заблудившиеся сущности зачастую не могут встретиться и быть вместе, а если и могут, то не могут, потому что каждый заблуждается по-своему, каждый блуждает со своими грибочками, листичками и яблочками на спине; в то время как простые пучки смысла обретают друг друга на раз, раз, раз —
пишу это здесь, чтобы просто написать, чтобы белые чернила night mode закончились как можно быстрее — вспоминая исцеленную набережную города по имени Минск, расчерченного на кривые линии почерка, как выгнутые цирковым силачом прутья клетки для недвумерного Льва —
бесспорная вдохновляющая сила — вхождение в пространство литературных размышлений, созидательного становления, катексиса самадхи (как входят нас лекции Мамардашвили: мы не обязаны были никакого четкого текста вынести апостериори — нас ввергали в философствования, встречу с самими собой мыслящими. А не перекладывали красивые камушки с гальки у правой ноги к гальке у левой)
я проживаю жизнь ностальгической красоты, и одновременно меня плющит от скуки (I'm bored), среди красных воздушных шаров, повисших в небе; так и в литпроцессе: я чувствую себя маленькой девочкой, что силится растормошить дремлющего на диване после работы и калорийного ужина отца —
почему-то лирика — единственная власть, доступная мне; я мечтаю о том, чтобы голова каждой девушки была забита моими строчками, словами-имени-меня; чтобы люди не учили мои стихи — большие тексты уже сами всех знают назубок — будучи напитаны их энергией и слабостью (я их написал и напитал)
важно напоминать себе, что настоящая литература — в отличие от вульгарных романов (коими растляются бовари- сознания) — абсолютно бесполезна, и эта бесполезность и есть эссенциальная ее особенность — каждый наделяет ее в зависимости от своего масштаба уникальной значимостью и смыслообразующестью, пучком (-ами) своего бытия; чем книга больше, тем больше пучков ее вместимость —
а все, что я получил в рамках литературной карьеры, случилось только потому, что я иду далеко не самыми очевидными тропами лес- процессу, постоянно выворачивая из него из-за неотъемлимого любопытства (которое, как ни странно, всегда меня спасало в том числе и в не самых на то подходящим ситуациях) —так и Москва, я ... тебя начиналась как вполне приличный роман, только чтобы к пятому году само-написания свалиться в дикопись, дикопись (после коей я не буду писать как прежде, субверсия боли)
мое писать всегда сталкивалось с другого рода поступками, объектами, людьми, коллапсировало с ними и трусливо забивалось в конуру, убиралось восвояси — почти никто в моей жизни не понимает, что это не просто модальность бытия, приятное хобби или профессиональная амбиция — это вопрос жизни и смерти;
видеть и чувствовать немного больше других может показаться выгоднее, чем на самом деле; наша главная задача сталкиваться с другого рода поступками, объектами, людьми и не убегать от них, а лаокоон- взаимодействовать, освещая (-сь), а также наполнять, меняя освещение неона над; однако нельзя забывать, что это прежде всего свет, пыль на зеркале пленников чужих словесных конструкций — ибо правду невозможно рассказать, ее можно только воплощать —
три года назад я писал об отсутствии привязанностей и к нему стремлению; последние три месяца только в данных привязанностях и утопал, рыдая, как в тоске отомо осенью олень, где от "don't waste your time reading this" к "passing through the sky, a bird leaves no track" расстояние — paul's Lizzy
я всего лишь инструмент в руках пространства-времени
