыми руками не дотянешься, с лестницей в саду между веток не развернешься, остается шест с крюком на конце (проволоку загнул еще прошлой осенью, для похожего случая - тогда думал, разовое). Подводишь крюк под ветку рядом с курицей, легонько толкаешь - ночью они соображают туго, слетают не глядя, куда несет. Ловишь на руки или в старый таз, который специально под деревом держу, и бегом в курятник, пока не опомнилась.

Уходило минут по сорок за вечер. Первая неделя - без разбору, сколько наловил, столько и наловил. С блокнотом посчитал за девять вечеров подряд: от двенадцати до девятнадцати голов за раз, в среднем шестнадцать. Считай, половина стада каждый вечер выбирала сад вместо своего дома.

Зачинщица - Зинка. Рябая, кучинская, характер такой, что сама Клара с ней связываться не лезет. Первая полезла на забор еще в конце августа, я тогда подумал - случайность, отбилась, замешкалась. А через три дня за ней еще четыре потянулись, потом еще семь. Курица - животное стадное: если одна нашла место и ее не согнали, остальные считают, что так можно.

Людмила спросила, чего я к ней с этим шестом цепляюсь - может, само пройдет. Само не проходит. Ночует курица на улице - для нее это лотерея: то ли куница до забора доберется, то ли утренник прихватит, то ли просто свалится спросонок и лапу подвернет. Осенью каждый год так: дни короче, а стадо к сентябрю выросло - в мае вывелось одиннадцать голов молодняка, к осени их подселили к взрослым, и на старых насестах стало тесно. Кто послабее в очереди за место, тот на ветку и уходит - там просторно и никто не толкает.

Прибавил насест вдоль дальней стены, сантиметров восемьдесят, специально для тех, кому в общей очереди не хватило. Ветки на Антоновке, что ближе к забору, спилил - с забора на дерево теперь не перескочить, высоко. Забор в том месте, где рядком сидели, обтянул сеткой по верху, метра на полтора: неудобно стало устраиваться.

Помогло не сразу. Первые два вечера после насеста и сетки все равно человек шесть на дереве куковали - привычка. С шестом снял, отнес, закрыл. На третий вечер уже трое. К пятому - одна Зинка, из принципа, видимо. Ее снимаю с той же ветки восьмой вечер подряд.

Тридцать девять голов - и теперь вечером одна лишняя минута с шестом вместо сорока. Курятник запираю в девять, шест в угол сарая - и на боковую.

Сидел вечером на веранде, чай стынет, телефон дзинькает без остановки - соседский чат ожил. Я в нем модератор, так что мимо не пройдешь. Открываю - Валера. Кинул ссылку, под ней большими буквами: МАКС убрали из магазина, версия устарела и дырявая, всем срочно удалять. Для верности три восклицательных знака.

Валеру вы по прошлым моим историям, может, помните. Сосед-дачник, у которого на все готова ссылка из интернета. Петицию подписать, датчик влажности в теплицу воткнуть, белые кроссовки в огороде не запачкать - Валера в курсе всего. В технике держит себя знатоком. А тут еще и айфон себе новый взял, так теперь и вовсе цифровой эксперт.

Стал я разбираться, чего он там не обновляется и с чего вообще паника. Оказалось, доля правды есть. Приложение из Эп Стора и правда убрали - еще в конце июня, двадцать третьего числа. Валера полез искать обновления, а их нет. Ну и решил: раз кнопки нет, значит версия протухла, как молоко за порогом срока.

А симптом у него был другой, поинтереснее. Пишет: сообщения-то приходят, я потом захожу - висят, а телефон при этом молчал, не звякнул. Вот это уже по делу: не приходят уведомления в МАКС на айфоне. Когда приложение убрали, у айфонов слетели те самые метки, через которые сервис толкает уведомления на трубку. Сообщение доходит, а телефон о нем не пикнет. Валера, понятно, сложил два и два по-своему: молчит - значит сломалось, значит удалять.

У меня-то Сяоми, андроид, мне эта беда не грозит - приложение работает как работало. Но в чате половина на айфонах, галдеж пошел. Позвонил я Андрею (сын в этих компьютерах по работе сидит), он и разложил по полкам. Никакой заразы, батя, говорит, и удалять ничего не надо.

## Как теперь этим пользоваться

Записал я себе, как вернуть уведомления в МАКСе на айфоне, чтобы соседям потом не по десять раз повторять. Способ такой: открываешь в Сафари страницу web.max.ru, жмешь «Поделиться» - «На экран Домой», заходишь под своим номером и разрешаешь уведомления. Минут пять возни от силы, и значок на столе появляется - ровно как у обычного приложения.

Штука в том, что это веб-версия. Живет она на странице сервиса и обновляется сама, на их стороне. Тебе руками обновлять нечего - ни кнопки искать, ни версию сверять. Захотели там что-то починить или добавить - починили у себя, а у тебя на экране оно уже новое. Как радио: тебе приемник не перепаивать, станция сама вещает что надо.

Вот и весь ответ на вопрос, что с ним теперь делать. Никак и не надо - оно и так всегда новое.

Отдельно сказал Валере, и вам скажу: если приложение у тебя еще стоит и работает - оставь его в покое, не удаляй сгоряча. Обратно поставить не выйдет, в магазине его теперь нет. Так что пусть висит, хлеба не просит. А ярлык веб-версии рядом поставь - и через него ходи.

Если и после этого уведомления молчат - проверь настройки на трубке: дал ли сайту право пикать да не в энергосбережении ли дело. Обычно где-то тут собака и зарыта.

Я, пока в этом ковырялся, цифру одну вычитал: к началу июля этой самой веб-версией на айфонах уже пять миллионов триста тысяч человек пользовались. Прикинул на нашу деревню в сорок с небольшим дворов - это как если бы вся округа на сто верст в каждую сторону разом на нее пересела. Так что народ этим давно пользуется, Валера тут в общей очереди. И работает эта веб-версия не только на телефоне: на компьютере в браузере тоже открывается, безо всякой установки.

Скинул я все это в чат, по-простому, по пунктам. Валера прочитал, помолчал минуты три. Потом выдал: ну так это и я знал, чего расписывать.

Конечно знал, Валера. В интернете же написано.

Обедали еще, когда за забором Михалыч заматерился так, что Барс с крыльца сорвался и залаял в ту сторону - думал, случилось что серьезное. Пошел смотреть. Стою у калитки, а сосед посреди двора, руки в боки, дверца клетки нараспашку, и там, где полчаса назад сидел кролик - пусто.

Кроликов Михалыч завел три недели назад: две самки и самец, порода советская шиншилла, крупные, серые, уши от жары развесили - со стороны прямо вислоухие. Клетки заводские, оцинкованные, купил в райцентре, поставил под навесом. Дверца на защелке простенькой, поворотной - крутанул, вроде схватывает. Держала она слабо. То ли самец боком навалился, то ли защелка люфтит с завода - этого мы так и не выяснили, а кролик уже бежал по огурцам.

Я его знаю - тяжелый, кило под пять, а бегает так, что за ним и с моими коленями не угонишься. Первые минут десять просто смотрели, куда метнется. Метался он куда попало: под теплицу, оттуда в смородину, из смородины - вдоль забора прямо к моему двору. И тут началось.

У меня куры как раз после обеда высыпали на выгул, к самой сетке. Зинка первая заметила движение в кустах - вытянула шею, замерла. Кролик выскочил на открытое, и весь выгул всполошился разом: кудахтанье, хлопанье крыльями, будто трибуна на футболе. Клара, та вообще с жердины слезла, подошла к сетке ближе - стоит, смотрит на нас с Михалычем не мигая. Мы за кроликом ныряем в кусты, промахиваемся - она квохчет громче. Пытаемся накрыть тазом - не вышло, таз в сторону откатился - квохчет еще громче, аж соседские собаки через два двора отозвались. Тридцать пять лет с курами живу, а такого концерта не помню.

Полчаса гонялись без толку, только упарились оба. Михалыч предложил взять его старую рыбацкую сеть - метра три, с грузилами по краю. Задумали так: я гоню кролика вдоль забора, Михалыч растягивает сеть поперек прохода между сараем и поленницей, единственным местом, где кролик не разворачивался. Получилось со второго раза - в первый он проскочил под сетью, потому что край не прижали к земле, и опять Зинка отозвалась так, будто мы дважды подряд ошиблись в контрольной.

Со вторым заходом кролик влетел прямо в сеть, запутался лапой, и тут уже дело техники - взял его на руки, придержал за загривок, отнес обратно в клетку. Весь заход занял часа четыре, если считать с того момента, как Барс залаял. Полдня на одного кролика. И это в огороде, где деться ему особо некуда - в чистом поле бы вообще не догнали, честно скажу.

Дверцу починили сразу же: сняли старую защелку, поставили карабин от старого поводка Барса - тот еще с советских времен в сарае валялся, металл толстый, палец не пролезет. Михалыч сказал - теперь хоть слон навались, не откроет. Я предложил заодно вторую клетку проверить - у самок защелка той же партии, тот же люфт. Проверили - да, тоже гуляла. Поставили карабин и туда.

Вывод у нас с Михалычем вышел простой: заводскую защелку на клетке проверяй так, как проверит зверь - навались боком, подергай. Поворотная, без фиксатора, она с виду держит, а крупный кролик ее плечом и открывает. Узнаешь потом, по пустой клетке. Мы теперь все три клетки так и обходим - плечом, как кролик наваливался. Карабины стоят, неделю тихо.

Куры мои после того дня к забору со стороны Михалыча ходят чаще обычного - будто ждут повторения программы. Зинка, по крайней мере, точно ждет. А Михалыч теперь, проходя мимо моего курятника, здоровается с ней первой - говорит, заслужила.

В субботу к семи утра у Оксаны во дворе гудела горелка под баком. Литров пятьдесят воды, рядом столы из досок и корыто под перо. Роли разобрали сразу: Оксана колет и подает, Леха на ведрах и кипятке, Настя с двойняшками на пеньках и корыте. Мне достался бак с палкой. Михалыч при машине, а нас на конвейере пятеро.

Двадцать уток. Мулардов она в этом году взяла больше обычного, и подошел срок.

Позвали накануне вечером. Своих я не бью: несушки, мясной птицы не держал ни разу. Но руки есть, а Михалыч обещал привезти машину.

Привез. Вдвоем вынимали из багажника бочку на ножках. Пятьдесят пять килограммов - чувствуется каждым позвонком.

- Тебе-то она зачем? У тебя птицы отродясь не было.

- Втроем скидывались, - отдышался Михалыч. - Ходит теперь по дворам, к осени отобьется.

Перосъемная машина НТ-600. Барабан шестьсот миллиметров, снизу вращающийся диск. По стенке и по диску торчат перосъемные пальцы резиновые, штук полтораста, похожи на обрезки шланга. Сбоку патрубок: вода идет внутрь на ходу и гонит перо в желоб.

Сперва смотрели на Стимул - перосъемная машина Стимул стоит тысяч восемнадцать, почти втрое дешевле, загрузка шесть с половиной кило.

- По курам-то хватит с запасом, - сказал я тогда.

- А утка широкая. Ей в тесном барабане развернуться негде.

Взял эту, сорок семь тысяч с небольшим, в IncubOnline.

В прошлом году ощипывали руками. Одна утка - минут сорок. Двадцать штук на троих - два вечера подряд и спина колом.

Первую утку мы загубили. Вода стояла почти кипяток, мерить нечем - грели на глаз. Ошпарили, я посадил ее в барабан, и через десять секунд с грудки поехала кожа.

- Сварили, - Михалыч выключил машину. - На суп пойдет. Термометр у кого есть?

Термометра во дворе не нашлось, Михалыч сходил за своим и опустил в бак.

- Семьдесят два. И палкой ворочать, пока лежит, иначе горячее под перо не пройдет.

Дальше пошло по-человечески: полторы минуты в баке и все время палкой. Утиное перо сидит крепче куриного, пух вода берет неохотно. Готовность ловил у хвоста: дернул перо, идет без усилия - вынимай.

Одну упустил. Заговорился, горелку не подкрутил, бак просел до шестидесяти пяти, а перо дергать поленился. Барабан вернул ее почти в перьях.

- Палку держи, - сказал Михалыч. - Градус сам себя не постоит.

Тридцать пять лет по хозяйствам, а стою у бака и градус проворонил. Ошпаривали заново.

К девяти нащупали ритм. Утка в барабан, кнопка, вода из шланга - тридцать-сорок секунд, и выходит почти голая: на крыльях маховые, по спине пеньки, пух местами. Минуты две-три руками, и тушка готова.

Пеньки я выбирал сам, пока Настя не забрала тушку из-под рук. Я еще щурюсь и вожу пальцем против пера, а у нее уже чисто. Меня вернули к баку.

- В бумажке она перосъемная машина для уток и гусей, - Михалыч похлопал барабан. - Гусь влезет, только впритык.

Тимке четыре, он все утро вставал на цыпочки у края. Оксана снимала его пятый раз.

- Руку туда сунешь - без руки останешься. Мне тебя потом в ведре носить?

Тимка набычился и заревел. Михалыч выдал ему пустое ведро.

- Пальцы будут вылетать. Которые вылетят - твои.

Первый ушел на четвертой утке. Ставится изнутри, мокрая резина в сухое гнездо не идет - мылил и дожимал плоскогубцами. Рублей по тридцать за штуку, пакет на двадцать - шестьсот. Пропустишь один - по этому боку останется неощипанная полоса: курицу дважды прогоняли, пока я не залез внутрь и не нашел пустое гнездо.

Четыре Оксаниных курицы, которые нестись бросили, оставили на конец. Воду сбили до шестидесяти пяти, выдержка секунд тридцать, перо слезло само.

- Ей курица как семечка, - Михалыч заглянул под крышку. - В паспорте двести пятьдесят-триста килограммов в час по курам. Перосъемная машина для кур и вдвое проще бывает, только утку в нее не запихнешь.

- Цифры-то заводские, - говорю. - А перосъемная машина для дома у всех упирается в бак. Пока он греется, барабан стоит.

К полудню стали держать в баке сразу две, и очередь пошла ровно.

Вода летит во все стороны: двор к концу стоял болотом, двойняшки от корыта были в пуху по уши. И машину полчаса моешь ершиком - перо набивается под диск и через сутки пахнет на весь двор.

Ощипом день не кончается. Каждую опалить, выпотрошить, обмыть - тут машина стоит, а мы с Оксаной и Лехой сидим над тазами. Двадцать уток и четыре курицы - часов шесть от первого бака до последней тушки. Руками вышло бы два дня. Устал больше всех Леха: ведра в машину не переложишь.

Оксана вынесла чайник и утку в пакете.

- Твоя.

- За что?

- За кручение.

У калитки меня догнал Тимка с ведром. Шесть пальцев, ни одного не потерял.

- В следующий раз десять наберу.

Стою у сетки, сыплю зерно. Рядом Алиса - пять лет, приехали с Андреем, и от выгула ее второй час не увести.

- Дед, вон та - Ватрушка.

Показывает на рыжую, круглую, деловую.

- Это двадцать вторая.

- Ватрушка. Ватрушка. Ватрушка, иди сюда.

Спорить с человеком, который мне по пояс, я умею плохо. Особенно когда он повторяет свое тоном, каким на планерке докладывают о выполнении плана.

К вечеру первого дня имена были почти у всех тридцати девяти голов. Я думал, она их сочиняет на ходу и завтра забудет. Утром вышли - не забыла. И не перепутала.

Две рыжих, которые всегда ходят рядом, стали сестричками: Ляля и Люля.

- А между собой ты их как отличаешь?

- Ляля всегда первая идет.

Я проверил. Первая шла Ляля. Потом проверил без Алисы. Опять Ляля.

Часть молодняка она крестила еще весной по видеосвязи - те имена остались, только Косолапик давно не косолапит, его перекрестили.

- А Петрович где?

- Петрович теперь петух. Второй, младший.

Это она весной цыпленка моим именем назвала, из девятнадцатого яйца. Шустрее всех был - вот и дошустрился до петуха.

Светлая молодка стала Снежком, серая в крапину - Тучкой, а одна ходит подскоком, будто ей жестко наступать, - эта Пружинка. Я спросил, почему Пружинка, а не Скакалка. Ответа не получил, зато узнал, что Люля вчера села в лужу.

Тем же вечером я стоял у сетки с блокнотом и искал девятую молодку. Из весеннего вывода одиннадцать голов, двое оказались петушками, вот и молодок девять - у меня счет на этом месте каждый раз спотыкается. Примету ее помню наизусть, а какая она из себя - нет. Вожу глазами по выгулу, лезу в блокнот, опять вожу глазами. Блокнот я веду еще с работы и до этой недели считал, что нормально веду.

- Дед, ты чего?

- Считаю.

Алиса постояла рядом, посмотрела на птицу и ушла к Барсу.

Я эти корпуса видел, когда по обмену возили: там птицу считают корпусами, отчет идет средним по клетке. А во дворе у меня столько, сколько во двор помещается, и тут средний врет прямо в лицо. Просело по яйцу - покажет, что просело стадо. А сидят на насесте две конкретные, которые вторую неделю не несутся, и это размазано по всем головам. Молодки как раз начинают, мне надо знать поштучно, какая начала, а какая тянет.

На второй день дошло до Зинки. Зинка кучинская, пятый год живет - держим за характер, яйцо от нее давно через раз. Знают ее в доме по тому, что ее вечно нет во дворе: ушла, ищи. За все эти годы я это в одно слово не сложил.

- Ее зовут Побегайка, - говорит Алиса. - Она все время уходит.

- Ее зовут Зинка.

- Раньше звали.

Крыть было нечем. Зинка - это из блокнота.

- А Кузьму ты как назовешь?

- Никак. Кузьма и есть Кузьма.

- Он Самый Главный.

Так у меня в хозяйстве появился титул. Кузьма, Самый Главный. Он, зараза, будто в курсе - ходит соответственно.

Сдался я на третий день, и свидетель нашелся. Пришел Михалыч, стоим у выгула, говорим про водопровод. Мимо идет рыжая, круглая, деловая.

- Ватрушка, - говорю, - отойди с дороги.

Михалыч посмотрел на курицу. Потом на меня. Молчит.

- Внучка переименовала, - объясняю. - На неделю приехала.

- Ага, - говорит Михалыч. - На неделю.

Вечером Людмила поставила чай и сказала, не оборачиваясь:

- Ты сегодня три раза Побегайкой назвал. И один раз Пружинкой.

- Оговорился.

- Ты вчера так же оговаривался.

На этом принципиальную позицию я свернул.

А в пятницу Алиса пришла с выгула и сказала, что Пружинка второй день не прыгает.

Я пошел смотреть. Пружинку я и сам узнавал через весь двор - по этому подскоку. А тут она стояла у стенки, переминалась и берегла правую. Поймал, перевернул, глянул подошву - на подушечке ссадина и под ней припухло. Наступила на что-то, я потом нашел у сарая обрезок проволоки. Промыл, помазал, отсадил на несколько дней в старый брудер, тот самый ящик из отцовского гусиного садка.

Пока держал ее в руках, разглядел и другое. Зоб пустоватый, а к кормушке она подошла последней и встала с краю. Ее оттуда двигают, и двигали, похоже, не первый день. Раньше я смотрел на кормушку в целом и птицу у кормушки пропускал.

И успел я ровно потому, что мне про нее сказали словами: «Пружинка не прыгает». Пятилетний человек заметил на второй день, потому что у птицы было имя, а у имени - примета внутри. Я бы эту лапу увидел, когда она уже лежала бы в углу, и возился бы неделю вместо трех дней.

Собирались на три недели, а вышла неделя - у Маши сдвинулся отпуск, забрали раньше. Дом стал тихий, Барс два дня лежал у калитки.

В понедельник я взял блокнот и дописал к номерам имена. Кузьму записал с титулом, чтоб не путаться.

Номера остались на месте. Только смотрю я теперь уже не в них.