russiandino

Что и говорить, издалека Анжела выглядела по-царски. Золотистые локоны, багряное платье, белый топ. Но было в этом великолепии столько нарочитого кокетства, что меня безудержно воротило от одного её вида. В который раз я отвернулся, стараясь смотреть на что-то другое: яркую синь неба, тёмную зелень лип, приглушённые цвета фасадов зданий, порхающих над асфальтом голубей и снующих по мостовой серых прохожих. Прохожих одноцветных, невзрачных как голуби и уж точно не таких одиозных, как Анжела. Но раз за разом я, не желая того, взглядом соскальзывал на её вызывающе нарядную фигуру и кричащую косметику. В народе это, кажется, называется «боевой раскрас». Испокон веков Евины дщери самыми яркими цветами расписывают себя, когда выходят на тропу любви. И это не просто ритуальный грим, нет. Именно для Анжелы он жизненно необходим, ибо Анжела была внушительно не молода. А если совсем честно, Анж — старая вешалка.

Я, честно говоря, даже и не знаю, сколько ей в действительности лет. Но то, что она практически ровесница Древнего Рима, не вызывает сомнений. Гляньте! Вот и солнце играет на её фарфоровых скулах неестественно-розового цвета, похожих на бока чайного сервиза. А какой слой тонального крема или пудры (не знаю точно, чем бабы драпируют свои лица в стремлении удержать возраст) наложен поверх её пергаментной кожи в тонкой паутине морщин, что, кажется, проведи ей по роже пальцем — останется борозда. Умелая бюджетная пластика тоже надёжно загримирована алой губной помадой, такой сочной, что с мостовой, откуда я за ней наблюдаю, рот кажется живущим отдельно от лица существом. Откормленной раздувшейся бабочкой. Гладенький подбородок блестит не хуже щёк, но индюшачья кожа шеи выдаёт почтенный возраст. У женщин главный враг — шея и кисти рук. Они, как дата в паспорте, предают свою хозяйку. Хотя кисти у неё красивые, врать не буду. Пальцы точёные, тонкие, суставчатые, все унизаны кольцами такого размера, что цыганка не прошла бы мимо, не цыкнув языком. Это её отличительный признак — дорогая и внушительная бижутерия. Перстни, кольца, цепочки, серьги и крестики. Рыжие крестики на шее, в ушах — везде. Всё из золота, всё блестит и слепит! В довесок к декорирующей косметике. Казалось, что первого достаточно, но возраст не любит простоты и маскируется всеми доступными средствами.

Оп! Глянула на меня. Интересно: узнала, нет? Так машет своими ресницами-трамплинами, что способна разогнать лёгкие перистые облака на весеннем небе. Нет, не узнала. Равнодушно скользнула и отвернула размалёванное лицо. Да и как меня сейчас узнать: борода отросла гуще и длиннее, шапка скрывает волосы, безразмерная куртка, обмотки. Не тот писаный красавец, что остался в её памяти, хотя память у неё короткая. А я-то её знаю, и знаю давно, не понаслышке. Да и кто тут не знает Анжелу? Странный вопрос. Даже те, кто не пользовался её услугами, — и те в курсе, чем живёт моя красавица. Анжела занимается благотворительностью. Нет, правда, а как ещё назвать её деятельность, кроме как почти что безвозмездной помощью простым смертным? Пусть злые языки утверждают: мол, Анжела торгует собой. Что никто так навязчиво и так нахально не предлагал себя публике, как она. Что Анжела не кто иная, как обычная проститутка. И не Анжела она вовсе, а Мария Петровна. Только фамилию я подзабыл: не то Давыдова, не то Давидова.

Да и бог с ней, с фамилией, я с определением не согласен! Нет, не обычная она путана, к чему такая пошлая дефиниция? Анжела хоть и выглядит довольно кринжово и смешно в своих ярких панельных шмотках, но баба при деньгах. Разве не помогала она детским приютам конфетами, разве не состоит в общественных благотворительных организациях куратором меценатов, разве не входит в семейные советы в качестве консультанта по вопросам морали и этики? Да и это не главное. Главное — широкая душа. Или что там у неё. Душа, конечно! Как есть душа. Нет того, кому бы она отказала. Не встречал я таких. Разве что другим путанам. И то подойдёт, подмигнёт, ласковое слово скажет. Утешит и предложит тепла и любви. Вот какая! А самое интересное — что в широте души своей совершенно не разбирает, кто перед ней. И не делает больших исключений. Что студент ей накопленную стипендию сулит, что офисный сисадмин с премией к ней закатится, что чиновник в сауну зовёт — ко всем едет, никем не брезгует. Всем поровну отсыпает. Не хочешь, а купишь её ласку да заботу. Мало кто так торгует собой, как Анжела, — важно, но настойчиво, зная себе цену. Везде, где это возможно: в кафе и театрах, на бульварах и в переулках, в вузах и тюрьмах, больницах и на коммерческих форумах. На последних особенно. Везде и всегда она в форме, улыбчива и принимаема. И, следуя трендам, пробралась-таки в интернет и завела себе страничку. В общем, атаку ведёт Анж по всем направлениям, ничего не стесняется.

Чёрт, ногу отлежал — затекла. Вчера был ливень, и в парке, где я обычно сижу, мокро, стоят лужи. Хождением по воде в этот век никого не вдохновишь, только простуду подхватишь. Приходится на мостовой на сухом граните пристроиться в уголке. Да чёрт с ним, с комфортом, хоть на Анжелку полюбуюсь. Я и сам бывал её клиентом. Да! По молодости как-то забрёл я в один шалман. Грустно было. Что в таком возрасте у человека? Одни крайности. Либо друзья, либо враги, либо чёрное, либо белое. Максимализм и пустая рефлексия над миром и собой. Бабы, опять же… если красавица — или замужем, или не приступишься, или такая курва, прости Господи, что и близко подпускать не захочешь. Познакомился я тогда с Анжелой. И познал её. А она молодец: приласкала, утешила. По макушке долго гладила, слова правильные шептала. Я сдуру чуть не влюбился! Женюсь, думаю, до чего баба хороша, не такая, как все. Хорошо хоть забухал с корешами из палестинской миссии, — пронесло. Без брачных уз и терзаний обошлось. Теперь-то я понимаю, что она ко всем такая, всех заключает в объятия и душит блаженством. И не виню её в том: природа это её, характер. И деньги нужны, чего греха таить. Вот и торгует собой, но с душой и рвением. Бабка её, кажется, была еврейка… но не факт.

Ох ты, божечки! Спасибо тебе, добрая женщина, спасибо за сотку и хот-дог! Да хранит тебя Господь! Но я бы тебе не советовал увлекаться фастфудом. Во-первых, видела бы ты, кто их делает, а во-вторых… не моё дело, но корма у тебя, что можно лет сорок жить в пустыне без припасов. Вон и муж твой, с плешью и в полосатом поло, застиранный какой-то весь, пыльный, и то взглядом по Анжеле полоснул. А ты заметила, одёрнула его глазами и остановилась, щёки надула, готовясь что-то сказать. Думаю, даже сложила у себя в голове праведно-гневное возмущение: гляньте, граждане, что у нас делается, шлюхи ноги свои, что твои кегли, по панели переставляют средь бела дня как хотят! И это в то время, когда наша страна, не щадя сил, бьётся за семейные ценности с мировыми содомитами. Развращают мужчин и наносят урон традициям и браку. Взять её!

Но ты закрыла рот, фыркнула демонстративно громко и пошла себе дальше со своим плешивцем. Ничего не стала говорить. И правильно поступила, сама того не ведая. Ибо кто, как не Анжела и её коллеги, стоит на страже семьи и брака? Кто ещё предохраняет ваших мужей от назойливого желания завести себе любовницу и делегировать ей часть супружеского долга и семейного бюджета на постоянной основе? Кто купирует саму возможность его ухода из постылой семьи, куда он вляпался по молодости, а теперь повязан с тобой детьми и ипотекой? Ну сходит он к Анжеле раз в полгода, ну выплеснет свои мужские активы по базовому лимиту, отдохнёт, расчешет самолюбие, обновится. А может, так случится, что сам испугается содеянного и прибежит к тебе обратно под юбку признаваться в любви и верности. А ты будешь гадать, чего это он так расшаркивается? Выпил, что ли…

Не бойся ты путан, глупая! Сама купи билет бедолаге на это колесо обозрения — пусть прокатится раз в год, поглазеет, подышит ветром и обратно на надёжную землю, где не качает и можно уверенно стоять на ногах. Только пусть пристёгивается — мало ли. Бойся не камелий, гурий и прочих гетер сферы услужливой и тарифицированной любви — это специи твоего постного брака. Бойся дружеских застолий, корпоративов и соседей. Я никогда не боялся первых. А вот вторые… но всё, молчу, не о том хотел сказать.

Вы, блюстители чистоты и морали, хоть обфыркайтесь, негодуя над вызывающим поведением нашей Анжелы, — никуда она с панели не денется. И не потому, что спрос на её дряблые прелести огромен, скорее наоборот. Спрос-то есть, хоть невелик, но стабилен. Клиент в основном постоянный, и денежки у Анж водятся. А чего бы им не водиться? Деятельность её не контролируется сборщиками податей. И конечно же, Анжела пользуется известным покровительством. А как ещё? Иначе позволили бы ей мозолить глаза честным людям и вешаться на шею каждому встречному-поперечному? То-то!

Гуль-гуль-гуль! Идите, бестии крылатые, поклюйте крошек хлеба моего. Не смотрите на котов, они на солнце щурятся, ждут, когда я им кину рыбных обрезков, что мне в магазине отсыпали, — всем достанется, не торопитесь. Всех накормлю, особенно тех, кто не просит.

Так, о чём я? Ах, Анжела… вон уже с кем-то весело болтает, глазами постреливает, фигурой играет. Но нет — это не клиент. Клерк какой-то банковский. Может, Анж у него кредитуется, чёрт её знает. Но разговор деловой, несмотря на все её профессиональные ужимки. Увы, иное поведение ей неведомо: стаж.

Помните, я говорил про то, что не стоять тут Анжеле, не будь у неё надёжной крыши? Сидела бы себе на третьесортном сайте, и ходили бы к ней только местные маргиналы по воскресеньям. Так кто же эта крыша? Да всем она известна, и вот вам крест — никого не удивляет. О! Видите? Вон из-за магазина как раз она и вынырнула с рёвом на чёрном «мерине». Сам начальник УУП, старший участковый Владимир Михайлович Спасский. С дружественным визитом на подшефную территорию завалился. Без официальной проверки, так, по-семейному. Очень представительный и влиятельный мужчина. В звании вроде бы подполковник, но в форме ни разу его не видел. Ходит хоть и в гражданском, словно опер, и ведёт себя важно, как и положено городовому. Вон, вылез наконец-то из машины, оглядывается. Он, в отличие от Анжелы, косметикой, конечно же, не пользуется и ботокс себе колоть не даст — не принято в его кругах харю себе омолаживать. Но всё равно рожа на солнце отливает достатком и витаминами, как медная табличка на двери — «Без стука не входить!». Только глазки маленькие, шустрые и красноватые, как у хомячка, говорят, что покой ему даже сниться перестал. Вылез, хлопнул дверью, ревниво оглядел зевак, осмотрелся и, решив, что приличия соблюдены, вразвалочку пошёл в сторону Анжелы. Меня всегда поражает в начальниках эта их полуматросская-полубандитская походка, будто они в семейных трусах вышагивают по собственной квартире, а не по местам присутствия. Демонстрация довольно сомнительной доминантности. Опля! Он уже замечен бизнес-планктоном, и вот из окошек магазинов и кофеен влюблённо глядят услужливые лица хозяев на грозную поступь альфа-участкового.

Анжела при виде опекуна разлепила губы в приветственной улыбке так, что меня резанул по глазам блеск вставной керамики. Они встретились на деловой дистанции и принялись ворковать не хуже голубей, только без ритуальных танцев обольщения: вроде бы старые друзья, но социальной пропасти между ними хоть и не видно, да её никто не отменял.

Благодаря Владимиру Михайловичу Анжелу опекают, дают спокойно вести свой бизнесок, много за место под красным фонарём не берут. И даже вступились как-то за поруганную честь Анж, когда какому-то хаму-материалисту вздумалось на благотворительном вечере назвать вещи своими именами. То есть собрание меценатов — борделем, а Анжелу соответственно — шлюхой. Был страшный скандал! Все присутствующие, помнится, жутко оскорбились не на жизнь, а на смерть. На правдоруба тогда напустились, написали донос, завели административное дело, присудили штраф, обязали извиниться публично за оскорбление и пригрозили уголовным при рецидиве. И вроде бы даже побили тайком. Анжела, правда, потом пеклась о судьбе страдальца, но только после того, как штраф был уплачен.

Участковый пригласил Анжелу в кафе напротив, и там, за витриной, они сели за стойку с видом на улицу. Прямо напротив меня. Мне хорошо были видны их фигуры — тучная, словно мешок картошки, участкового и кукольно-блестящая Анжелы. Она непринуждённо щебетала, размахивая в такт словам своими позолоченными пальцами, а он редко кивал, вставляя порой слова, чтобы беседа не съехала в монолог. Хотя, мне кажется, Анжеле всё равно, с кем тереть. Её непрекращающаяся елейная речь журчит ручьём, и абсолютно не важно, слушают её или нет: она одинаково самозабвенно ездит по ушам любому собеседнику.

Вот они отпили кофе, съели по какой-то то ли пышке, то ли круассану (мне отсюда плохо видно, чем кормят друг друга власть и бизнес) и, видимо, вдоволь насладившись беседой, разошлись. Анжела вернулась на исходную позицию на брусчатке, а шеф всея участковых двинулся дальше, пытливо оглядывая новшества знакомых заведений и, видимо, прикидывая, пожелать владельцам процветания прямо сейчас или свериться для начала с налоговой.

Анжела расцвела, как пион поутру. Она принялась грациозно вышагивать, словно болотная цапля, и набрасываться на прохожих с ещё большим энтузиазмом, как на зазевавшихся лягушек. Мне-то была понятна причина её приподнятого настроения. Тебя, Анжела, начальство потрепало по фарфоровой щёчке, угостило густым кофейком и пообещало и дальнейшее сотрудничество. И я понимаю её заблуждение. Она считает, что практически уселась в машину с мигалками. Что её пригласили за семейный стол, подали тарелку и разрешили выражать свои несложные мысли и мудрёные прихоти наравне со всеми. Посмотрите, как в её жестах, до того суетливых и порывистых, появилась пластичная небрежность, величие собравшейся в полёт дворовой птицы. Она, милая, искренне считает, что её оберегает дружеская рука? Столько лет в бизнесе, и такая младенческая наивность!

Но это, увы, не дружба, моя бедная Анжела. И действительная твоя функция, функция всамделишная, такая же древняя, как и профессия, которой ты посвятила всю себя без остатка. И ты это знаешь, только считаешь прикладным основное, глупенькая моя овечка. Дело в том, что Анжела, осваиваясь на своём поприще, производит культурно-материальный обмен. Проще говоря, всё, что было произнесено в сумраке её алькова — стыдные тайны, признания, откровения и россказни, — абсолютно всё попадает на стол к Спасскому В. М., а тот уже… дальше я и думать не хочу, какими маршрутами движутся судьбы Анжелиных говорунов. Стынет мысль.

Порой, видимо, в благодарность за полученную информацию, она награждает кого-нибудь из доверчивых клиентов бактериями срамной, но пустяковой болезни. И вот они, горемычные, плетутся в местную клинику по лечению и профилактике «модных» болезней, ниспосланных проказницей Венерой. Вот, кстати, тут неподалёку голубенькое зданьице. Я там не был, Бог как-то миловал, но слышал от заслуживающих доверие бродяг, что главным врачом там трудится в поте лица некая Спасская Эльвира. Ох, чую я, что не однофамилица она городовому, а жена! Невероятное совпадение интересов! Я немало дивлюсь сообразительности старой кокетки Анж, она извлекает прибыль даже из побочных результатов своего труда: поставлять одной рукой мужу информацию, а жене — пациентов. И в этом полном любви и возможностей треугольнике счастливы все, кроме тех бедолаг, кто, поверив Анжеле, попал или на карандаш к мужу, или в регистратуру к жене.

А я ведь помню её, когда она была гораздо моложе. Когда только появилась на нашей улице. Анж была тогда немного робка, но ласкова, говорила много. Клиента искала, потупив свой девичий взор. Что это было за время! Одевалась она куда как скромнее, но дружить с околотком начала уже тогда. Благо я ей ничего не выбалтывал по юности. Да и что мне было рассказать? А один чёрт — живу на мостовой. Ну всё, пора вставать и тащиться потихоньку в парк Несмелых Героев занимать лавочку: ночевать где-то надо.

Наконец-то! Время, пока я сидел и вспоминал знакомство с Анжелой, не прошло даром. К обочине мягко подрулила белая иномарка, и оттуда вышел блистающий, как конферансье, мужчина с тонкими усиками. Он перебежал дорогу и долго увивался вокруг моей старой знакомой. Он кружил пируэты, сверкал туфлями и касался пальцами её талии, указывал рукой то на небеса, то на часы. Мне был ясен этот манёвр: Анжела не терпела предложений в лоб. Всё должно было быть завуалировано, приглашение следовало делать полунамёками и вести себя учтиво. Только тогда она таяла быстрее восковой свечи. О деньгах в открытую никто не говорил, но тарифы знали все. Наконец ритуал ухаживаний подошёл к концу. Кавалер (он мне напоминал какого-то телеведущего) взял Анжелу под локоть, та томно закатила глаза, и они, перейдя улицу, подошли к машине нового клиента. Он услужливо открыл даме дверь, уселся и обратился к Анжеле хорошо поставленным голосом:

— Согрешим, милая?

— Греши, плати и кайся. Поехали.

— Но хочу, чтобы ты знала: я не люблю предохраняться. А ты?

— От истинной любви не уберечься, — ответила Анжела таким приторным голосом, что мне захотелось пить.

Водитель завёл авто и включил радио. Из открытых окон донеслись шум помех и музыкальная какофония. Кавалер с лицом и руками престидижитатора покрутил настройки, и радиола выдала обрывок чьей-то речи:

«…и спасибо за чудесную лекцию по истории Русской православной церкви, уважаемый Николай Алексеевич. Дорогие радиослушатели, мы будем рады продолжить после небольшого рекламного блока».

Почувствовав неловкость, кавалер крутанул ручку поиска ещё раз — раздались пульсирующие басы танцевального трека, и машина, взревев, сорвалась с места, окутав меня сизым вонючим облаком.

Я откашлялся и проводил их взглядом. Помнится мне, зависал я как-то на Лисьей горе в Битцевском парке с двумя бродягами. И был у нас спор: существует ли вечная любовь, истинная, абсолютная. Один, мрачный такой тип, начал говорить, что, мол, не могут электрические импульсы бомбить без устали гормонами мозг человеческий и у всего есть ресурс. Что не верит он в эту чушь и придумали её поэты, чтоб было о чём писать. Какое-то страшное занудство, ей-богу. А второй сказал, что это тавтология, и всякая любовь истинная, это её основное качество. И конечно же, она вечна, просто в тепло луча её света попадают разные предметы. Что-то надолго, что-то мимолётно, и их выбор не зависит от того, кто держит в руках этот источник света. Объект и субъект изменчивы, говорил тот бродяга, любовь же — нет. И потому не надо париться по этому поводу вообще ни разу. Мне так понравились его слова, что я ему сказал тогда: «Верно базарю, братан, сегодня же будешь рядом со мной на одном флэту у моего бати на Пречистенке. Есть там одна баба… проверишь, в общем, свою теорию вечного света».

И что бы вы думали? Познакомились они, поначалу не сдружились, но после увидели друг в друге что-то яркое, своё. Засветились, полюбили, притёрлись. Мечты, планы опять же. Взаимоуважение и жертвенность. И тихое незаметное счастье. До меня доносится, что не устали они друг от друга до сих пор. Я, конечно, не бог весть какой знаток рода человеческого, но эту пару я бы встроил в палату мер и весов истинной любви.

Но смотрю я печальными слезящимися глазами вслед удаляющемуся экипажу с вором и шлюхой, вспоминаю их слова и постигаю, что куплена сия палата громогласными анжелами, и взвешивают там и измеряют всех именно они. Пока не пришло время взвешивать и измерять их. В горле аж запершило от их смрада и заявлений. Темнеет. Надо идти искать пятно света, чтоб согреться.

Редактор: Александра Яковлева

Корректор: Вера Вересиянова

Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.

Несмотря на сорок лет жизни, Лелюков совершенно не знал, как себя следует вести с уродами. Не знал, о чём с ними можно говорить и нужно ли говорить вообще.

И вот, однако же, эти самые уроды были прямо здесь — за его дверью. Более того, пригласил их сюда сам Лелюков. А значит, как ни крути, дверь уродам он должен был открыть. И Лелюков это прекрасно понимал.

* * *

В детстве, лет до семи, родители не разрешали Лелюкову смотреть на уродов.

«Славик, закрой глаза! — говорили они каждый раз, когда уроды оказывались где-нибудь поблизости. — Здесь уроды! Не нужно на них смотреть!»

И маленький Лелюков послушно закрывал глаза. На самом деле ему не было страшно, но даже в таком юном возрасте он понимал, что смотреть на уродов действительно как бы незачем. Достаточно было знать, что они существуют, что их вокруг не так уж и мало, что все они страшные, но в большинстве своём совершенно безобидные.

Чуть позже, когда Лелюков пошёл в школу, отец начал потихоньку разрешать ему посматривать на уродов. Издалека, краем глаза и недолго.

«Это жизнь, — отвечал он на возражения матери, которая считала, что так рано на уродов смотреть не следует. — Пусть потихоньку привыкает!»

Ну а где-то годам к десяти смотреть на уродов Лелюкову разрешила и мать.

«Только не увлекайся!» — предупредила она Лелюкова, ласково погладив его рыжую шевелюру и нежно поцеловав в лоб.

Несмотря на обретённую свободу взглядов, Лелюков не испытывал особого желания смотреть на уродов. И даже значительно позже, уже будучи подростком и постигая в одном из ПТУ основы гидравлики сельскохозяйственной техники, он изучал курс уродоведения настолько поверхностно, насколько это допускалось минимальным пропускным баллом, а самих уродов по-прежнему предпочитал обходить стороной.

Ну а потом… Потом была самая обычная жизнь, со всеми её заботами, радостями, первой любовью, женитьбой, разочарованиями, взаимными упрёками, громким разводом, возвратом в родительскую двушку, ну и всё с теми же уродами, которые попадались на глаза всё чаще и чаще, вынуждая Лелюкова всё чаще эти самые глаза закрывать.

Что Лелюков и делал вплоть до самого недавнего времени.

* * *

Самое недавнее время началось сразу же после того, как однажды за ужином мать с нескрываемым упрёком спросила отца:

— Ну что, наразрешался Славику смотреть на уродов с семи лет?!

— А что такого? — насторожился отец.

— Испугал ребёнка. Неужели не видишь — он до сих пор на уродов не смотрит!

— Как это не смотрит?! Смотрит! Слава, ты на уродов смотришь?

— Смотрю, — спокойно ответил Лелюков.

— Как же, смотришь, — вздохнула мать. — Всю жизнь их стороной обходишь.

— Не самая плохая идея, между прочим, — попытался отшутиться отец, но его шутка не произвела ожидаемого впечатления.

— Ты что это говоришь, пень старый?! — взорвалась мать. — Это тебе от уродов на расстоянии держаться можно — возраст, как-никак, пенсия. А Славику как дальше жить?!

— Да всё в порядке, мам, — снова попытался вмешаться Лелюков, но мать уже было не остановить.

— А ты не встревай! Кругом уроды эти! И закрывать глаза на них нельзя! А ты...

Мать заплакала, отец с мрачным видом снова погрузился в газетные отчёты о ходе уборочной, хотя, кажется, расстраивал его вовсе не низкий темп намолота зернобобовых.

* * *

Всю ночь Лелюков провёл без сна, а под утро решил обсудить своё отношение к уродам с напарником (и в какой-то степени другом) Сашкой Будылиным — человеком, который всю жизнь проработал на заводе и в силу этого неплохо разбирался в уродах.

— Сань, а ты вообще как к уродам относишься? — спросил он Сашку в разгар смены (чтобы вопрос не выглядел слишком откровенным и не сильно выделялся на фоне цехового грохота).

— Да обычно отношусь, как все, — ответил напарник, уверенно загоняя кувалдой гильзу гидроцилиндра в корпус формовочной машины. — А ты это чего вдруг об уродах заговорил?

— Да так, — пожал плечами Лелюков. — Намекнули мне давеча, будто не всё у меня гладко в отношениях с уродами.

— Ха, ну ты даёшь! — захохотал в голос напарник, выронив из рук кувалду и схватившись руками за живот. — Ты серьёзно?! Намекнули тебе? Да каждая собака знает, что ты уродов терпеть не можешь! И они сами, кстати говоря, от этого не в восторге!

— Да нормально я к ним отношусь, — смутился Лелюков.

— Ага, но когда увидишь кого-нибудь из уродов, обязательно на другую сторону улицы переходишь или взгляд отводишь. Да ладно, ты не красней! Не мне тебя упрекать, не мне тебя воспитывать. Живи как хочешь. Хотя…

Напарник снова разразился приступом искреннего смеха.

И если насмешливое наплевательство Будылина в отношении своей персоны Лелюков мог легко объяснить тем, что подобным образом Сашка относился вообще ко всем на свете (он сам был трижды женат, трижды разведён, но при этом не собирался придавать своим неудачам характер судьбоносных катастроф), то слова о каждой собаке вызвали у Лелюкова неприятное и даже тревожное чувство, как это бывает, когда что-то тайное становится явным или когда вдруг выясняется, что это тайное на самом деле таковым никогда не являлось.

Стоило Лелюкову чуть внимательнее осмотреться вокруг, и он вынужден был признать, что большинство людей вовсе не избегает уродов.

Так, сразу после обеда Лелюков собственными глазами наблюдал, как несколько шлифовщиц соседнего цеха по пути из столовой весело общались сразу с четырьмя уродами. При этом женщины совершенно не стеснялись отпускать в адрес уродов весьма смелые шутки, но самих уродов это обстоятельство совершенно не расстраивало и даже, наоборот, доставляло очевидное удовольствие. Широко раскрыв рты, уроды увлечённо семенили за женщинами и сопровождали каждую шутку тяжёлым гортанным смехом.

Начальник сборки Мазуркевич демонстративно прикармливал уродов батоном у транспортных ворот (чтобы те не толпились у пандуса СГД и не мешали отгрузке продукции), напоминал им о важности соблюдения правил приемлемой гигиены, рассказывал о своих дачных достижениях, обещал «как-нибудь в другой раз» принести уродам яблок и вообще общался с ними, будто со своими подчинёнными: назидательно, уверенно и при этом ни к чему себя не обязывая.

Кладовщицы Клава и Зина сердобольно отдавали уродам списанные комплекты спецодежды, которые те натягивали на себя, не обращая внимания на размеры и количество рукавов (у многих уродов было три руки, и, к своему стыду, Лелюков заметил это только сегодня), благодарили кладовщиц громкими ломаными, частично понятными фразами.

В общем, ближе к концу рабочего дня Лелюков вынужден был признать: большинство людей прекрасно уживается с уродами и уж тем более не закрывает при встрече с ними глаза.

* * *

Уже вечером измученное непривычно долгим наблюдением за уродами сознание Лелюкова смогло успокоиться и собрать все полученные за день данные в один очень важный и сложный вопрос.

Важность его заключалась в том, что он касался самых дальних душевных закоулков Лелюкова, а сложность — в том, что сам Лелюков, как человек, чьи жизненные взгляды во многом основывались на закрытых глазах, ответить на этот вопрос совершенно точно не мог. Здесь нужен был посторонний человек, готовый оценивать внутренние переживания Лелюкова исключительно со внешних и при этом далеко не самых снисходительных позиций.

К счастью, такой человек на примете у Лелюкова был.

— Лена, — осторожно сказал он, когда в телефонной трубке послышался сонный голос бывшей супруги. — Лен, ты послушай, я вот тут думал...

— Господи, о чём ты там думал, в час ночи-то?

— Да так... О себе, о тебе, о нас, об уродах. Слушай, Лен, а может, у нас в итоге ничего не получилось только потому, что я не особенно люблю смотреть на уродов?

— Нашёл время… — вздохнула бывшая.

— Нет, Лен, не сердись. Ответь честно.

— Ну да, — неожиданно спокойно ответила бывшая.

— Ты мне об этом никогда не говорила.

— Ну, не говорила и не говорила. В чём проблема?

— Всё-таки не один год прожили вместе. Могла бы и сказать.

— Могла, не могла… Какая теперь разница? Ты ведь уродов всегда как чёрт ладана боялся.

— Да не боюсь я их... Просто не люблю смотреть на уродов, только и всего, — попытался оправдаться Лелюков. — А так, в целом, ничего против них не имею.

— Так не бывает, когда не можешь на что-то смотреть и при этом ничего против не имеешь. Вот скажи, когда ты в последний раз общался с кем-нибудь из уродов?

— Общался? — переспросил Лелюков.

— Ну да. Разговаривал, спрашивал, как дела, шутки шутил?

— Не помню.

— Вот видишь. А уроды всегда рядом, хочешь ты этого или нет. Такова реальная жизнь. И ты к ней совершенно не приспособлен. Вот об этом, между прочим, я тебе говорила, и даже не раз.

Телефон отключился. Разговор был окончен, а вместе с ним, как понял Лелюков, была окончена и та часть его жизни, в которой уроды оставались где-то далеко на периферии внимания. Теперь их роль должна была измениться. Измениться коренным образом.

* * *

На следующий день, отработав смену, по пути из гардероба к проходной Лелюков заметил возле ворот покрасочного цеха одного из заводских уродов. Урод был не особенно страшен, местами одет, выглядел достаточно понятливым. Но главное — он был один, а значит, прекрасно подходил для того, чтобы начать «внутреннюю жизнь со внешних позиций», как это ловко сформулировал для себя сам Лелюков.

— Привет! С тобой можно поговорить? — спросил он, осторожно приблизившись к уроду.

— Ну даваи-и-и-и! — ответил урод, недоверчиво покосившись на Лелюкова.

— Как дела?

— Нар-р-р-р-мально, — ответил урод.

— Ясно... А как жизнь вообще?

На этот раз урод промолчал, неопределённо пожав плечами и устремив свой взгляд куда-то за спину Лелюкову.

Скорее всего, разговор просто наскучил уроду. Лелюков слышал, что уроды не умеют долго концентрировать своё внимание на том, что их не интересует. При этом вспомнить, что вызывает их устойчивый интерес, Лелюков вот так сразу не мог. Кажется, уроды любили кучковаться, но в данный момент от подобного знания толку было мало — кучковаться с уродом Лелюкову совершенно не хотелось. Да и заниматься этим уроды, кажется, предпочитали исключительно в компании своих собратьев. Если не изменяла память, они ещё любили сухие салаты, но таковых при себе Лелюков не имел.

В тот момент, когда урод полностью потерял к нему интерес и снова принялся бесцельно трястись, Лелюкова вдруг осенило: он вспомнил, что уроды больше всего на свете любят вечеринки. Вечеринки, дискотеки, различного рода тусовки и утренники. Это был шанс вернуть интерес урода, и Лелюков решил этим шансом воспользоваться, тем более что его старики надёжно съехали на дачу и у Лелюкова появилась возможность устраивать вечеринки, сколько Лелюкову хотелось (пусть даже ему и не хотелось этого вовсе).

— А я вот подумываю сегодня вечером у себя вечеринку закатить, — осторожно сказал Лелюков.

На этот раз он попал в самую точку. Услышав заветное слово, урод тут же принялся трястись, щёлкать языком и жадно ловить ноздрями воздух.

— Вечиринку-у-у? — переспросил он, глядя Лелюкову прямо в глаза и всем своим взъерошенным видом выражая полнейшую заинтересованность.

— Да, вечеринку. Вот думаю, кого бы пригласить. Ты бы ко мне пришёл?

— А дру-у-у-зей пр-и-и-и-гласи-и-и-и-ть м-м-можно? — с надеждой поинтересовался урод.

«Ну, пути назад у меня нет!» — отважно подумал Лелюков.

— Друзья точно не помешают! Какая же вечеринка без друзей? Буду только рад! — уверенно сказал он.

Урод подпрыгнул на месте, несколько раз широко взмахнул руками, после чего бодро поковылял в направлении заводской столовой.

— Ты это куда? — спросил Лелюков, не ожидавший от урода такой прыти.

— Друз-з-з-зьям рас-с-сказать! — на ходу выкрикнул урод, жестами призывая Лелюкова следовать за ним.

Следовать пришлось довольно быстро. Несмотря на хромоту, урод передвигался стремительно — Лелюкову временами приходилось переходить даже на лёгкий бег, и он старался не отставать. Точка невозврата была пройдена, а само общение с уродом оказалось не таким уж и сложным.

Зато теперь любой работник предприятия мог воочию убедиться, что Лелюков вовсе не чурается общества уродов и даже вот так, вполне открыто, держит путь куда-то вместе с одним из них.

Расчёт Лелюкова оправдал себя сразу и вполне. Проходивший мимо расточник Слава, заметив Лелюкова в компании с уродом, застыл на месте и даже от удивления приоткрыл рот, из которого на землю вывалилась папироса.

— Лель, ты это куда? — спросил он. — Да ещё с уродом?!

— Да так, дела, — бодро ответил Лелюков, прибавляя шагу. Урод успел оторваться метров на двадцать и уже подходил к группе других уродов, толпившихся у входа в столовую. Уродов было шестеро, и Лелюкова это немного расстроило — всё-таки он рассчитывал ограничиться вечеринкой с двумя-тремя уродами, но теперь об этом уже не могло быть и речи.

Стремительно проникнув в самую гущу своих собратьев, урод принялся им что-то нашёптывать. Он радостно трогал их за плечи, вздрагивал, многозначительно кивал в сторону Лелюкова.

— А поесть чё там у тебя будет? — выковыляв из толпы, спросил Лелюкова ещё один урод, усиленно тряся кадыком и приглаживая языком космы взъерошенных волос.

— А что вы любите?

— Салаты!!! Сухие салаты!!! — выкрикнули уроды хором.

— Будут, будут вам салаты.

— А музыка?

— Магнитофон у меня. Panasonic. Не слишком большой, но...

— Годится! — выкрикнул кто-то из уродов, после чего вся компания поддержала своего товарища одобрительными возгласами.

Назвав уродам свой адрес и попросив явиться часам к семи, не раньше, Лелюков направился к остановке, опасаясь, как бы радостные выкрики его новоиспечённых знакомых не привлекли внимания других уродов.

«Семи уродов для вечеринки вполне достаточно, — рассуждал он по пути. — И даже более чем!»

* * *

На остановке Лелюкова нагнал Сашка Будылин. К удивлению Лелюкова, он уже был в курсе запланированной вечеринки, при этом выглядел непривычно серьёзным и даже взволнованным.

— Так ты и вправду решил уродам вечеринку закатить? — поинтересовался он у Лелюкова. — Я думал, мужики в гардеробе просто так болтают…

— А почему бы и нет? Ты же и сам мне говорил, что у меня не всё с уродами, как у других людей. Вот я и решился.

— А зачем ты их всех пригласил?

— Почему всех? Семерых.

— Ну так это считай, что всех. Они сейчас друг другу расскажут, по заводу разнесут. А по пути ещё всех встречных подхватят. Уроды по-другому не могут.

— Серьёзно, что ли? — с тревогой спросил Лелюков.

— Конечно! Когда речь заходит о вечеринке, уроды первым делом теряют концепцию личностной самоидентификации. Об этом даже на уроках в школе рассказывают. Если собираешься устроить вечеринку с участием уродов, приглашать их нужно совсем не так.

— А как?

— Ну, берёшь парочку — тех, что поближе к дому, — и тащишь сразу к себе, чтобы они другим сообщить не успели.

— Твою мать! — выругался Лелюков.

— Ну, теперь пути назад нет, — сочувственно произнёс Будылин. — Сотня, а то и больше, точно припрётся.

— Они ж все у меня в квартире не поместятся.

— Плохо ты уродов знаешь. А если и вправду не влезут, так на лестничной площадке побеснуются. Да ладно, ты уж не раскисай! Смотри на это с другой стороны: после вечеринки больше никто не скажет, что ты уродов избегаешь, правда? Да и сами уроды будут считать тебя своим.

— В смысле — побеснуются? Я не хочу, чтобы они бесновались, — побледнев, прошептал Лелюков.

О том, что иногда уроды начинают бесноваться, он когда-то мимоходом слышал. И пусть Лелюков не знал в точности, что именно означает эта фраза, предельная откровенность формулировки не оставляла сомнений в характере грозящей квартире опасности.

— Если будет сотня или около того — беснования не избежать. Крепись! — постарался поддержать Лелюкова Будылин и, похлопав его по плечу, направился к подъехавшему к остановке троллейбусу.

* * *

После разговора с Будылиным Лелюков некоторое время стоял неподвижно, придавленный внезапным осознанием того, что всего через каких-нибудь полтора часа он окажется в самой гуще беснующихся уродов, о которых по-прежнему ничего не знает.

К счастью, в ближайшем газетном киоске нашлась карманная энциклопедия об уродах, обложка которой бравурно утверждала, что любой человек при помощи данного справочника всего за каких-то полчаса узнает об уродах решительно всё, что только нужно, даже если до этого он не видел их вовсе.

Книга и вправду оказалась весьма познавательной.

За расстояние между Кировоградской и Кацедальной, которое троллейбус преодолел минут за двадцать, Лелюков и вправду узнал об уродах много нового. В частности, что в отношении уродов принципиально важно не нарушать данного им слова, особенно если дело касается вечеринок и еды.

«Если вы что-то обещаете уроду, ни в коем случае не нарушайте своего обещания, — легко и даже как-то издевательски доступно объяснял справочник. — Все уроды легко ранимы и мнительны. В случае глубоких разочарований у уродов стремительно происходит процесс озлобления на окружающих, нередко принимающий агрессивные формы проявления. Поэтому данное уродам слово нужно выполнять всегда и без исключений. Согласитесь: меньше всего нашему обществу нужны озлобленные и агрессивные уроды».

Процессу беснования в справочнике также отводилась пара строк, в которых утверждалось, что беснование мало чем отличается от обычного поведения уродов, если не принимать в расчёт повышенную крикливость и растущий в геометрической прогрессии уровень антисанитарии, который чаще всего выражается в виде активной линьки. Ввиду этого авторы пособия настоятельно рекомендовали не пренебрегать простейшими мерами, направленными на снижение последствий беснования уродов. В частности, они советовали не скупиться на организацию праздничного антуража (флажков, конфетти и угощения), к которому уроды были особенно восприимчивы. И хотя интенсивность линьки уродов от этого, по признанию самих авторов, особенно не зависела, по их словам, «будет гораздо лучше, если мероприятие беснующимся уродам понравится, нежели наоборот».

Заскочив по пути в гастроном и закупившись на все деньги флажками, конфетти и сухими салатами, Лелюков прибежал домой и принялся лихорадочно украшать комнату, почитывая на ходу справочник и бросая тревожные взгляды на настенные часы.

До прибытия уродов оставалось менее часа, а значит, следовало поторопиться. Тот же справочник уверенно утверждал, что уроды, не способные при иных обстоятельствах воспринимать саму концепцию времени, на вечеринки являются всегда точно в срок, демонстрируя завидную ориентировку на местности и чудеса картографической памяти.

Наконец, завершив свои судорожные приготовления, Лелюков вышел на балкон и, нервно закурив папиросу, принялся с опаской поглядывать во двор. Робкая надежда, что в случае с его вечеринкой уродам всё же не удастся проявить своих лучших качеств и они попросту не найдут его квартиру, улетучилась неприглядно быстро: ровно без пяти минут семь из-за соседнего дома показалась весёлая ватага уродов, которая направлялась к подъезду Лелюкова.

Как и предупреждал Будылин, уродов действительно было где-то около сотни. Все они радостно махали руками, подпрыгивали и, кажется, уже прямо сейчас начинали бесноваться — их нестройная колонна местами сливалась в единую клокочущую массу, явно готовую к линьке и безудержному веселью.

И всего через пару минут эта масса должна была оказаться прямо здесь, в украшенной флажками квартире Лелюкова. Человека, всю жизнь избегавшего уродов.

* * *

Когда в двери начали стучать и звонить, Лелюков впал в ступор. Приникнув к дверному глазку, он молча наблюдал сменяющиеся физиономии уродов. Те отталкивали друг друга от двери и норовили заглянуть в глазок со своей стороны.

— Открывай! — выкрикивали уроды.

— Давай, открывай!

— Открывай! Открывай!

— Да открывай же уже!

— Открывай! Время начинать вечеринку!

Оторвавшись от дверного глазка, Лелюков обречённо обвёл взглядом родительскую квартиру, впервые в жизни перекрестился и медленно протянул руку к дверному замку. Он понимал, что настал тот самый момент, когда он должен открыть дверь и впустить уродов на свою вечеринку, совершив тем самым первый шаг навстречу новой и теперь уже совершенно нормальной жизни.

Редактор: Глеб Кашеваров

Корректор: Вера Вересиянова

Другая художественная литература: chtivo.spb.ru

Комки делают нас людьми. (?)

Иногда бывают такие дни, которые напрочь стираются из памяти. В один из таких дней в атмосферу Земли впихнулся гигантский сверхмощный Космический Телевизор с щупальцами по бокам. Монстра — по приказу Тайного Мирового Правительства (ТМП) хтонических инопланетян — вызвали из глубин альфы Центавра.

Кодовое название: N320c.

Цель: высосать комки из голов людей.

Что такое комки?

Это хаотичный порядок мыслей. Переживания. Скомканные чувства. Сгустки всего того, что делает человека человеком. Именно они — топливо для вселенского сверхкомпьютера. А с его помощью пришельцы надеются наконец понять смысл существования всех существ.

Бордовый туман растёкся по всему миру. Небо фиолетовое, ночь наполнена плеядой звёзд. Весь мир окутали: скрежет, писк, шум радиопомех. Липкие щупальца из экранов телевизоров выползли и проникли людям в головы, пробираясь сквозь глаза к самому мозжечку. Теперь смешные картинки всех мастей заполонили людские головы.

Телевизор был так велик, что его было видно невооружённым глазом из любой точки планеты.

Мало кто мог противиться силе злых щупалец. Те, кому удалось одолеть великое притяжение Телевизора, были в неописуемом ужасе: их близкие стали заложниками собственной головы.

Гигантские присоски щупалец Космического Телевизора вибрировали. Смерчи с корнем вырывали дома. Вулканы извергались, леса горели адским синим огнём. Воды вышли из океана. Шаровые молнии взрывали стратосферу. Ещё немного — и людской род иссякнет из вечного однообразия своего бытия.

Тогда-то на сцену и вышел Легенда.

Никто не знал этого человека. Не знали его пол и возраст. Будто этот человек появился из воздуха, из могучего эфира, чтобы спасти человечество от забвения. Длинные рыжие волосы Легенды развевались на горячем бордовом ветру.

На теле — чёрный горящий плащ. На спине — красная блестящая гитара Monterey Stratocaster, с грифом из сахарного клёна и корпусом из пухлой ольхи. Плоть Легенды дымилась. Кожа горела. Вместо глаз — дымчато-белые круги. Вместо рта — искривлённая гримаса, сжатая вокруг сигареты Marlboro. Акульи зубы торчали наружу.

Легенда ударил по струнам. Из-под ног вырос колоссальный фонарный столб, освещая половину планеты белым светом. Его улыбка озаряла мир ярче самого яркого фонаря. Он стоял на мизинчике левой ноги, играя самую хардкорную мелодию во вселенной.

Мировое Правительство встрепенулось. Они решили уничтожить бунтаря. Великий Телевизор направил свои громадные щупальца в сторону Легенды. Ещё немного — и его снесут с пьедестала. Легенда заулыбался ещё больше: так, что почти половину его лица занимала жуткая лыба. Легенда жадно затягивался сигаретой, выпуская туман дыма.

Легенда взмахнул рукой — и ударил по струнам. Пальцы танцевали по грифу, транслируя пульсирующую мелодию прямо в головы людей по всему миру. Гитара вздыбилась от рыжих искр.

Огромное щупальце с рёвом разрывало воздух — оно достигло фонарного столба, на котором стоял Легенда.

Один шаг.

Шаг с фонарного столба.

Шаг, который изменил весь мир.

Щупальца не успели снести Легенду. Человек пролетел высоту, равную высоте самой большой башни в мире. Во время падения Легенда ускорился до сверхзвуковых скоростей, занёс гитару над головой и в самый последний момент… ударил ей о землю.

Взрывная волна от удара подкинула человека в небо, к летящему навстречу Телевизору. Тело этого человека закрутилось в красную острую спираль. Спираль резала сиреневые щупальца, словно острый нож — бумагу.

Она достигла цели.

Экран Телевизора треснул.

Легенда бил N320c со всех сторон: влетая в его нутро, вылетая наружу, зачёркивая монстра, словно художник — неудачный рисунок. И вот — из ударов образовался огромный бело-красный шар, горящая острая спираль. Она взлетела в стратосферу и… сгорела.

Телевизор лопнул. Время на секунду остановилось. Воздух скис. Нечем было дышать. Последнее, что видели очевидцы, — большой взрыв, белый шум и сотня миллионов мыльных пузырей. На месте удара Легенды гитарой о землю образовался кратер — величиной с Тунгусский метеорит. Рядом валялись обломки великого фонарного столба. С того дня Легенду никто больше не видел. Его гитара Monterey Stratocaster развалилась на части и разлетелась по всей планете.

N320c не был полностью повержен. Его ядро унесло в космос вместе с пузырьками. Когда-нибудь… он вернётся. Чтобы навсегда завладеть всеми комками человечества.

Инцидент с Великим Космическим Телевизором решили замять. ТМП хтонических инопланетян стёрло все воспоминания с помощью Вышек Стирания, промыв мозги всему населению Земли. Кратер, взрыв, щупальца — всё это списали на метеорит. ТМП потерпело поражение. Им не удалось поглотить все комки и превратить людей в безмозглых зомби за один раз. Но ТМП не собиралось сдаваться. Именно тогда они начали Заговор, какого ещё не видел свет.

* * *

Прошла пара десятков лет. Мир оказался под властью пандемии мозгогноя.

Симптомы: лихорадка, температура, гниение мозгов, пена изо рта, светочувствительность.

Никто не мог понять, откуда взялся мозгогной. До тех пор, пока учёные из Мирового Университета Научных Наук не выяснили: во всём виновато искусство. Они провели эксперимент.

Взяли несколько тысяч людей: тех, кто пил, кололся, совершал преступления, и культурно-образованную прослойку — людей, что любят и ценят искусство. Испытуемым выдали инструменты для самореализации: гитары, кисти, камеры, чернила, перья. Полтора месяца учёные следили за мозговой активностью. У образованных испытуемых началось стремительное гниение нейронов.

Спустя три месяца вся культурная прослойка погибла.

Люди необразованные рисовали кружки, треугольнички, не используя весь свой творческий потенциал. Их мозги остались в полном порядке.

Так учёные пришли к выводу: мозгогной вызывает искусство. Даже если ты просто вкушаешь плод искусства — не создаёшь, лишь смотришь, слушаешь — итог один: ты умрёшь.

ТМП провело масштабную кампанию по промывке мозгов. Через Вышки Внушения человечеству сообщалось: искусство разжижает мозги.

Кампания прошла успешно.

Люди в страхе за свои извилины жгли картины мирового искусства, взрывали чудеса света. Из музеев, кинотеатров и театров делали заводы. Производство игр запретили. Бывшие продавцы превратились в барыг, продающих консоли в подворотнях. Из переработанных книг делали картон, упаковки, строительную вату. Особый упор сделали на запрет музыки: ни тебе гитар, ни звуков, ни песен.

Художников, скульпторов, архитекторов, режиссёров, драматургов, гейм-дизайнеров, писателей, музыкантов — всех загнали в клетки. Кто сопротивлялся — истребляли. Остальных… Заставляли пройти процедуру архирейки (в переводе с древнеинопланетного — «довести до дерева»).

Процедура выглядела так: щупальца из экранов телевизоров проникали сквозь глазницы и добирались до самого мозжечка, засасывая сочные комки. Процесс был болезненный, поэтому пришельцы изобрели обезболивающее: смешные картинки, квадратики, кружочки, прямоугольнички и — самое страшное — треугольнички. Эти примитивные формы глушили боль и творческие порывы. Усыпляли волю. Отучали мечтать. Заставляли забыть.

Прошла ещё пара десятков лет.

Заговорщики выпускали телефоны, планшеты, телевизоры, ноутбуки, компьютеры — порталы для проникновения щупалец в мозги. Человечество поставили на конвейер: мы потребляли фигурный контент в промышленных масштабах. Квадраты, круги, треугольники — теперь они моделировали наш быт, досуг, мышление. Люди сами согласились на этот супрематизм.

И просили ещё.

Эра человеческого творчества подошла к концу. Эра индивидуализма сошла на нет. Человек теперь просто кушал с ложечки то, что подавал ему Заговор.

Человеческую волю к творчеству не сломить. Именно поэтому остались и те, кто помнит перформанс Легенды, остались те, кому удалось избежать промывки мозгов. Эти люди решили пойти против Заговора. Они решили восстановить творчество людей, пойти войной против ТМП. Именно о тех, кто решил сражаться за искусство, и пойдёт речь.

Отрывок из романа призёра пятого сезона конкурса рок-прозы «Гроза».

Редактор: Катерина Гребенщикова
Корректор: Александра Каменёк

Другая художественная литература: chtivo.spb.ru

Совсем недавно к нам в приходской храм на утреннюю привезли мужчин, побывавших на СВО. В основном на колясках. У кого полноги, у кого и того нет. Кто без руки, а кто с иными недугами…

Их трогательно подводят к чаше для причастия. В основном смотрят на них с сочувствием. Многие из них сосредоточены на своём. Больно на них глядеть. Когда взирал на эти лица, мне вспомнилось моё детство.

…Послевоенный дворик в Замоскворечье. В конце пятидесятых дома ещё выглядели так, как они были построены: дореволюционные, пара среди них — новые, с несуразной, упрощённой архитектурой двадцатых-тридцатых годов. Несколько деревцев, незатейливые лавочки у крыльца, детская песочница да ещё стол, за которым мужики часто забивали «козла» в домино. Стуки костяшек порой разлетались по всему двору, и создавалось такое впечатление, будто на самом деле либо пастух ловко управляет кнутом, либо кто-то метко стреляет в тире.

Был у нас один фронтовик — мужчина лет тридцати пяти. Кличка у него была странная — Самовар. Даже мало кто знал, как его зовут. Если смотреть на него, всем было ясно, почему ему дали такое прозвище. Не было у него ни рук, ни ног. Одни обрубки. Иногда на скамейку его из соседнего подъезда выносила жена. Звали её Лида. Набожная женщина, среднего роста, с виду крепкая, всегда в платке, в строгой тёмной юбке. Выносила осторожно, как бюст, на руках. Видно, что ей было тяжело. Ведь тащила она его со второго этажа. Но делала это сама. Словно некий ей одной известный ритуал или врачебная процедура. Мужики шутливо говорили: «Принесла прогуляться своего».

Лида аккуратно ставила его на скамейку, перед этим покрыв её тряпкой. Если вечер был пасмурный — набрасывала на мужа старый довоенный пиджак и тихонько, чтобы никто не видел, перекрестив его, уходила домой. Самовар оставался один. Иногда просил у мужиков закурить, но жена этому всячески противилась. Тогда у него цигарку забирали. И Самовар сидел одиноко, глядя перед собой куда-то в одну ему известную даль.

Сам он воевал танкистом. До ухода на фронт работал на заводе. Да всё время стыдился этого, когда получал на ребят похоронки, и выпивал свои сто грамм за очередного какого-нибудь рабочего, сложившего свою головушку где-нибудь на просторах нашей, как он говорил, матушки-Руси. Говорили про него, что он горел в танке уже в конце войны, в Германии. Да спасло чудо. Когда танк загорелся, его лицо оказалось рядом с вентиляционным отверстием. И он мог дышать. А в это время конечности уже обдавало горящей, текущей невесть откуда жидкостью. Так его полуобугленного, еле живого, без сознания, достали танкисты другого экипажа, так как остальные уже были мертвы. То есть повезло ему. Сердце и лёгкие оказались крепкими. Да вот только конечности пришлось ампутировать…

Сказывали, что когда жена его увидела в одном из московских госпиталей, даже не моргнула глазом. Красивая она была, ещё совсем молодая. Но тогда словно вмиг постарела. Затаилась, перестала общаться с соседями, родственниками и только тихонько что-то про себя шептала. Всегда на людях появлялась словно тень — тихая и смиренная. Ей предлагали мужа отдать в дом инвалидов. Даже требовали. Но она ни в какую.

— Мой он, мой! Вам что, непонятно! Уйдите… Никому его не отдам.

Её утешали, жалели, делали вид, что понимают, а она всё о своём:

— Спасибо, только я уж сама как-нибудь, — выпроваживала она из квартиры неких людей от управдома. Те перешёптывались, переговаривались и уходили ни с чем.

Жили они тихо. Никто про них ничего дурного не мог сказать. Вначале их обоих жалели просто так. По-человечески. Соседи, кто чем, старались помочь. Да она всё отнекивалась: «сама да сама». Недобрые люди всё норовили подшучивать, посмеиваться, когда за ним закрепилось прозвище Самовар. Мол, сидят, там у себя в квартире, чаи гоняют «вприкуску». А что обозначало это «вприкуску» — никто не понимал.

Вот и сегодня всплывают картины тех дней в моей памяти, словно всё это было вчера.

…Вижу, как жена Самовара вынесла «прогуляться» на уже ставший ему родным пятачок на лавочке. Когда там Лида устраивала мужа, на скамейку больше никто не садился. Боязно другим было. Некоторые даже за примету дурную считали.

В тот июльский тёплый день мужики, игравшие в домино, как бывало не раз, пропустили по рюмашке. Им было за что. Ведь почти все были тоже фронтовиками. Потом ещё по одной рюмашке. И так не раз и не два. Может, так боль утоляли, мысли разные, словно анестезией лечили.

Однажды мало им показалось. Кто-то из молодых парней сбегал за угол и принёс ещё.

— Может, Самовару нальём? — предложил кто-то. — Он ведь тоже не на печке сидел. Воевал же.

— Можно… — соглашались мужики.

— Только не в край… А то Лидка заметит, прибежит — горя не оберёшься, — наставлял лысый пожилой мужик, на пиджаке которого отражались на свету две полоски за ранение: красная и жёлтая.

— Ладно…

Самовару подносили под нос гранёный стакан. Он как-то по-детски, фыркая молча, отпивал. Затем кто-нибудь давал ему хлеб с луком закусить. Самовар морщился. Из глаз текли слёзы. Но он крепился и молчал. Потом, когда его пробирало до костей, щёки розовели, губы полнели, он за долгие дни и месяцы молчания вдруг подавал голос. То ли пел, то ли что-то бухтел, словно в бреду.

— О, смотри, голос прорезался! — шутили мужики. — Живой!

— Сразу человеком стал. А то впрямь как памятник сидит здесь. Совсем вид портит.

Обычно Самовара так развозило, что из его уст потоком шли какие-то бессвязные слова. Он начинал плавно, нараспев, рассуждать, разглагольствовать. Затем брюзжать, ворчать, браниться, жаловаться, злиться, бурчать. Потом начинал откровенно ругаться, и с каждым разом всё хлеще и хлеще. Но всё это делал почти вполголоса, не переходя на крик.

— Смотри, уже расходится… неймётся ему, — усмехались мужики.

Угощали его цигаркой. И, похлопав по плечу, подбадривали:

— Ничего, наша не пропадёт. Не дрейфь, смотри, как хорошо сама пошла… Чувствуешь, как тебя подбодрило! Значит, живой ещё!

Но Самовар почему-то уже этого ничего не слышал. В него словно что-то вселялось и начинало там ворошить всё, что только можно было: мысли, чувства, воспоминания — всё на свете. Со стороны можно было только предполагать, какая же страшная духовная смесь бурлила в его нутре.

— Ещё хочешь? — предлагал некий молодой парень, явно не нюхавший на войне пороху.

— Будет с него уже и так, — утихомиривал всех лысый фронтовик.

Тем временем почти всегда из форточки какой-то квартиры на третьем этаже доносилась классическая музыка. Это некий старик, из бывших, ещё старорежимных, работавший некогда в Торгсине [1], затем в антикварном магазине, любил поставить одну из своих старых пластинок на патефоне. Что-нибудь эдакое из классики. Музыку было едва слышно. Но этого хватало, чтобы Самовар ещё больше размягчался и расходился. Дух его крепчал и одновременно становился бесстрашным и разнузданным. Из его глаз текли слёзы, и тогда он начинал уже всерьёз:

— Да, в Бога, душу вашу… да чтобы они все! Сволочи! Гады! Кровососы! Подонки! Ненавижу вас всех! Ненавижу!!!

Тогда наступал час, когда ругательная тирада из уст Самовара по матушке и по батюшке приобретала черты откровенных всяческих поношений и проклятий. На кого именно всё это он извергал — никто не понимал. Крики и ругань заполняли весь двор.

Вначале мужики, игравшие в домино, и разные бабки со скамеек, сидевшие у своих подъездов, лишь улыбались. Им было весело. Они потешались этим представлением и забавлялись. Кто-то даже ехидно посмеивался. Дворовая ребятня озорничала и тоже дразнилась:

— Самовар закипел! Самовар закипел!

— Смотри, какой красный стал!

— Берегись, сейчас лопнет!

Потом вся эта тирада вконец захмелевшего Самовара надоедала всем, и кто-нибудь приказывал:

— Да уймите же его наконец! Не надоело вам слушать эти бредни?

Но никто не решался подойти к Самовару. Все боялись и одновременно уважали его. Будто вокруг него была та некая черта, которую никто со злом не мог переступить. Если можно было это сделать, то только с добром.

— Вот сейчас я ему пасть заткну! — не выдержал некий мужик. Он встал из-за стола, устремляясь к скамейке, где весь «кипел» матерящийся в хвост и в гриву Самовар.

Но сделав буквально несколько шагов, споткнувшись, падал возле детской песочницы, едва не поранив себе лицо.

Ребятня, собравшаяся во дворе и даже из ближайших, соседних дворов, чтобы поглазеть на это светопреставление, уже смеялась над мужиком:

— Смотри, как он его… Что, обжёгся?!

— Так тебе и надо! Так тебе и надо!

Мужик вставал. Шипел на ребятню.

— А ну я вас сейчас! Ишь, сопляки! Я вам сейчас задам! Марш отсюда!

Ребятня, довольная и счастливая, что им удалось посмеяться над взрослым, выпившим мужчиной, разбегалась.

В это время из подъезда появлялась вся в тёмном жена Самовара. Лида спокойно подходила к мужу, гладила его, как младенца, по голове. Что-то причитала. Тот в ответ, словно телок, истово мычал. Ласкался головой о её тело и забывался с закрытыми глазами. Потом еле успокаивался.

— И не стыдно вам? — обращалась она к мужикам.

— А мы что?

— Лид, ты не серчай!

— Сегодня же праздник!

— Какой ещё праздник?

— День шахтёра!

— Эх, вы… — Она хотела ещё что-то сказать, но промолчала. — Зачем опять ему дали? Я же просила…

— Лид, так мы маленько… за компанию, — оправдывался перед женой лысый пожилой фронтовик. — Кто ж его знает, сколь ему можно. Он же тоже ведь наш — фронтовик.

— Нисколько. Я же просила, — ничего не хотела слышать Лида. Она брала на руки совсем присмиревшего и притихшего Самовара и уносила домой.

Так бывало не раз.

Но однажды, по весне, в тёплые майские дни, когда во дворах и домах в конце пятидесятых люди праздновали 9 мая День всенародной Победы ещё на кухнях, без выходного дня, мужики решили отметить это дело во дворе.

Они накрыли пару столов. Вынесли нехитрую закуску. Никто даже и не заметил, как к тому времени Самовар уже сидел на своём месте. Лида, скорее всего, была на работе.

В тот праздничный день вся честная компания фронтовиков изрядно выпила. И только Самовар оставался совершенно трезвым. А к нему словно боялись подойти. Но кто-то не вытерпел и сказал:

— Да что это в самом деле! Самовар-то наш не человек, что ли, в самом деле! Негоже так! Он ведь, смотри, сколько претерпел! Надо налить ему.

— Налить! Обязательно налить! — поддержали другие. И даже те, кто уже почти лыка не вязал.

— А его очень люблю, Самовара-то нашего! — выкрикнул один мужик в кепке и направился со стаканом к Самовару.

Когда тот поднёс к нему стакан, Самовар вначале отвернул своё лицо и ничего не ответил.

— Это как же тебя понимать? — возмутился мужик в кепке. — Ты нас не уважаешь?

— Не хочет за Победу. Это же наша Победа, дурачок!

— Обижаешь, Самовар…

Самовар лишь качал головой из стороны в сторону и нахмуренно молчал.

Среди всех за столом наступило некоторое смятение.

— Он боится своей Лидки… — сказал кто-то. — Понятное дело…

Самовар по-прежнему молчал.

— Тогда выпей, дурак, что хоть живым остался. Бога благодари, что сидишь здесь здоровенький… — рассуждал лысый ветеран.

— И то верно. Вон твои-то из экипажа, небось, на том свете завидуют тебе. Они бы сейчас не дрогнули! Выпили бы… и за тебя тоже.

— Это же святое дело! — доказывал лысый. — Пусть и так, но главное — живой остался. За это же не грех по маленькой выпить! Боженька твоей Лидке только спасибо скажет, что уважил нас. Мы же все теперь не просто соседи. Мы же вроде как однополчане. А это дорого стоит. Даже в песне поётся: «Друзья-однополчане, боевые…». Как там дальше? — запнулся лысый.

— «…Боевые спутники мои?» — кто-то продолжил нараспев.

— Вот именно — «боевые спутники», — добавил ласково лысый.

От этих слов Самовар совсем сдался и кивнул в знак согласия. Ему тут же поднесли стакан. Затем ещё один. Дали закусить по-царски.

Но не прошло и пяти минут, как Самовара снова понесло. Да так серьёзно! Он ругался, не помня себя. Все слова, какие только были, полились из его уст.

В этот момент вдруг широко распахнулось окно на третьем этаже. Из квартиры бывшего торгсиновского работника, словно дикая лавина, выплеснулись звуки оркестра. Это были начальные аккорды пятой симфонии Бетховена. Они, словно артиллерийские удары, обрушились на выпивавших. Во дворе разразился оркестровый гром.

— Эй, старик! — кричали из-за стола. — Глуши свою шарманку! Видишь, люди отдыхают…

Пьяные фронтовики махали руками и требовали русских песен, а не этой «заграничной мути». Кто-то даже наперекор симфонии пытался затянуть русскую народную, но получалось не совсем складно.

Пока старик закрывал окно, звуки бетховенской музыки словно изрешетили грудь Самовара. В каждой музыкальной фразе и такте была слышна борьба судьбы и жизни. Его судьбы и его жизни. Эта борьба так наполняла душу Самовара, что, казалось, ещё один такт, ещё один аккорд великой музыки — и всё, что наполняет сейчас Самовара, разнесёт всё вокруг вдребезги, к той самой «едрёной или чёртовой бабушке», которую часто вспоминают в таких случаях.

Соседи не заметили, как двор наполнился смесью такого многоэтажного мата разного калибра и звуков Бетховена, что стены домов содрогнулись. У многих, кто был тогда во дворе, исказились лица. Вместо задушевных воспоминаний и бесед на физиономиях фронтовиков появился ужас и страх.

— Опять переборщили, — с сожалением обмолвился лысый вояка.

— Ну и что с того? Подумаешь… Поскрипит, поскрипит и перестанет.

— А я же говорил. Не надо… не надо этого было делать… — укоризненно качал головой некий мужчина с орденскими планками в хорошо приглаженном костюме.

Но Самовар будто уже никого и ничего не слышал. Он совершенно ничего не понимал. Бетховенский симфонизм лишь усугублял всё кругом. На этом фоне, как призывы, вдруг раздавались возгласы Самовара:

— Вас всех! Всех! За Родину! За Сталина! Всех! Будьте вы все прокляты!

Двое пьяных мужиков попытались встать и приблизиться к Самовару. Но тот, словно почуяв, неистово кричал:

— И вас лично всех к стенке! Всех! Супостаты! Изверги! Предатели!

— Я тебе сейчас покажу, изверги! Кто предатель?! Ты что, с ума совсем спятил?!

— И ты убийца! Убийцы! Все убийцы! — повторял, словно тронувшись умом, Самовар. Глаза его были навыкате. Казалось, ещё немного — и зрачки вылетят наружу. А из уст извергалось нечто подобное вселенскому гневу. По крайней мере, так казалось в этот момент самому Самовару. Душа его в эти минуты жаждала правды, но в ответ лишь получала одну сплошную боль. Он ругал партию, вождей, правителей, страну, империалистов и всё, что только можно было ругать на этом белом свете.

В этот момент некий здоровенный мужик, сверкая чёрными от ярости глазами, захотел ударить Самовара. Даже было замахнулся, но передумал. Потом, глубоко выдохнув и уже ничего не страшась, схватил Самовара, как некую сумку или саквояж, за обрубки и отнёс к мусорному ящику. С треском и грохотом он бросил туда Самовара, словно негодный никому старый ящик.

— Пусть там повоняет. Видишь, как разошёлся, выродок! Я честно воевал, а он такое творит! Я ему покажу, зараза!

В этот момент все притихли. Никто не осмелился подать голоса. Никто не бросился на помощь Самовару. Никто не осудил здоровенного мужика.

Только детвора, игравшая неподалёку, ринулась к баку, дабы глянуть, что там и как. Но в это время раздался приказ мужика:

— Не сметь! Пошли вон отсюда!

Детвора исчезла.

А из мусорного ящика донеслись лишь жалобные звуки, словно раненого зверя. Словно звуки нашкодившего кота, который непонятно каким макаром оказался в этом мусорном баке. Вскоре Самовар совсем замолк.

Во дворе на какое-то время всё пошло своим чередом. Затем кто-то принёс патефон и заиграла музыка в стиле «Рио-Рита». Все снова стали выпивать, танцевать и о Самоваре просто позабыли.

Не помню, каким образом в тот день появилась во дворе Лида. Может быть, ей кто-то нажаловался, или она сама вернулась после работы. А только было видно, как она молча подошла к мусорному ящику. Кое-как с помощью двух недюжинных молодых ребят вытащила мужа. Обтряхнула его от мусора. Отёрла от всяческих объедков его лицо. Поцеловала его в губы. Погладила, приголубила. Затем, ни на кого не глядя, торжественно водрузила его, словно бюст, на свои сильные руки и унесла домой.

Как ни странно может всё это кому-то показаться, но помню, что нечто подобное ещё повторялось пару раз. Правда, при разных обстоятельствах. И всё заканчивалось мусорным баком. Но никто никуда не ходил жаловаться. Никто даже и не думал вызывать милицию. Самовара все жалели, любили и ненавидели одновременно. Почти как у Достоевского.

…Сегодня, спустя многие годы, вспоминая всю эту историю, я глядел на этих мужчин, прибывших оттуда, из-за «ленточки» спецоперации, и лишь молился. Ничего другого у меня уже давно не было на душе.

Примечания редактора
[1] Торгсин — «Всесоюзное объединение по торговле с иностранцами», государственная организация в СССР в 1930-х годах, которая продавала товары в обмен на валюту и валютные ценности (золото, серебро, драгоценные камни и т. д.).

Редактор: Наталья Атряхайлова

Корректор: Вера Вересиянова

Другая художественная литература: chtivo.spb.ru

Эта история начинается со смерти. Представьте себе: неровные зазубрины чёрного асфальта, сквозь который прорастает трава. Посреди дороги — такая же чёрная, смоляная птица. Она лежит, неестественно вывернув крыло; отвести взгляд невозможно. Чёрная птица, чёрный асфальт, чёрная дыра. Можно подумать, что история тоже будет чёрной — но в ней удивительным образом полно света.

Ещё эта история начинается с жёлтых ботинок. Единственных на весь класс из одиннадцати человек. Лу сбилась со счёта, сколько раз эти жёлтые ботинки становились предметом для обсуждения. Между занятиями по истории и теории катастроф, перед обедом в столовой, после уроков. Всё потому, что по ним совершенно нельзя было сказать, что за человек их носит.

Обычно ботинки были либо замшевые чёрные, либо высокие, добротные и блестящие. Первые носили жители центрального купола — в нём не было изломанных старых дорог и земляных гор, которые с дождями расплывались грязью по всей округе. Вторые же ботинки не отличались особой красотой, зато в них удобно было переходить из купола в купол. У Лу, например, было две пары обуви на осенний сезон: очаровательная коричневая замша — для школы и прогулок с мамой. Высокие чёрные — для тех дней, когда нужно сначала добраться до станции, потом пройти через контрольный пункт, а после — проложить маршрут от старой аллеи с щербатым асфальтом до школьных теплиц. Учителя в центральном куполе считали, что, если дети не будут знать, каким большим трудом им достаются настоящие, а не сублимированные растения, они вырастут самовлюблёнными, эгоистичными, заносчивыми и воспринимающими всё как должное. Поэтому раз в неделю каждый из класса должен был самостоятельно добраться до южного купола, посмотреть на растения в теплицах, сделать несколько фотографий или записать что-то в электронную тетрадь. Лу обычно записывала интересные факты про разные виды лимонов. Например, лимон «Мейера» лучше других приспособился к жаре и низкой влажности. Раньше, до Катастрофы, существовали целые лимонарии — там оглушающе пахло цитрусовой свежестью. Сейчас такой запах можно найти только в пачке с освежающими салфетками. Лимонные ботинки раздора принадлежали Белле, однокласснице Лу. Про неё говорили: «странная», «себе на уме», «кто её родители?». Лу общалась с ней два раза в неделю, по вторникам и четвергам, когда они вместе ходили в теплицы. Так было безопаснее, чем одной, — Лу боялась теней; а Белла, казалось, ничего не боялась.

Вот и сейчас: жёлтые ботинки остановились на краю пропасти — внутри разлома в асфальте скопилась вода. Рядом с ним лежала птица. Любой другой на месте Беллы уже давно отошёл бы в сторону; многие вообще не приблизились бы к мёртвой плоти, а прошли бы мимо, отворачиваясь и пряча рты и носы в изгибе воротников. Мертвечина таила в себе вещи, неподвластные разуму: красоту и ужас разложения, кисловатый привкус, россыпь пыли, которая оседает в местах, куда больше не заглядывают люди.

Лу не рискнула идти дальше, поэтому смотрела в основном не на мёртвую птицу, а на спину Беллы. С длинной чёрной косой, в потёртом старом дождевике, Белла была похожа на старушку. Она вся сгорбилась, наклонилась вперёд, рассматривая птицу на земле.

— Ну, что там? — опасливо поинтересовалась Лу.

— Мёртвая, — отозвалась Белла. — Упала прямо на землю. Испачкалась.

— Это плохо? Ей же уже всё равно.

Белла не согласилась:

— Не всё равно. Мы же её видим. Это всё равно лучше, чем упасть в воду. Там вон дальше такая глубокая лужа — если бы птица упала туда, то никто бы не увидел, как она умерла.

Лу промолчала: она не была уверена, что на смерть нужно смотреть.

— Это ворон.

Белла обошла лужу по краю, стараясь не потревожить воду. Каждый школьник знал, что самые опасные сущности скрываются в тёмных и глубоких местах: там, где чернеют лужи, куда не достаёт свет.

Лу поправила капюшон. Между лопаток как будто легла прохладная ладонь: пропитанная влагой куртка прилипла к спине и перестала греть.

— Ты идёшь?

Совместные прогулки с Беллой утомляли, но по вторникам и четвергам идти с ней было разумно. По крайней мере, пока они не нашли мёртвую птицу.

— Погоди. Он явно больше, чем тот, которого мы видели тогда в парке. Может, как два таких. Ещё не воняет, значит, умер недавно. Крови нет.

Лу сделала несколько шагов назад. Тёмная, промокшая от дождя трава спрятала её шаги, сделав их практически неслышными. Интерес победил страх практически мгновенно, но в этом не было никакого смысла: птица уже принадлежала Белле. Она как раз присела на корточки и коснулась тёмных перьев. Лу тоже хотелось узнать, какие они на ощупь. Узнать, какой птица была, пока была жива. Они с матерью жили на улочке, прилегающей к Центральному парку — в нём водились щеглы, стрижи и ещё какие-то мелкие птички. Пару раз летом Лу видела кенарей, жёлтых и ярких, но воронов — никогда.

Фигура знакомой превратилась в букву С: спина сгорбилась ещё сильнее, чёлка упала на лицо. Белла склонилась над птицей так низко, как только могла, и Лу мгновенно представила, как ощущается запах птичьей плоти, как отвращение зарождается где-то внутри, в желудке, но почему-то не меняет чужое внимательное лицо. Чёрные волосы Беллы, заплетённые в тугую косу, змеёй спустились по её куртке, а спина согнулась дурацким, неестественным крючком. Чёрные волосы, чёрные перья. Волосы Лу были рыжими — ни одна птица ей не подходила.

Пожалуй, с этой картинки всё и началось: по крайней мере, именно её, только слегка обесцвеченную, Лу вызывала в памяти, когда её просили назвать отправную точку её путешествия. Потому что спустя несколько секунд после того, как смелость Беллы заставила её коснуться костяного клюва мёртвой птицы, Лу услышала шуршание в кустах. На мгновение ей показалось, что все страшные сказки, передаваемые от ученика к ученику в их школе, воплотились в реальность: что Тени, прячущиеся на неосвещённых улицах и в глубине колодцев, всё-таки решили прийти и забрать их. Красные от холода пальцы Лу по привычке скрестились в кармашке куртки: Лу шевелила губами, шёпотом упрашивая Теней не забирать их.

— Чего это ты делаешь?

Существо, которое Лу изначально приняла за Тень, очень быстро вылезло в жёлтую полосу фонарного света и приблизилось в два длинных прыжка. Тоже птица. Определённо, живая. С чёрными крыльями, масляной головой и умными глазами. Ворон.

Он раскрыл клюв и человеческим голосом снова спросил:

— Эй, ты! Я с тобой говорю. Что ты здесь делаешь?

— Ничего, — быстро ответила Лу. — Просто стою здесь. Ты что, умеешь говорить?

Дождь постепенно перестал идти — под куполом его запускали максимум на двадцать минут, чтобы полить растения и дать любителям пасмурной погоды насладиться моментом. Ворон, правда, успел промокнуть, и теперь в его блестящих перьях как будто отражались голубые цветы. Он был ещё больше, чем тот, мёртвый, и был таким красивым и настоящим, что Лу торопливо ущипнула себя одной рукой за другую. Реальность даже не дрогнула. Ворон посмотрел на Лу так, словно та сморозила какую-то ерунду.

— Да, прости. Это было очевидно. А ты что здесь делаешь? Это твой друг?

Птичья голова наклонилась набок, сверкнул внимательный глаз. Ворон явно видел и Беллу, и ту, мёртвую птицу, но по какой-то непостижимой причине предпочитал оставаться поблизости от замершей Лу. В несколько быстрых и сильных прыжков птичьи когтистые лапы примяли траву вокруг.

— Был, — наконец-то ответил он.

Белла поднялась с корточек и начала разминаться. В одной руке она держала коммуникатор со включённой камерой.

— А это твоя подруга?

— Одноклассница.

— Как думаешь, она заметит, если мы с тобой уйдём отсюда?

Лу поджала губы. Для неё было очевидно, что так может начаться или очень плохая, или очень хорошая история. Некоторые из них заканчивались огромными разочарованиями или смертельными опасностями — по крайней мере, в бумажных книгах, изданных ещё до Катастрофы. Кроме Лу, её мамы и ещё пары человек, в их районе такие никто больше не читал.

— Я не уверена.

Она оглянулась и заметила, что Белла снова склонилась над телом ворона. Неужели она пытается распотрошить птицу? На уроках биологии они проходили строение других живых существ только на специальных 3D-моделях, но среди некоторых детей гуляли перешёптывания о том, что раньше, до Катастрофы, прямо в школе разрезали лягушек и смотрели, что у них внутри.

— Ты разве не хочешь подойти туда?

— Я уже простился, — ворон наклонил голову, выискивая что-то в земле. Лу увидела, как он выковыривает из влажной земли блестящие камушки. Костяные треугольники клюва работали с почти ювелирной точностью: один за другим из рыхлой мокрой земли на свет показались розовые обломки. Похоже, кто-то спрятал их среди кустов; ворон без сожаления распотрошил тайник и стряхнул крыльями лишнюю землю, которая тут же осела у Лу на ботинках.

— Если только ненадолго, — чаша весов качнулась в сторону любопытства. — Мне нужно вернуться в свой купол.

— Как скажешь, — блестящие камешки высыпались из клюва прямо Лу под ноги. Она аккуратно присела; холод, сковывающий её от макушки и до самых подошв ботинок, отступил.

— Это кварц?

— Розовый. Дарю.

Я думала, во́роны не отдают свои сокровища. Они такие блестящие и яркие. Разве тебе не жалко?

— Твои волосы ярче, — ответила птица. — Пойдём.

Роман «Сезон теней» Анны Александровой вышел в издательстве Язык в 2025 году. Узнавайте о книге больше и обретайте издание в онлайн-книжной лавке Чтива.