russiandino

Телефон верещал надрывно, взахлёб, словно боялся куда-то опоздать. Оголтелое скерцо, в котором не успевала затихнуть одна трель, как на неё нетерпеливо и жадно наскакивала следующая. Раскинувшись в кресле, я уже было задремал, когда нежданный звонок застал меня врасплох. Чертыхаясь, я опрокинул со стола чашку с недопитым кофе и судорожно дёрнул трубку, заметив краем глаза, как на полу растекается ядовитая, коричневая лужица.

— Доброй ночи! Вы позвонили в телефонную службу доверия! Чем могу вам помочь? Должен предупредить, что все разговоры записываются! — я бросил привычный взгляд на экран монитора: шкала вспыхнула зелёным светом — запись началась.

— Доброй ночи! Скажите, разговор будет анонимным? Моя информация конфиденциальна… даже секретна, может быть!

— Обращение в службу полностью анонимно, если только речь не идёт о нарушении закона, совершённом или планируемом. Тогда мы обязаны оповестить органы правопорядка.

Мне сразу не понравился его голос — в нём ощутимо сквозила издёвка, смысл которой я пока не мог уловить. И вместе с тем в голосе звучали просительные нотки, словно с той стороны провода опасались отказа в помощи. Мой запоздалый собеседник находился в нешуточном нервном напряжении, и напряжение его было злым, даже вызывающим.

— Но сперва вы меня всё же выслушаете, правда? Прежде чем привлекать полицию…

— Конечно! Вызов уже зафиксирован, я не могу прервать его по своему желанию! А вы что, совершили что-то противозаконное?

Я отчасти ещё надеялся, что вызов ложный, забавы ради, но весь мой опыт трёхлетней работы в службе доверия подсказывал — нет, это не тот случай! Розыгрышами по телефону, как правило, развлекались подростки — их фантазия сводилась к неумелым и фальшивым всхлипываниям на предмет скоропалительной потери девственности, деланым жалобам на сексуальные домогательства преподавателя и прочей пубертатной тематике, да и время их розыгрышей не распространялось на столь поздние часы. Ночные же звонки сами по себе были признаком того, что придётся попотеть, что ситуация достаточно серьёзная. Я знал — ночь любима самоубийцами всех мастей, одержимых тягой сделать роковой, страшный шаг.

— Послушайте! Нужно, чтобы меня выслушали именно вы! Ведь это телефон доверия, и я вам доверю свою… тайну. А иначе это не сработает. Доверие превыше всего! Я могу вам довериться? — Его волнение заметно усилилось, он торопился, глотая впопыхах окончания фраз.

— Не сработает что? — Тут я стал прозревать, что имею дело с психом.

— Так могу? Поверьте, я не просто так настаиваю… Вы позже всё поймёте!

Он вцепился в меня бульдожьей хваткой, словно добиваясь формального согласия на право быть услышанным. Я мог повесить трубку и, наплевав на регламент и инструкции, прервать эту историю в самом зародыше, но продолжил разговор.

— Да, вы можете мне довериться! Рассказывайте, что случилось? — я недовольно поморщился, ситуация всё больше напоминала торг на базаре.

— Что случилось, что случилось… — он вдруг откровенно, по-хамски, хмыкнул. Почувствовав себя раскованно, будто и не дрожал его голос ещё минуту назад, мой собеседник уверенно, с наслаждением садиста, констатировал: — Случилось то, что я её убил! Прикончил! Свёл с ней счёты! Отправил на корм ры-ы-ба-а-ам!

Казалось, вот-вот и он зальётся звонким, радостным смехом, подобно малым детям, в цепкие ручки которых попала муха, — оторвав ей крылья, они искренне, непринуждённо веселятся, глядя на то, как она тщится улететь! Вероятно, в его глазах я был той самой мухой.

— Кого убили? Зачем? — телефон неожиданно начал фонить: в трубке пульсировало эхо, искажавшее мой голос до неузнаваемости.

— Это не принципиально… кого… зачем! Жену, любовницу, начальника, что повышение не даёт… любого встречного, кто не так посмотрел! Кого хочешь! А уж когда есть заклятый враг… й-ё-хоу, это песня! Можно! Главное — почему? Потому что — безнаказанно! Но только один раз, понимаешь? Правда, есть условие… это они славно придумали! — Он всё же не удержался, и с полминуты мне пришлось выслушивать его гнусное хихиканье — триумф негодяя, подготовившего ловушку другому человеку.

— Они — это кто? — окончательно утвердившись в мнении, что разговариваю с сумасшедшим, я не сразу обратил внимание, что мой оппонент перешёл на «ты».

— Да какая разница?! Не в этом дело! Суть в том, что тебе доступно то, о чём ты и мечтать боялся! Перейти черту, узнать каково это… лишить своего избранника самого ценного, что у него есть — жизни! А? Ведь заманчиво, признайся!

— Нет! Нет в этом ничего заманчивого — лишь ненормальные, больные люди могут находить в убийстве что-то приятное! И если вы и впрямь кого-то убили, то советую вам явиться с повинной, потому как я передам запись разговора в полицию!

— Да что вы говорите?! Как пафосно! Конечно, убил — имел возможность и убил! А с вами поделился — вот наказание меня и миновало! Теперь ваш черёд! Вам, как говорится, и водить!

— Что вы несёте? Какой черёд? — я почти физически чувствовал, как пропитываюсь к собеседнику жгучей ненавистью. Будь он в досягаемой близости, я бы накинулся на него с кулаками.

— Так это и есть то самое условие! Я не сказал? Передать другому человеку, да так, чтобы он разрешил доверить себе этот секрет, если хотите — взял на себя это бремя. Ключевое — человек должен быть посторонний: не родственник, не друг, не старый знакомый! Абсолютно чужой человек! И тогда уже он встаёт на твоё место, настало его время… убить, а ты избежал ответственности! — выпалив эту околесицу, он перевёл дух и добавил: — Долго не получалось никого найти, а потом как осенило — есть же телефон доверия!

— Вы что же, рассчитываете, что я поверю в такой бред?

Прежняя растерянность сменилась ироничным, соболезнующим отношением к рассказчику: «Точно, стопроцентный псих! С маниакально-навязчивой идеей вдобавок!»

— А вы думаете, я сразу поверил? Не сомневался? Однажды раздался звонок, я снял трубку, а там девушка! Возможно, поэтому я дал себя увлечь… дослушал до конца! Она была безумно рада — чуть не пела от счастья! Ах, как я над ней потешался вначале…

— Ой, вот не надо! Не будь вы по природе своей склонным к насилию, не смакуй саму мысль кого-нибудь умертвить, то не сваливали бы сейчас на нечто мистическое! Потустороннее… Вы в детстве кошек не мучили до смерти? В голубей камнями не кидались?

— Ладно, ладно! В моём случае зёрна на благодатную почву попали! Признаюсь честно… я давненько такой замысел вынашивал! У меня для его воплощения и возможностей поболее, чем у обычных гражданских. Всегда лишь страх расплаты останавливал! Но она-то ни к чему и отдалённо похожему не стремилась! А поди ж ты, бабку родную… того! Ну, вы поняли! Как-то они её принудили, подвели на край… когда уже не отвернуть никуда!

— Совершенно не понимаю! Вот я, например, не хочу никого убивать… и? Правильно — не буду! Ну и кто и как меня заставит? Что вообще должно приключиться, чтобы человек, психически здоровый и адекватный, задумался бы об убийстве? Мы же не о самозащите говорим? Есть, опять же, те, кто делает это за деньги…

— Нет, не о самозащите! И не за деньги. Простые, самые обычные люди… убивают. Как-то они этого добиваются… Мне кажется, здесь индивидуальный подход. Кто-то и сам давно созрел — далеко за примером ходить не нужно, — а кого-то они ведут долго, обрабатывают тщательно! Только не спрашивайте, что за «они»? Это как формула чего-то необъяснимого и… нехорошего! Вы, кстати, не обращали внимания — сколько глупых до нелепости убийств? Без мотива явного или причины весомой… одна дурь, никакой выгоды. А зачем? Нет ответа!

— Ну, допустим. А вдруг найдётся тот, кто не станет дальше передавать? Что будет? Прервётся цепочка?

— Не знаю, вряд ли! Да и цепочка, как вы выразились, эта наверняка не одна… Достаточно, думаю, разных цепочек, чтобы процесс не останавливался! А тот, кто не позвонил, не продлил звенья… что если он сам продолжает убивать? Увлекло настолько, что плевать — поймают или нет. Откуда-то ведь серийные убийцы берутся! Маньяки…

— Как всё просто! И удобно. А сами-то вы чем? Ножом или с фантазией подошли?

— А это вас совсем не касается! О себе теперь беспокойтесь!

Он швырнул трубку, а я с небывалым доселе удовольствием обратился к инструкции — она предписывала отправить запись разговора на горячую линию МВД. Чего в инструкции не было — что делать при обстоятельствах, открывшихся в дальнейшем. Запись пропала! Нет, сама звуковая дорожка была, а вот разговор с неё куда-то исчез! Я, словно в лихорадке, раз, наверное, в десятый прокручивал запись — и слышал только сплошной фоновый шум, изредка оживляемый жутковатыми шорохами и потрескиваниями. Никаких следов нашего по меньшей мере получасового разговора!

* * *

— А может, вечером прогуляемся? Выпьем по чашке кофе? Работаем бок о бок, уже скоро как год, а так толком и не познакомились…

Довольный тем, что не дал себя провести, с удовлетворением паука, распустившего свои сети, я взирал на Любочку — коллегу по службе и по совместительству весёлую хохотушку. Миниатюрная брюнетка, с блестящими чёрными волосами оттенка воронова крыла — на мой взгляд, чересчур живая и непосредственная. Гиперактивность её зашкаливала — Любочку было слышно везде и всегда. Будь то утреннее появление в офисе, когда все ещё спят на ходу, или вылазка в кафе в обеденный перерыв. Мимика и жесты, которыми она оперировала, поражали своим темпераментом: не знаю почему, но меня бесило в ней буквально всё — от неуместной, с глупыми ужимками и преувеличенными вздохами, театральности в манере общения до привычки посасывать ручку. Я негодовал, когда вместо ночных одиночных дежурств мне выпадали дневные смены. В такие моменты я проклинал всё на свете — причиной моего несчастья была, конечно, Любочка. Каково же было моё раздражение, когда она, не имея на то ни малейшего повода, сконцентрировала своё внимание на моей персоне. Как-то так совпало, что её внезапный ко мне интерес пробудился после того странного ночного звонка.

— Как у вас дежурство прошло? Без эксцессов?

И хотя вопрос по сути своей был безобидным, мне он не понравился. Она смотрела открыто и улыбалась, а я злился — складывалось впечатление, что она о чём-то догадывается: насмешливый и, как мне показалось, изучающий взгляд подталкивал меня к этой мысли. Я процедил что-то сквозь зубы (боюсь, не слишком вежливое) и поспешил ретироваться: выспаться этой ночью мне так и не удалось, голова трещала и раскалывалась, и я жаждал только одного — поскорей добраться домой. Едва я скользнул за дверь, как до меня донёсся адресованный остальному женскому коллективу вопрос:

— Что-то он не в духе сегодня! Девчонки, а у него есть кто-нибудь?

Тогда-то у меня и родились первые подозрения. Спустя двое суток, выйдя на работу в день, я был неприятно шокирован, обнаружив, что Любочка значительно ко мне приблизилась, поменявшись местами с одной из сослуживиц — теперь её рабочий стол примыкал к моему. Эту коварную, произведённую за моей спиной рокировку я расценил не иначе как гнусный выпад в свою сторону. Что Любочка немедля и подтвердила.

— А вы как будто немного не в себе? У вас что-то случилось? Могу я чем-то помочь?

Знаки внимания сыпались на меня не переставая, я всё больше убеждался — здесь кроется некая тайна, недоступная моему пониманию. Не мог столь бурный интерес ко мне проявиться аж через год с того момента, как мы познакомились. Да и сам я, ко всему прочему, никаких намёков на более тесные отношения не делал и сигналов брать инициативу в свои руки Любочке не посылал. В результате скрупулёзного анализа элементы в моём воображении соединились в одно целое — всё связано с тем загадочным происшествием! Сомнения отпали вдруг и разом: она либо что-то знает, либо, что скорее всего, замешана лично! Все её поступки говорили в пользу этой версии: не проходило и дня, чтобы она не приставала ко мне с вопросами: «Как прошло дежурство? Надеюсь, ничего ужасного?!» и пожеланиями: «Ну, удачно провести смену!» А в голосе её мне мерещилась ехидная и злая ирония. Подозрения мои росли как на дрожжах: однажды Любочке кто-то позвонил, она отошла к окну, и начался напряжённый, эмоциональный разговор. Заметив, как она стреляет глазами в моём направлении, я поднялся с кресла, но не успел сделать и шагу, как разговор оборвался. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, о ком шла у них речь. Они явно против меня что-то замышляли! Я начал всерьёз опасаться: что, если тот ночной звонок — не просто дурной розыгрыш, а часть хитрого и жестокого плана? Что, если убийство, о котором говорил тот ненормальный, ещё не состоялось? Вдруг я и есть будущая жертва? Новый эпизод расставил всё по полочкам, позволил мне уяснить некоторые технические детали их сценария.

— А что вы забыли у меня в компьютере? Что хотите там найти?

В последнее время Любочка изыскала дополнительный способ оставаться со мной тет-а-тет — напрашиваясь ко мне в пару на дежурство в обеденный перерыв. Я, дабы как можно меньше разделять её компанию, постоянно бегал в туалет или на перекур. По завершении очередной надуманной отлучки она и была застукана на месте преступления, когда копалась в моём компьютере. Да так усердно и самозабвенно, что не услышала, как я вернулся. С грохотом подскочив с кресла, Любочка, покрывшись алой краской, пробормотала что-то невразумительное и умчалась в коридор. В голове моей сразу просветлело: вот, значит, как они стёрли запись! Установили программный вирус с автозапуском по таймеру — в определённый момент положили трубку, активировав тем самым программу, которая уничтожила запись! Сработали чётко и грамотно, да ещё наверняка смеялись надо мной! А утром, как ни в чём не бывало Любочка программу удалила!

Я пожалел, что отпустил девчонку, не вытряхнув из неё всей правды. Ну ничего — шанс ещё будет! Никуда она не денется! Признания, и непременно с выдачей сообщника, нужно было добиться любой ценой, чего бы мне это ни стоило… или ей! Сев обратно за монитор, я возмущённо выдохнул: «Ну а в соцсети-то мои ты какого чёрта полезла?»

Они будто почувствовали опасность — на другой день я нашёл у себя на столе дорогую фирменную шоколадку. Под ней лежала короткая, сделанная изящным почерком записка:

«Извините меня за тот случай! Вечно я лезу куда не просят!»

И маленький смайлик вместо подписи…

Усмехнувшись, я отправил скомканную бумажку в ведро: пусть не рассчитывают столь по-детски меня обмануть!

Ну а сегодня, ошибочно решив, что её извинения приняты, Любочка приступила к финальной осаде.

— Так что? Встретимся вечером? Почему вы молчите? Разве я должна вас, как маленького, упрашивать?

Внутренне торжествуя: «Как ни крути, а я вас всё-таки переиграл!», я снисходительно согласился:

— Хорошо! Давайте вечером!

* * *

Серым ноябрьским утром, едва переступив порог учреждения, где они имели честь трудиться, ведущие сотрудники городской психиатрической больницы специализированного типа были экстренно вызваны на внеплановое совещание у главврача. Отличительной чертой шефа являлось умение кратко вводить подчинённых в курс дела — без длинных предисловий и лирических отступлений.

— Уважаемые коллеги, доброе утро! Довожу до сведения: в клинику поступил особый пациент. Назначена судебно-психиатрическая экспертиза. Гражданину вменяется убийство. Но не банальное, какое-нибудь бытовое, а с маниакальной фобией, с идеями навязчивыми… то, что мы любим! Я вкратце ознакомился с сопроводительными документами — случай прелюбопытный! Обвиняемый рассказывает о каком-то заговоре, вынужденных убийствах… о неких таинственных звонках, посредством которых якобы убийства и организуются. Жертва, по его утверждению, за всем этим и стояла. Он, значит, хотел её на чистую воду вывести, да перестарался. Ну, здесь ножевые, удушение… — тут главврач взял паузу, заметив, как один из его сотрудников вздрогнул.

— Юрий Николаевич, вы что же так близко к сердцу принимаете? Лицо совсем белое у вас!

— Ничего, ничего — всё в порядке! История жуткая, конечно... Между прочим, вот вы сказали «её» … то есть убита женщина?

— Девушка! Совсем ещё молодая! Они вместе работали в телефонной службе доверия. Возможно, свою роль сыграла специфика звонков, на этой почве могло произойти обострение. Во всём этом нам и предстоит разобраться. Сексуальный мотив я тоже не исключаю; и хотя следов изнасилования нет, в показаниях её подруг отмечено, что она недавно рассталась с парнем и была не против новых отношений. Выражала симпатию будущему убийце.

— Ну а поймали-то его как?

— Поймали? Он, как с ней разделался, на телефон доверия позвонил! К себе на работу! Каково, а? Плёл какую-то ахинею… про то, что тайну должен доверить, посвятить во что-то! И то, что голос его там все знают, его не смутило! В общем… Юрий Николаевич, назначаю вас председателем судебно-медицинской комиссии! Необходимо будет сформировать её состав, подготовить тесты, определиться с графиком наблюдений! Всё как полагается!

Юрий Николаевич, человек в ослепительно-белом халате, известный своим гуманным отношением к пациентам, едва закончилось совещание, поспешил к палате нового подопечного. Склонившись к смотровому окошку, откуда открывался прекрасный обзор всего помещения, он тихо — практически себе под нос — прошептал:

— Вот уж чего не ожидал, того не ожидал! Ну, привет! Что же ты? Я ведь предупреждал — абсолютно постороннему человеку!

На губах его расплылась хищная, довольная улыбка.

Редактор: Глеб Кашеваров

Корректор: Ксения Шунькина

Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.

Когда дома сделалось совсем пусто и работы не стало, Азамат решил ехать на север — туда, где ещё можно заработать. Дома осталась мать, долг и обещание вернуться с деньгами, если получится. В сумке — всё, что нажил: паспорт, рабочие штаны, рубашка, дешёвый телефон.

Азамат не знал, как пахнет лето в чужой стране. В поезде всё смешалось: горячий запах железа, пролитого чая, чужого пота. Становилось душно даже при открытых окнах.

Он ехал уже двое суток — с востока на север, через станции с такими названиями, что язык можно сломать, через поля, где трава выше колена, через города, в которых не знал ни одного лица.

Баул Азамат не выпускал из рук — держал за ремень, даже когда засыпал. О будущем не думал: надо просто доехать.

В вагоне было шумно: громко говорили на киргизском, слушали музыку без наушников, кто-то всё время шептал молитвы, водя пальцами по плетёным чёткам. В соседнем купе плацкартного вагона плакала женщина — тихо, почти неслышно, — но Азамат запоминал такие звуки, как запоминают странные приметы в дороге.

Утром поезд наконец въехал на окраину города. В окне за стеклом появлялись новые многоэтажки, выгоревшие баннеры на заборах, серые дворы, длинные ряды контейнеров. Было начало июня, воздух обжигал, будто пар. Азамат снял кепку, провёл ладонью по лбу и посмотрел в мутное стекло: под глазами тёмные круги, лицо опухло за эти ночи. Он взял баул и направился к выходу.

Сзади кто-то несильно подтолкнул — мол, выходи, хватит застревать в проходе.

На перроне пахло горячим асфальтом и едкой краской. Дильшод, старший брат, стоял у газетного киоска, мял в руках пачку сигарет. Он почти не изменился за год: всё такой же худой, длинный, с усталым лицом, в дешёвой куртке.

— Живой, брат? — спросил он, обнимая по-мужски, крепко, без лишних слов.

— Живой, — ответил Азамат.

Дильшод внимательно посмотрел, будто прикидывая, цел ли брат, всё ли с ним нормально, коротко кивнул и подхватил баул:

— Жильё рядом со стройкой. Прораб строгий, зовут Тимур. Молчи — и проблем не будет.

Они с Дильшодом молча двинулись к автобусной остановке. На улицах стоял шум, в воздухе висела жара, пахло выхлопом и свежим асфальтом. Автобус пришёл не сразу: битком, на задней площадке кто-то спал, кто-то ел беляш из газеты, окна были мутные от пыли.

В автобусе ехали молча. За мутным стеклом тянулись одинаковые многоэтажки, ржавые качели во дворах, грязные балконы. Проплывали супермаркеты, шиномонтажки, за заборами виднелись серые стены с потёками и голые деревья. На некоторых остановках выходили рабочие; у всех похожие лица — уставшие, чужие.

Они вышли у рынка, перешли дорогу, прошли мимо пыльных палаток, где торговали клубникой, чесноком, копчёной рыбой. Потом шагали ещё минут десять вдоль стройки: за забором ревел экскаватор, тянуло цементной пылью.

Барак стоял у самого края — длинный, с облупленной дверью, грязными окнами. На пороге кто-то курил, у стены валялись пустые бутылки и сломанная скамейка.

Внутри пахло жареным луком, сырой доской, старой обувью.

Комната была крошечной: две койки, стол, стул, у стены матрас без белья, рваное одеяло, старая подушка. Окно выходило на стройку, за стеклом виднелась башня крана и серый, ещё не выкрашенный фасад будущего дома. Дильшод поставил баул на кровать.

— Вот тут будешь спать. Сосед твой — Марат, киргиз. Работает с нами давно, хороший парень. На кухне еду не оставляй, крысы бегают.

— Много нас здесь?

— Бригада — двадцать два человека. Но одни приходят, другие уходят. Свои держатся вместе.

Он посмотрел по сторонам, кивнул и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Азамат остался один. Постоял, оглядел тесную комнату: на стене гвоздь для одежды, под окном старый стул, на подоконнике кто-то оставил обрывок газеты и пустую пачку чая.

Он вытащил рубашку, сунул документы под подушку, встал у окна — стекло в пыли, за ним только тусклый свет… Несколько секунд просто стоял, вслушиваясь в дальние крики и звук проезжающих машин.

Только он начал разбирать вещи, как в дверях снова появился Дильшод:

— Пошли, брат, ужинать. Уже все вернулись с работы, поешь и заодно познакомишься.

Они прошли по коридору, где пахло пылью, едой и чем-то острым. На кухне за длинным столом уже сидели мужчины, кто-то разговаривал, кто-то молчал. В воздухе смешались запахи ужина, дешёвого масла и чужого пота. Разговоры текли вполголоса, перемешиваясь с шумом вытяжки.

— Тимур за смену три тысячи даёт, — сказал кто-то из старших. — Но, если опоздаешь, вычтет.

— Аванс?

— Через две недели. Потерпи. Главное — не болей.

Азамат ел медленно, вглядывался в лица: все казались усталыми, будто тени на фоне стены. Разговоры текли не спеша, один из рабочих рассказывал, как в прошлом году одного человека из бригады не нашли утром: исчез, словно не было его.

— Домой, что ли, уехал?

— Кто ж знает. Может, сам ушёл, может, город забрал.

Все помолчали.

Перед сном Азамат достал из баула телефон, позвонил матери:

— Как устроился?

— Всё нормально, мама. Брат встретил, до барака довёл, тут сразу на стройке поселили. Живу в комнате с Маратом, остальные — нормальные ребята, не обижают.

Мать немного помолчала, потом спросила:

— Всё ли на месте? Документы, деньги? Брат рядом?

— Всё хорошо, мама. Не переживай.

Она вздохнула, голос стал чуть тише, но твёрже:

— Ты там аккуратно, чужих стороной обходи. Если что — звони сразу.

И всё. Остальное он знал сам, без слов.

Где-то далеко мать Азамата держала телефон, прижимая к груди; казалось, даже ночью не выпускала его из рук, будто звонок сына мог прозвучать в любую минуту. Каждый раз, когда он говорил «всё хорошо, мама», она слушала паузы между словами: не дрожит ли голос, не прячется ли в нём беда? Когда на улице лаяли собаки или кто-то стучал в ворота, она вздрагивала, прислушивалась — вдруг новости пришли не оттуда, откуда ждёшь? Иногда выходила во двор, смотрела на сохнущее бельё, слушала голос соседки, зовущей детей с улицы, — и думала, что где-то далеко её сын сейчас смотрит на такое же небо, но не видит ничего родного вокруг. Вечером она долго сидела на пороге, перебирая чётки, шептала молитву, чтобы Аллах сохранил сына, чтобы ангелы-хранители уберегли его от беды и злых людей. Иногда клала под подушку рубашку Азамата — ту, что осталась после его отъезда, — и просила: «Пусть ему будет тепло, пусть сердце не черствеет вдали от дома». Никогда не говорила сыну, как часто плачет ночью, чтобы никто не видел: ни соседи, ни младшие дети. Всё, что ей оставалось, — ждать его звонка и молиться, чтобы с ним не случилось беды.

А он выключил телефон и долго смотрел в окно, будто надеясь увидеть за ним что-то знакомое. В темноте стройка огромная и безмолвная, и в тени башенного крана будто затаилась чья-то фигура — или просто ветер шевельнул плёнку на заборе.

Перед самым сном сосед прошептал:

— Слышь, если ночью зовут — молчи. Мало ли кто бродит.

Азамат долго лежал, слушал, как за тонкой стеной кто-то ругается, кто-то молится. Окно дрожало от ветра, на подоконнике лежали чётки, пахло землёй и сыростью. В голове крутилась простая мысль: «Лишь бы не выгнали». И город уже принимал его, готовясь проверить, сколько в нём найдётся силы остаться.

* * *

Утро в бараке началось без будильника. На соседней койке Марат первым поднялся, тихо выругался, наскоро оделся и вышел в коридор. Азамат полежал несколько минут: за стеной хлопали двери, лилась вода, скрипели половые доски. Потом слышно было, как на кухне поставили чайник, кто-то спорил из-за полотенца, кто-то ругался, что опять оставили ботинки в проходе. Барак проснулся весь сразу — шумно, суетливо. У каждого свой порядок, но никто никому не мешал.

К шести часам во дворе уже гудела колонка, хлопала дверь, кто-то зажигал плиту и ставил чайник.

Азамат оделся в рабочий комбинезон, сверху накинул куртку. Каску взял из общей коробки — на внутренней стороне выцарапана чужая фамилия. Новенькие обычно заклеивали их пластырем, чтобы написать потом своё имя.

Завтрак — хлеб, чай с сахаром, вчерашняя жареная картошка из пластиковой миски. В воздухе висел запах подсолнечного масла, кто-то предложил:

— На выходных бы убрать тут всё. Крысы уже внаглую ночами по столу лазят.

Ему лениво поддакнули, но дальше разговор не пошёл.

На улице было уже тепло. У самой стройки пыль липла к обуви, воздух был пронизан запахом цемента и железа.

Перед началом смены прораб Тимур быстро проверил всех по списку, кивнул Азамату:

— Новый? К Дильшоду, в третью бригаду.

Азамат занял место рядом с Маратом и ещё двумя ребятами. Работа шла с раннего утра: таскали песок, крепили опалубку, подавали мешки с раствором. Старшие бросали короткие команды, за новенькими приглядывали. Никто не спорил, не спрашивал лишнего: если не справишься, сам уйдёшь.

К полудню солнце прогрело воздух ещё больше, руки скользили от пота, спина ныла, футболка быстро намокла. Прораб махнул рукой с бетонной лестницы:

— Обед! Двадцать минут, потом снова наверх!

Все спустились к навесу, расселись на ящики или прямо на бетонные плиты, кто-то ел стоя. Достали и заварили лапшу быстрого приготовления, разлили чай, наломали хлеб. Разговоров почти не было: торопились успеть за отведённое время.

Азамат ел молча, слушал, как рядом Марат обсуждал с кем-то планировку этажей, Дильшод перебирал сдачу, кто-то курил в сторонке и обсуждал предстоящие выходные.

После короткого обеда — снова наверх. Вторая половина дня тянулась особенно тяжело: солнце било в затылок, цемент забивался под ногти, ладони саднили от шершавой фанеры. Шум, крики, стук арматуры — всё сливалось в общий фон.

На выходе со стройки, когда бригада уже собиралась расходиться, прораб Тимур вдруг окликнул Азамата:

— Ты почему после обеда без рукавиц был? Песок таскал, а потом жалобы будут, что руки болят. Минус пятьсот.

Азамат не спорил: знал, что спорить тут не принято. Тимур ушёл, мужики переглянулись, кто-то бросил коротко:

— Здесь за всё штрафуют. Привыкай, брат.

К вечеру, когда смена закончилась, все по очереди спустились вниз, пошли к бараку — усталые, молчаливые. Разделились на разные группы: одни сразу шли мыться, другие — переодеваться или просто садились на лавку у стены, смотря в телефон или в никуда.

Марат, сосед, вечером тихо бросил, когда остались вдвоём на кухне:

— Город этот не люблю. Тут всё другое, чужое.

Перед сном Азамат долго лежал, слушая шаги людей по бараку, хлопки дверей, тихую ругань и шёпот по телефону. Иногда казалось, что за стеной скребутся мыши, а может, и не они. Не спалось и всё больше хотелось забыться, не думать ни о доме, ни о завтрашнем дне.

* * *

С раннего утра солнце ложилось на ржавые крыши. Воздух был густым от пыли и цемента, ни одна стена не давала постоянной тени; всё прогревалось насквозь, даже вода в бутылках стала тёплой, противной на вкус. В бараке воняло старой одеждой, мужским потом и невнятной тревогой. Утром все привычно переговаривались: кто вспоминал домашние новости, кто обсуждал семьи, оставшиеся на родине. Но после смены разговоры затихали: усталость связывала мысли, каждый оставался наедине с собой, ждал ночи, когда можно будет закрыть глаза и перестать быть в этом городе хоть на некоторое время.

К вечеру казалось, что жара не кончится никогда; вкус еды уже не чувствовался, чай не утолял жажду, а в голове оседала глухая злость: зачем всё это, сколько ещё, как долго продержусь? Азамат понимал, что дом всё дальше: теперь его жизнь — койка в бараке, несколько коротких звонков домой и бесконечные смены. Он старался не думать о доме: теперь главное было не подвести ни себя, ни мать. Здесь спрашивали только за работу.

Он позвонил матери под вечер, пока барак только начинал пустеть после ужина. Долго слушал гудки, потом голос, слабый и осторожный:

— Здравствуй, сынок. Как ты там?

— Всё нормально, работаем, — сказал он. — Живу с братом, все помогают друг другу.

— А полиция не трогает? — голос у матери стал чуть жёстче.

— Нет, — ответил Азамат.

Он замолчал, слушал её дыхание, шум в трубке и думал только о том, чтобы не потерять связь — с ней, с домом, с прошлым.

Уже когда попрощался с мамой, Азамат услышал шум на входе в барак.

Чужой голос в коридоре вывел всех из задумчивости. Сначала просто хлопнули дверью. Потом тяжело зашаркали.

— Открывай, полиция! — голос был громкий, резкий.

Кто-то уронил кружку, кто-то босой и в одних трусах застыл с ложкой у рта, смотря в темноту коридора.

Вошли трое: двое в форме, один в гражданском с потрёпанной папкой. У полицейских были одинаковые лица: ни злости, ни жалости, ни интереса — только усталость и скука.

— Готовим документы: прописка, регистрация, разрешение на работу! — бритый в форме говорил глухо, как в пустую кастрюлю.

Почти у всех не было нормальной регистрации. Прописку для приезжего оформить непросто: хозяева квартир, даже если и сдают жильё, стараются никого не прописывать — чтобы не было лишних проверок и вопросов.

Кто-то пробовал договариваться за деньги, но платить приходилось бы столько, что от зарплаты ничего бы не оставалось. К тому же, если снимешь угол у «своих» — деньги плати каждую неделю, а здесь, при стройке, жить можно бесплатно, никто не гонит, если не пьёшь и работаешь. Всё просто: ночью ты на месте — значит, никто не задаёт вопросов.

С разрешением на работу тоже не всё просто: очередь в миграционку, куча справок, взносы. Люди боятся попасть под проверку и остаться ни с чем.

— Сегодня твоя бумага вроде действует, а завтра говорят: уже не та форма, иди плати по новой... — так объясняли старшие.

Проще жить вот так, «пока не трогают». Платить полицейским, работать молча, надеяться, что завтра не окажешься на вокзале без копейки и возможности уехать домой.

— Временно… прораб обещал оформить, — тихо начал кто-то из ребят.

— Прораб не приехал, значит, решаем сами, — сказал гражданский, не глядя ни на кого. — Паспорт, патент, регистрация.

Все начали доставать свои бумажки: кто-то путал карманы, кто-то держал паспорт как талисман. Марат первым достал паспорт и патент, положил на стол молча, не глядя на полицейского.

Азамат долго искал свои бумаги: в груди стучало, пальцы плохо слушались. Он знал, что разрешения на работу нет, как и денег на эту бумагу, но всё равно вытянул потрёпанный паспорт, надеясь, что никто не станет вчитываться.

Полицейский пролистал несколько паспортов, не глядя в глаза.

— Регистрация где? Есть у кого-нибудь?

В комнате стало совсем тихо. Иные полезли в карманы за бумажками, у некоторых были только ксерокопии, кто-то просто смотрел в пол.

— Ну ясно... — устало хмыкнул бритый. — Нет бумажки — значит, будете платить.

Первым достал деньги кто-то из старших и протянул полицейскому. За ним — ещё один. Остальные собрали по чуть-чуть, кто сколько мог. Всё без слов, слышался только тихий шелест банкнот.

Полицейский сгрёб купюры в карман и, почти зевая, сказал:

— Ладно, живёте пока.

Сделал паузу, повёл взглядом по лицам:

— А разрешение на работу у всех есть? Патенты, миграционки?

Второй круг напряжения. Снова руки тянутся к карманам, снова достают мятые бумаги; кто-то выложил ещё немного денег, кто-то пробует показать старую ксерокопию и просто молчит, опустив голову.

— Не у всех, — лениво констатировал полицейский. — Ну что, мужики, сами понимаете...

Он собрал вторую стопку денег, убрал в карман не торопясь.

— Так и живём, — полицейский вздохнул. — Сегодня заберём деньгами, завтра, если что, — сразу оформлять.

Все поняли: оформлять — значит в отделение, потом — депортация.

— Спокойной ночи, — бросил бритый, выходя в коридор. — Без бумаг здесь никто не нужен.

Тогда самый молодой из ребят — тот, кто вчера впервые вышел на работу, — вдруг опустился на корточки, будто сейчас его вырвет. Марат, стоявший рядом, молча протянул ему бутылку с водой. Тот взял, но не смог сделать ни глотка: пальцы дрожали, губы пересохли. Никто не обернулся. Только один из таджиков шепнул на родном: «Держись, брат, так тут у всех — потом привыкнешь».

Полицейские уходили, не оглядываясь. Как только дверь захлопнулась, кто-то вдруг выдохнул, а молодой опустил голову на колени, уткнулся лбом в ладони и долго не поднимал.

В эту минуту, пока все стояли в тесноте, дыша одним воздухом, Азамат впервые заметил: здесь никто не плачет вслух. Даже когда страшно, даже когда уже всё потеряно — только молчат.

Когда за ними захлопнулась дверь, долго никто не двигался. Кто-то молча вытер лоб, кто-то уронил взгляд на пустой кошелёк. Каждый думал только о том, хватит ли на билет домой, если завтра придут снова.

Но вот они отмерли и зашевелились. Шли умываться холодной водой или курить на улицу, расходились по своим комнатам или пошли курить на улицу.

— Каждый месяц одно и то же, — тихо сказал Марат. — Так и живём, брат.

* * *

Работа на стройке не заканчивалась: те же кирпичи, цемент, мешки, короткие перекуры, сквозняк на лестнице, пыль, что не смывается даже горячей водой. В бараке говорили всё тише, редко смеялись — после визита полиции будто в воздухе поселилась новая тревога. Даже самые спокойные теперь держали документы под подушкой: так было надёжнее.

Шерзод в последнее время часто кашлял. Сначала сдержанно, потом всё громче, с хрипом. По ночам ворочался, сидел на кровати, пил воду из бутылки.

— Лекарств нет, — сказал он Азамату, когда тот спросил, что с ним.

— Пройдёт. Тут у всех так.

К концу недели Шерзод почти не выходил на работу. Тимур заметил, скривился:

— Если заболеешь — денег не будет. К врачу иди.

— Куда идти? — тихо спросил Азамат. Ответа не было.

В бараке болеть было страшно: если узнает прораб — просто не пустит на объект или не выплатит зарплату.

Однажды утром Шерзода не оказалось в комнате. Его вещи лежали на месте — куртка, шапка, письма из дома. На подоконнике — его чётки, пластмассовые, чёрные. Азамат смотрел на них долго, но в голове было пусто.

— Где Шерзод? — спросил он у Марата.

— Не знаю, — пожал плечами тот. — Здесь, если ушёл, никто и спрашивать не будет.

Тимур вечером прошёл по коридору, остановился у двери:

— Если кто спросит, скажите: уехал домой. Не надо лишних разговоров.

В бараке стало ещё тише. Люди перестали собираться на кухне, ели поодиночке, старались не смотреть друг на друга. Только ночью в коридоре сквозило сильнее — будто открыли окно. По полу гулял холод, и казалось, что за стеной кто-то ходит, шепчет.

Азамат стал видеть тяжёлые сны: улицы тянулись бесконечно, дома были выше, на перекрёстках стояли люди без лиц в зелёных куртках. Он просыпался в поту, не сразу понимал, где находится.

Иногда слышалось, будто Шерзод зовёт с лестницы — тихо, по-своему. Но стоило выйти в коридор — там никого. Однажды Азамат заметил: чётки исчезли с подоконника. Думал, кто-то взял из своих — никто не признался.

— Всё тут уходит, — сказал Марат, когда Азамат показал пустой подоконник. — Здесь, если что-то пропало — ищи не ищи, не найдёшь.

В тот вечер Азамат долго не мог уснуть. За стеной кто-то бормотал, ветер хлопал дверью, из крана капала вода. Город дышал тяжело, будто задыхался. На рассвете, когда рабочие потянулись на кухню, Азамат впервые заметил на грязном полу следы босых ног, ведущие к выходу. Через минуту они исчезли в пыли.

* * *

С каждым днём работа становилась тяжелее. Жара стояла невыносимая: с утра — раскалённые стены, пыль в горле. Вечером — липкий воздух и сырость от пролитого бетона. Кто-то болел, кто-то хромал, но никто не жаловался: за малейшую слабость могли выгнать без разговоров, а иногда — просто забыть.

В бараке совсем не стало прежней возни: шептались тихо, ели молча, каждый сторонился, будто чужая беда могла перелететь с соседней койки. После исчезновения Шерзода здесь осела тяжёлая тень: о нём не говорили, но его отсутствие стало частью жизни, как сквозняк.

Азамат теперь почти не разговаривал с соседями. Днём — только работа: носить доски, заливать бетон, месить раствор по локоть в грязи. Вечером — короткий звонок домой, усталый голос матери, всегда одни и те же слова:

— Ты там держись, сынок.

— Держусь, мама.

— А полиция?

— Не трогают пока.

Но оба знали: никто не защитит. Только самому выстоять, никому не мешать.

Однажды вечером кто-то из старших принёс арбуз, разрезал на кухне. Ели молча, руками, сок стекал по пальцам, капал на грязный стол. Кто-то улыбнулся — первый раз за неделю. Но и эти улыбки исчезли быстро: из коридора донёсся резкий голос прораба; кому-то не хватило перчаток, опять штраф. Все сразу притихли, словно смех был здесь под запретом.

Азамат всё чаще ловил себя на мысли: этот город живёт отдельно, сам по себе. Днём — шум стройки, лязг арматуры, глухой рёв техники, а ночью — только сквозняк да тихие шаги по коридору.

Иногда казалось: кто-то наблюдает, как идут их дни — равнодушные, медленные, тянущиеся, будто тёплый пластилин. Город не заботился ни о ком — он просто ждал, кто уйдёт следующим.

Полиция приходила реже: то ли прораб «решал вопросы», то ли денег не хватало у рабочих, то ли просто стали осторожнее. Зато чаще стали болеть: жара оседала в костях, кто-то кашлял неделями, у некоторых ноги отекали от влаги. Шерзод так и не появился, вещи его быстро разобрали.

Штрафы были за всё: за опоздание, за забытый инструмент, за разговор во время работы. Азамат несколько раз попал под горячую руку Тимура — минус пятьсот за не ту куртку, ещё минус за то, что не сдал каску вовремя. Никто не спорил: знали — бесполезно.

На одной из смен кто-то случайно пролил раствор, заляпал лестницу; Тимур долго ругался, потом велел вычесть из зарплаты всех, кто работал в тот день. Мужики ругались только после на кухне вполголоса:

— Всё равно не докажешь.

— Да он сам виноват.

— Нам за что платить?

Но спорили вяло: сил не было даже злиться.

Иногда по вечерам в барак приходили новенькие. Их встречали без особого интереса: быстро объясняли, где кухня, где кровати, что за еду платить вперёд. Слабых не любили — такие исчезали первыми.

Иногда кто-то из старых затевал чай на кухне, приносил сладости — мол, праздник. Но даже эти маленькие радости были как ритуал, чтобы не забыть, что когда-то у них были дома, семьи, счастливая жизнь.

* * *

Тот день ничем не отличался от других — только жара стояла страшная, цементная пыль пощипывала глаза, а прораб спешил: надо было успеть до конца недели закрыть два этажа.

Азамату выпало работать наверху: тянуть доски, укладывать сетку. Лестницы шатались, фанера скользила, руки были в пыли и поту. Сердце стучало где-то в горле.

Он слышал только собственное тяжёлое дыхание, словно сквозь вату — отдельные выкрики снизу, шум бетономешалки. Сил не оставалось ни на ответ, ни на возражение.

Вдруг всё потускнело: шум стройки куда-то ушёл, солнце стало чужим и далёким, как за дымкой. Воздух налился тяжестью, не давая вздохнуть полной грудью. На секунду показалось, что лестница под ногами стала уже, а дом — навис, словно что-то ждёт.

В голове всплыла мимолётная мысль: «Главное — не оступиться». Но тут же пришёл другой странный страх: кто-то следит за каждым движением, как ночью в бараке, когда не спишь, а сквозняк гуляет по коридору. За спиной было не просто пусто — чудился чужой взгляд, холодом ползущий по позвоночнику.

Он замер, пытаясь вспомнить слова матери: «Держись, сынок, никому не верь, чужих стороной обходи…» Но будто бы кто-то невидимый встал совсем рядом, зашептал на ухо, позвал голосом не своим: «Эй…»

Может быть, это был только ветер, а может — та самая тень, о которой шепчутся между собой по ночам. Или просто усталость взяла своё.

Доска качнулась под ногой, время вдруг потекло иначе — медленно, вязко. Все звуки будто ушли вглубь, осталась только тишина и нарастающий холод, как перед грозой. Он не закричал, не успел.

Перед глазами вспыхнул двор дома, мать, сестра, лужайка, где когда-то бегал босиком. И дальше только тишина. Провал, тёмный и бездонный.

Никто не понял, что именно произошло: кто-то решил, что он оступился, кто-то — что стало плохо с сердцем. Только вечером на кухне, перебирая чужие чётки, Марат сказал тихо:

— Здесь никого не держат. Город забирает тех, кто устал.

Тело нашли у самого подножия лестницы. Прораб долго ругался, потом вызвал полицию, быстро подписал какие-то бумаги. Никто не задержался рядом: работать надо, смену не остановишь.

Баул Азамата поставили к двери. Чётки кто-то сунул в карман, телефон забрал Дильшод. Кто-то только пожал плечами:

— Ещё один уехал домой.

Вечером на его кровати никто не спал. Уже на следующий день место занял новенький; вещи разобрали, имя забыли. Всё снова пошло по кругу: привезли новую партию цемента, на кухне спорили из-за хлеба, прораб торопил к сроку.

В тот вечер, когда на его кровати поселился новый рабочий, в бараке долго не могли заснуть. Тот же свет под потолком, та же плёнка на окне, тот же сырой запах пота и промокших ботинок, но в воздухе повисла тягучая тяжесть, словно что-то осталось невыговоренным. Марат долго ворочался, пытаясь найти удобное место на продавленном матрасе, встал за водой и молча разглядывал следы на подоконнике — там, где вчера ещё лежали чётки Азамата, теперь была тёмная полоска от грязных пальцев.

На кухне кто-то из старших заваривал чай в старой помятой алюминиевой кружке. Сахар был на дне, крошки хлеба липли к рукам. Говорили почти шёпотом, будто боялись разбудить кого-то, кто мог вернуться ночью. Старший из узбеков — тот самый, что ещё помнил Шерзода — сидел, не притрагиваясь к еде, смотрел в одну точку.

— Жалко парня, — наконец сказал он. — Но тут не жалеть надо, а выживать. Здесь никому нет дела до чужой беды.

Мужчины, что раньше смеялись у окна, теперь спорили из-за тапок, бросали короткие фразы, будто нарочно перебивали тишину. Один из них вдруг вскинулся:

— Слышали сегодня ночью? Кто-то ходил по коридору. Думал, Тимур проверяет, а посмотрел — никого.

Другой только махнул рукой:

— Не думай, а то с ума сойдёшь.

На улице шёл дождь, по крыше стучал редкий град, в щели окон тянуло холодом. Кто-то курил на пороге, стряхивал пепел прямо на мокрый пол. В темноте, среди луж и кучи обломков, казалось, будто на другом конце двора кто-то стоит и смотрит.

Дильшод поздно вечером всё-таки позвонил домой, сказал матери тихим голосом:

— Мам, Азамата больше нет.

Она молчала, потом выдохнула в трубку — коротко, хрипло, будто у неё внутри тоже что-то оборвалось.

— Возвращайся, если сможешь.

Но возвращаться было некуда. Долг висел, дома работы не было, а город тянул дальше, обещал только одну милость: если молчишь, тебя не тронут первым.

Ночью, когда все уже легли, по коридору прошёл сквозняк, стукнула дверь, кто-то в соседней комнате дёрнулся и вскрикнул сквозь сон. А утром никто не вспомнил, был ли это ветер или кто-то вернулся за своими вещами.

По ночам иногда сквозняк хлопал дверью; старики говорили, что это души ушедших возвращаются смотреть, не забыл ли кто-то их имя.

— Не отвечай ночью, если зовут, — наставлял новеньких один из старших. — Здесь свой порядок. Город забирает всех, кто слишком устал.

Иногда находили на кухне забытый кусок хлеба, старую фотографию, чужой носок — всё чужое. И делили между собой, никто не спрашивал: «А кто это был?»

На другой стороне стройки уже наполнялся жизнью новый дом: в окнах загорался тёплый свет, во дворе дети катались на велосипедах. Но иногда, если вечером задувал ветер, кто-то из новых рабочих вдруг ощущал: за спиной будто стоит чужая тень, смотрит, ждёт, когда ты оступишься.

Город не помнил имён, не жалел ушедших. Только ночью по коридору проходил сквозняк, тянул за собой тяжёлый запах бетона и чужой жизни.

Иногда поздно вечером, когда смена заканчивалась и в бараке стихали разговоры, кто-то доставал из потёртого портмоне сложенные вчетверо рубли, аккуратно пересчитывал их и откладывал в отдельный конверт. Этот конверт ждал своего часа — когда хозяин пойдёт на почту или отдаст знакомому, чтобы передать деньги домой. Никто не говорил об этом вслух, но каждый знал, для чего они здесь, почему терпят и молчат, почему никто не уезжает просто так, даже если город давит, душит, ломает.

В этих деньгах — чья-то новая куртка, учебники для младших братьев, лекарства для отца, несколько мешков муки, возможность хоть одну зиму прожить без долгов. Каждый вечер, звоня домой, они не жаловались, говорили «всё нормально», «работаю», «держусь», просили беречь себя, напоминали: «Пусть дети учатся, пусть не думают о деньгах, пусть мама не плачет».

Где-то далеко мать складывает в ящик аккуратно пересчитанные купюры, шепчет: «Спасибо, сынок». На столе — хлеб, в доме — тишина, но в эту ночь ей снится, будто сын возвращается домой: живой, уставший, просто здоровается и садится за стол. Она не знает, что за тысячи километров другой человек уже кладёт на его кровать свои вещи, учится молчать, надеясь когда-нибудь вернуться домой.

Город забывал имена. Всё равно придут новые люди, пройдут по тяжёлым лестницам и встанут в очередь за зарплатой. И придёт ночью сквозняк, выметая имена тех, кто не выдержал. Бывших до тебя уже не помнят.

Но в далёком доме в привычной тишине ждут звонка, и мать надеется, что вернётся сын, дождавшись весны. И если где-то далеко, даже во сне, тебя вспоминает хоть один человек — значит, всё это было не зря.

А город ждёт. И кто-нибудь снова возьмёт твой старый баул и начнёт путь без обещания вернуться.

Редактор: Александра Яковлева
Корректор: Мария Иванова

Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.

В кромешной темноте что-то большое и тёплое сжало, обхватило, обездвижило. Максим вложил в отчаянный рывок все оставшиеся силы и проснулся. Серая занавеска колыхалась, движимая то ли сквозняком, то ли потоком света. Утро выдалось ярким. Через грязное балконное стекло, через тонкую паутину, через старый тюль голубело небо. Максим подумал, как же сложно приходится людям на улице, если такие фильтры не смогли приглушить насыщенность. Какие силы нужны, чтобы поднять голову и не утонуть навсегда в глубине? Что за мифические герои ходят там по своим геройским маршрутам?

Максим встал и оделся, но на балкон не пошёл. Он разлюбил осматривать двор с высоты пяти этажей. Случилось это в тот день, когда сосед из тридцать шестой квартиры спилил тополь. Дерево росло в паре метров от балкона, и Максиму нравилось разглядывать серые ветви. Один сучок-обломок, торчащий из ствола, напоминал ему нож. Как будто тополь лихо угрожал городу, наплевав на опасность и неравенство сил. Оружие не помогло, сосед разжился деньгами, кто-то в частном секторе запасся дровами.

Позавтракав куском хлеба с шоколадным маслом, Максим оделся, снял с дверной ручки пакет, покрытый кадрами из фильма «Титаник», и вышел из однушки. Соседский ящик, стоявший на лестничной площадке, был приоткрыт, манил настоящей горой сокровищ — молодой картошкой. Воровать Максим не стал. Ящик принадлежал тихой и вежливой семье из сороковой квартиры. Вот если бы им владели те, что из тридцать шестой, тогда другое дело. Совесть молчала при мысли о краже у зэковатого сокрушителя тополей и его крикливой старой жены.

Мудрости, нацарапанные на стене гвоздём, предупреждали, что «ханка погубит всех», а «жизнь не та без винта». По наблюдениям Максима, оба утверждения были ошибочными. Ханка погубила всего лишь пару-тройку человек в каждом доме на районе. Да и проявления жизни с винтом, которые он раньше часто наблюдал вечерами с балкона, выглядели сомнительно — одновременно сомнамбулически и конвульсивно. Словно адепты провинциальной сомы никак не могли определиться: погрузиться в вечный полусон или расхерачить окружающую действительность движениями рук. Максим предпочитал алкоголь и знал горькую истину — нет такого тремора, который бы смог одолеть мировую энтропию.

На лестничном пролёте второго этажа лежало нечто, накрытое старым розовым полотенцем. Распухшие ноги, извилины толстых вен, облезлые тапки. Подсказок было достаточно, чтобы понять — под саваном нежного цвета покоилось тело соседки из тридцать шестой. В подъезде стояла тишина. Максим помедлил перед препятствием несколько секунд, потом осторожно перешагнул его и продолжил путь наружу. На улице глухо рычала машина скорой помощи, санитар устало курил, уткнувшись взглядом в окно первого этажа. Старушка за стеклом недовольно поморщилась, запахнула шторы. Санитар зашёлся нездоровым кашлем и сплюнул под ноги.

Максим шёл по улице, поглядывал на пакет в руке. Фильм про затонувший корабль он не видел, только слышал песню оттуда. Почему-то она вызывала у всех жалость, а ему казалась скучной и вымученной. Картина собрала какие-то немыслимые деньги, что добавляло пакету некой роскоши, но ирония состояла в том, что наполнять его предстояло пустыми бутылками.

— Хорошее начало полдела откачало, — довольно пробормотал Максим, доставая из травы прозрачную ёмкость.

«Белое» стекло ценилось гораздо выше коричневого или зелёного. За «Гену» с «Чебурашкой» платили копейки. Максим слышал, что в других городах иные расценки, но старался не верить таким слухам. Особенно его злили рассказы, что где-то там есть чудесная страна, дающая деньги даже за битое стекло.

Вскоре стало понятно, что хорошее начало дало лишь ложную надежду. Судя по всему, бутылки с аллеи, ведущей к улице Мира, ещё с утра собрали дети.

— Во сколько ж вы встаёте, щеглы? — зло пробурчал на ходу Максим.

Пакет не звенел, сердце стучало глухо. Мужчина чувствовал, что в мире не осталось ни скверов, ни брошенных гаражей, ни тенистых уголков, которые бы не обчистили мелкие конкуренты. Рассчитывать на достойную добычу не приходилось. Максим успокоился, замедлил шаг, стал изучать не кусты и землю, а окна первых этажей, лица водителей, витрины киосков. Ларёк с газетами пестрил новостями — футболисты в красивой форме взяли бронзу; останки последнего русского царя и его семьи похоронили в Петропавловском соборе; где-то столкнулись электропоезда; умер основатель «Макдоналдса». Максим почувствовал жалость. Сборная Голландии ему нравилась. Впрочем, это не помешало испытать радость за хорватов, хоть он и не видел ни одной их игры. Телевизор начал терять яркость ещё в январе, а в июне стал транслировать исключительно белую муть. Лечить технику от бельма Максим не умел, да и денег на вызов мастера не было, так что полуживой аппарат превратился во второе радио. В списке развлечений он шёл сразу после советских журналов об искусстве, книжек с пожелтевшими страницами, обгоняя, как ни странно, обычное радио. Максиму не очень нравилась музыка, которая оттуда доносилась, а до покупки магнитофона с волшебным названием «Романтик» оставалась ещё сотня бутылок «белого» стекла.

На перекрёстке в немытую голову пришло озарение. Максим решил, что каждый раз будет выбирать то направление, в котором захочется идти меньше всего. И, в конечном итоге, кривая обязательно выведет к нетронутым полям. Будут зло поблёскивать пивные бока в траве, из грязи поднимутся холодные горлышки, верещагинским пейзажем вырастет на горизонте гора бутылок. И ни одного призрака провинциальной Валгаллы. Только следы их пиршества, вечно летящие откуда-то из прошлого дня. Максим взволнованно потёр небритую щёку, посмотрел по сторонам, настраиваясь на новый маршрут. Справа шумела барахолка. Далее дорога вела к центру города, оазису спокойствия. На душе стало приятно от мыслей о кирпичных фасадах старых домов, тенистых аллеях парка, и вариант отпал сам собой. Поворот налево уводил бы всё дальше и дальше, через спальные районы к окраине, Мещанскому лесу, берёзовым колкам и разнотравью. Задышалось свободнее, и холодный разум тут же поставил крест на этом пути. Оставалось идти не сворачивая, наблюдая, как ряды жилых домов мало-помалу обращаются в промышленный некрополь. Где-то там, за дрожащей в июльском полдне линией горизонта, забылись неспокойным сном склады и ангары, будки сторожей и вагончики строителей. От одной мысли о тех краях что-то внутри потускнело. Всё доселе невесомое налилось тяжестью, потянуло к земле. Максим дождался одобрительного сигнала светофора и пошёл вперёд.

Низко склонялись зелёные космы ив, у серых горбатых корней колыхался покров муравьёв, за тонким прозрачным стеклом, приоткрыв от раздумий рот, смотрел на запретную улицу любопытный человек лет пяти. Максим шёл, размахивая элитным пакетом. Дворы сменялись дворами, на остановках спали коты, до неявной границы промзоны оставалось всего ничего. Мужчина застыл на перекрёстке, осознав, что принцип выбора маршрута уж слишком походит на топорик коварного повара, засунутый под честный компас. Надо было немного взбодриться, сменить обстановку, посмотреть, что будет, если вдруг, если вот, если хо-ба-на! Максим развернулся и зашагал в последний квадратный загончик на пути к неизбежному, в тихий сонный двор.

За ржавыми качелями и горкой-слоником, за подсохшим на июльском солнце жестяным мухомором и бездонной песочницей, за лавкой о двух досках, за облупленной лазилкой находилась низенькая избушка. Мужчина посмотрел по сторонам, убедился, что ни одной внимательной старухи на лавочке, что ни одной полуденной мамаши с громким ребёнком, что стоит изба к нему передом, а к проклятому городу задом. Максим залез в деревянный домик и сел по-турецки. На потолке красовалась летопись двора: номера телефонов, полные детской мудрости двустишья, профили, которым могла позавидовать древнеегипетская культура. В самом углу валялась пустая стеклянная бутылочка без этикетки, миниатюрная и до нелепого изящная. Максим никогда не видел таких. Оставалось загадкой, что же в ней могло храниться. Поначалу возникло желание кинуть находку в пакет, но рука остановилась на полпути. Сдать всё равно не получится, будет звякать всю дорогу, да и в конце концов, может быть, кто-то с ней играет здесь, в маленьком домике. Кисть изменила своё направление, указательный палец мостиком протянулся к зелёной гусеничке, блуждавшей в тёмном верхнем углу. Нелепое создание то превращалось в вопросительный знак, пытаясь нащупать опору, то вытягивалось в линию, утыкаясь в стенку. Прикоснувшись к ногтю Максима, гусеница резво поползла дальше, минуя впадину у большого пальца, через красную верёвочку на запястье, по лишённой волос коже на внутренней стороне предплечья. Мужчина осторожно подставил беглянке мизинец левой руки и вышел из своего временного убежища. Кисть прижалась к серой коре тополя, гусеница устремилась в вертикальные лабиринты. Казалось, что путешествие в пограничный двор ничего не дало, но дышать почему-то стало легче, бутылочное Эльдорадо заблистало вдали. Максим вернулся на маршрут, доковылял до светофора, перешёл на другую сторону и оказался на землях диких, брошенных, таинственных.

По разбитой дороге, ведущей от спальных районов, Максим ходил много раз. Но теперь он не узнавал её. Зелёные толстые трубы выныривали из-под земли, изгибались дугой, чтобы вновь зарыться в поросшую желтоватой травой почву. Облупленные бока смотрелись знакомо, но всё же что-то было не так. Словно странная сила шутки ради заменила все предметы вокруг на похожие до неразличимости. Склад лесоматериалов за белым забором всё так же щурился разбитым окном, но теперь Максиму казалось, что где-то там, во внутренних пространствах, не доски вовсе, а опасные сокровища, которые сторожат столетние кобры. Чахлые клёны чуть покачивали ветвями, но не сидели на них птицы, не кружили над ними насекомые, не грелись у корней кошки на солнцепёке. Вдалеке раздался гул паровоза, хоть железнодорожные ветки давно были отданы диким травам, поднявшимся водам и неспящей ржавчине. То тут, то там на обочине валялись огромные рыжие гвозди, каких Максим раньше не видел. Благо шёл мужчина прямо по проезжей части. За всё время пути ни одной машины не появилось из-за холма впереди, только пыль дрожала в горячем воздухе. Обиженно лязгал на ветру забытый шлагбаум.

Дорога вела дальше, к землям исполинских заводов, недобрых сторожек и подозрительных развалин. Искать там что-либо кроме неприятностей не имело смысла. Не могло быть заветной бутылки в высокой траве, если по зарослям тем много лет никто не гулял. Поэтому Максим, добравшись до очередного перекрёстка, повернул направо. В поле трещали кузнечики, ветер играл на смятой жестяной банке лёгкими камешками. На пустыре, охваченный бурьяном, стоял недострой. Не домик даже, а только две кирпичные стены в пару метров высотой. Вот там могли остаться артефакты незапамятных времён. Максим подошёл к развалинам, но никакой стеклотары они не таили. Зато на одной из стен красовалась надпись гудроном. Длинные-узкие-чёрные буквы складывались во что-то нехорошее: «ЗАКАТ НАСТУПАЕТ, И МЫ ПОЯВЛЯЕМСЯ». Максим сделал ещё пару шагов, пока его не остановил резкий запах. В памяти всплыли китайские гелевые ручки, их сладковато-удушливый аромат. Мужчина повернул обратно и направился к дороге. Шуршал до обидного лёгкий пакет. Волны вездесущего мятлика бились о лица героев блокбастера.

Довольно долго путь не преподносил никаких сюрпризов. Но вот блеснуло знакомо из-за кустов. Максим с надеждой поспешил на маяк, обошёл кленовую рощицу, остановился у заколоченных ворот какого-то склада. Но на чужую территорию ему и не нужно было, все сокровища оказались снаружи, около трещины-улыбки на рябом асфальте. Целая стеклянная гора. Горлышки, донышки, этикетки и пробки — неизвестные варвары кучей свалили остатки неисчислимого количества бутылок. Максим издал горестный стон, опустил пакет на землю и подошёл к горе. Солнечные лучи играли в догонялки среди хрустального лабиринта, нагло рикошетили в глаза, заставляли прищуриться. Мужчина присел на корточки, начал осторожно убирать осколки. Что-то же должно было уцелеть.

В горле набух комок, смешались предвкушение и отчаяние. Максим стал откидывать фрагменты бутылок, один за другим, погружаясь всё глубже и глубже в стеклянную гору. Процесс вгонял в медитативное состояние, порождал странные мысли о желанном. Максиму ясно виделись его ноги, но не в стоптанных кедах, а в гигантских чёрных кроссовках. Таинственно блестели золотые символы, знаки неведомого производителя. А уже через мгновение мужчине мерещилось, как его тяжёлая рука ложится на хрупкое плечо Ленки из четвёртого подъезда. В зелёных глазах, обращённых вверх, читалось обожание. Потом же всё застилал дым дорогой сигареты, которую Максим курил на балконе, глядя на копошащихся внизу мелких созданий. Мечтания обрубила боль. Из разреза на указательном пальце левой руки потекла кровь, красная клякса пометила грязный осколок. Максим сунул палец в рот и встал. Ни одной целой бутылки в опасной горе не оказалось.

Покачивая нелепым маятником-пакетом, отдаляясь от проклятого миража, путник думал о забытом дне из какого-то прошедшего лета. Вспомнилось, как он лежал на маленьком диване с томиком Моруа на груди, тихий и соразмерный старой комнате. Как солнечный зайчик пытался заскочить на покрытую паутиной люстру. Как со двора доносился детский смех, как улица манила зелёным шелестом. Грудь сдавило. Максим остановился и сделал глубокий вдох. Электрические муравьи побежали вверх по шее, стремясь к макушке, тронутой сединой. Низкое солнце пекло щёку. Мужчина посмотрел назад — на прилипшую к ногам долговязую тень-великаншу. Вытянувшаяся до безобразия, она насмешливо повторяла за Максимом движения — тёмный призрак на рыжем песке.

В солнечном янтаре застыла кирпичная двухэтажка о двух подъездах. Справа от грузовика со щебнем, слева от огороженного пункта приёма цветного металла, окружённая тонкими низкими клёнами, утопающая в высокой траве. Максим попытался найти табличку с названием улицы, но от неё остались лишь два стигмата, заполненных ржавой трухой. Кому пришло в голову строить тут дом? Куда ходили за продуктами местные жители? Как проводили вечера? Может, двухэтажку и вовсе построили как странную декорацию или же ради каких-то сгинувших в небытие градостроительных планов? Жизнь довольно быстро прервала размышления Максима. Из первого подъезда вышла девушка с металлическим ведром. На ней была белая майка с теми же лицами, что и на элитном пакете, спортивные штаны растянулись пузырями в районе колен, розовые шлёпанцы звонко били по мокрым голым пяткам. Девушка выплеснула содержимое ведра в кусты и направилась к старой крючконосой колонке.

Максим ощутил сильную жажду. Мысль о ледяной воде будоражила, но сталкиваться с незнакомкой не хотелось. Стоило подождать невдалеке. Мужчина решил обойти дом. Выяснилось, что жилым оставался только первый подъезд. Второй же с порога встречал завалами мусора, отвратительным запахом, полуразрушенной лестницей. Максим застыл, глядя на покрытые сажей стены, провалы вместо ступеней, пустые бутылки по углам. Затем он медленно повесил пакет на старую дверную ручку и осторожно, стараясь не касаться перил, начал путь наверх. Шаг за шагом, вопрос за вопросом. Водятся ли здесь крысы? Доходит ли запах до жителей первого подъезда? Каково спать, зная, что за стеной вот это всё?

На втором этаже свет бил из проёмов, лишённых дверей. Максим шёл, посматривая по сторонам. Как в галерее, проплывали мимо него удивительные экспонаты — велосипед без цепи и колёс, космические стержни ламп дневного света, старый холодильник, облепленный наклейками с динозаврами, машинами, полуголыми женщинами, героями боевиков. Из последнего проёма в тёмном коридоре свет пробивался еле-еле. Максим ступил на тусклую и призрачную дорогу, вошёл внутрь.

Однокомнатная квартира, судя по всему, не потеряла почти ничего из своего скудного убранства. Разживаться добром здесь не стали ни соседи, ни бродяги. Да и что было брать? Разве только железную кровать с панцирной сеткой. Максим присел на неё, та заскрипела в ответ. А потом все звуки куда-то исчезли. Осталось лишь заворожённо следить за оранжевым солнечным пятном, пробившимся сквозь мутное стекло, тонкую паутину, старый тюль. На подоконнике лежала кукла.

Кудрявая блондинка с испачканным лицом и распахнутыми голубыми глазами. Губы измазаны помадой, на розовых пальчиках следы бордового лака. В проколотых ушах серёжки из медной проволоки с чёрными бусинами, которые, отражая свет, становились сине-зелёно-фиолетовыми. Поверх лазурного платья белый фартучек, покрытый акварельными пятнами — отпечатками маленьких пальцев. Кукла смотрела одновременно с детской строгостью и доброжелательностью. Как будто приглашала новых друзей выпить с ней чаю, но просила не шалить при этом. На полу лежали маленькая тарелочка и две чашки из игрушечного набора. Тянулись минуты, солнечное пятно медленно уползало из комнаты по потолку. В углах просыпалась тьма.

Максим встал с кровати и, тяжело дыша, размазывая слёзы по лицу, подошёл к подоконнику. Он осторожно взял куклу в руки. Та моргнула, взмахнув длиннющими ресницами. Максим долго смотрел на неё, а потом крепко прижал к груди и зажмурился.

Редактор: Глеб Кашеваров

Корректор: Ксения Шунькина

Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.

Где-то между ночью и рассветом — лучшее время для процессии. Волки ушли в леса, петухи не проснулись, наступает время покойников. Здешнее небо не любит носить под собой мёртвых — слишком брезгливое, — и я чту это желание. Когда-нибудь придётся хоронить и его.

Я стою у гроба. Старый, потрескавшийся ящик явно не доживёт до следующей весны. Первой является девушка в простом чёрном платье. Она утверждает, что знала покойного; сочувственно киваю и кладу руку на плечо. Затем является мужичок со стёртыми, рабочими руками; он скорбит молча, в самом углу, изредка поглядывая на гроб. Ему и ещё нескольким подобным работягам предстоит нести его. Последними приходят сонные и недовольные старики — такие привыкли просыпаться ближе к вечеру, выпивать чашку чая с соседями и возвращаться в царство грёз. С каждым из них я здороваюсь вслух — таковы правила.

Прохожусь по списку — все в сборе. Только священник опаздывает — как всегда, с похмелья. За сто сорок четыре года в профессии я никогда не видел его трезвым. Поначалу беспокоился, что он сболтнёт лишнего о мёртвых, но это прошло. А вот и он.

Речь всегда одинаковая: о тяжести утраты, о необходимости оставаться верными Господу, о том, что покойный ныне в «лучшем» из миров. Однажды поинтересовался, как ему удаётся заставлять одни и те же слова звучать совершенно по-другому раз за разом. Тот в ответ налил водки, выпил её залпом, закусил подосиновиком и ответил:

— Вот тебе и весь секрет.

Священник заканчивает свою проповедь, и мужики подхватывают гроб. Тот поддаётся неожиданно легко, и те чуть не роняют его. Толпа сохраняет скорбное настроение, не замечая смущённых лиц рабочих.

Никто не помнит моего имени, даже родители. Специфика профессии почти как у палача. «Тот человек с похорон» вполне устраивает. Словно пастух, я следую за своим стадом в чёрных одеждах. Гроб аккуратно выскальзывает из паперти; пока всё идеально.

Окружённый извечной мерзлотой и серым полотном, что здесь называют небом, посреди дальнего севера стоит город Дольше. Странное, чудаковатое место: глиняные кибитки с крышей из соломы, особняки, многоэтажные ульи, измазанные серым цементом. Здесь можно встретить персон, лично знакомых с Наполеоном, тех, кто воочию наблюдал за рождением и смертью великих цивилизаций. Здесь никогда не кончаются темы для разговоров и в то же время живут самые молчаливые на свете люди. Сюда стекаются те, кто живёт слишком долго. Здесь не умирают, только забывают о том, как это делается. Моя задача — напомнить о том, как это делается.

С вечно серой высоты начинает падать первый снег. Когда кто-то в толпе замечает это, я громко и томно вздыхаю — напоминаю о скорби и о том, как к ней следует относиться.

Гроб медленно ползёт по улицам Дольше в абсолютной тишине. Время от времени к процессии присоединяются новые участники — обычные ранние прохожие, давно позабывшие о смерти. Тогда я делаю смурное лицо и пускаю пару слезинок — чтобы дать понять новоприбывшим о нужном настроении.

Мимо мелькает Дом культуры — большое здание, похожее на гигантский вигвам без окон и дверей. Из него доносится музыка.

Сегодня показывают записи из концлагерей — хороший выбор. Тощие несчастные пленники бьют в барабаны и перебирают струны контрабаса. Когда-то давно эту запись показывали и мне. Лица этих людей врезались в память навсегда — именно такого результата я стараюсь добиться на работе. Абсолютная всепоглощающая скорбь.

Здесь играют реквиемы, показывают документальные фильмы о массовых убийствах и авариях. Особенно любят и уважают Чернобыль. По праздникам ставят записи допросов: не пытки — только короткий момент осознания скорого конца.

Музыка прекращается. Из вигвама стройной шеренгой выходят дети, тихие и спокойные. Некоторые сразу же достают бутерброды с ветчиной и начинают есть — это традиционная пища Дольше. Учителя хорошо постарались — их подопечные уже привыкли к смерти и искренне в неё верят.

Я внимательно вглядываюсь в лица детей. Девочка, вышедшая последней, выглядит слишком грустно, кажется, вот-вот заплачет. Следует запомнить её и рассказать воспитателю: нужны дополнительные уроки.

Гроб минует Дом культуры, жующих детей и продолжает свой путь.

Звучит музыка: не траурная, а радостная и громкая — играет саксофон, он возвещает жизнь и счастье. Это не по плану, это поднимет всем настроение! Я просачиваюсь сквозь скорбящих и отправляюсь на поиски шума.

Я влетаю в кабак без названия, что напротив. Посреди запоздалых посетителей и подвальной тесноты возвышается музыкант, в руках он держит саксофон и глупо улыбается. Он счастлив играть даже для пустоты; именно такие люди всё и портят.

Я заталкиваю ему в руку мятую банкноту:

— Король Тигров.

Тот не удивляется — в Дольше давно ничему не удивляются, — кивает и начинает исполнять тоскливую и тихую песню.

— Погромче, чтобы на улице услышали.

Тот начинает дуть сильнее. Сонные посетители с похмельем начинают недовольно ворчать, но замолкают от одного моего взгляда.

Я остаюсь в кабаке ровно столько, сколько нужно, пока процессия не минует это злополучное место. Когда последний из скорбящих скроется за поворотом, я присоединюсь к ним — тихо и незаметно, как всегда.

Гроб останавливается у Дворца бракосочетаний; рабочие устали, говорят, плечи ноют. Я окидываю взглядом процессию. Уставшие и сонные, они явно хотят поскорее уйти домой обратно в постель. В таком случае следует дать передышку — уставший человек плохо скорбит.

Некоторые достают бутерброды с ветчиной, другие просто молча сидят на промёрзлой земле. Я гляжу на большое красивое здание Дворца бракосочетаний — здесь не регистрируют рождение и свадьбы. Тут живёт единственный в этом городе, кто знает моё имя, — сотрудница, с которой мы вместе оформляем мертвецов. А вот и она выглядывает из окна и кивает — я киваю в ответ. Кроме сотрудницы во Дворце только пустота и пыль.

Гроб снова движется; дальше только кладбище.

На каждой могилке похожее надгробие, имя и дата рождения. Никаких рисунков, портретов и орнаментов, только тихие могилки. Я часто прихожу сюда в нерабочее время подумать, выкурить пару папирос и составить план умерших на следующий год. Облокотиться на холодный гранит и насладиться почти вакуумной тишиной этого места.

Нет, сейчас не время мечтать! Самый ответственный момент.

Гроб медленно, с протяжным скрипом верёвок опускается в яму. Скорбь достигает своего пика: кто-то плачет, кто-то просто глядит в темноту.

Слышится резкий щелчок, сухой и громкий. Ящик падает в яму и раскалывается на две части.

А внутри — пустота, оглушительная и болезненная. Процессия погружается в молчание, всхлипы замолкают, и все глядят вниз: туда, где должен быть труп. Старый, много раз использованный гроб не выдержал.

Моё тело замирает, в голове такая же звенящая тишина, что и вокруг. Затем её заполняют сотни мыслей. На лбу выступает ледяной пот. Общество Дольше, как и гроб, трещит прямо на глазах.

Проходит минута или две, я судорожно киваю рабочим — те начинают закапывать пустой гроб. Вскоре он скрывается под толстым слоем обледенелой земли.

Девушка в чёрном начинает плакать об умершем, а протрезвевший священник завывает:

— Подвластны Господу земля и всё, что наполняет её, вселенная и все живущие в ней. Он на морях воздвиг её и на реках утвердил её.

Кто взойдёт на гору Господню? И кто станет на месте святом Его?

— Вечная память!

Снова всхлипы, снова скорбь.

Не было лопнувших верёвок, не было пустой могилы, все поверили в Смерть.

Все разошлись по чаепитиям с соседями и тёплым постелям. А я остался на кладбище, достал бутерброд с ветчиной, закурил папиросу и принялся изучать список умерших на следующий год.

Папироска тлеет, а на ветчину падает снег. Где-то кричат петухи, а под небом не осталось ни одного мёртвого. В списке я обнаруживаю своё имя.

Но не удивляюсь — в Дольше никогда не удивляются.

Редактор: Александра Яковлева
Корректор: Вера Вересиянова

Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.

— Не, я в кооператив пойду работать. В смысле — сам открою. Вон кооператоры к нам чай в магазин привозят в пять раз дороже. Вот это навар. Тут машина нужна, а у меня есть, отцовская. А писательство — дело тоже хорошее. Я сам стишки пробовал писать. Вообще, это раньше нужно было в союз писателей вступить и так далее. И вообще — кумовство сплошное. Только по «блату» всё. Свой своего тащит. А сейчас только талант решает. Так что — дерзай.

Из разговора с Иннокентием Хариным по прозвищу Кельт в войсковой части 6606 (посёлок городского типа Нерыпинск), 1990 г.

Горбачёва я впервые увидел у двоюродного брата. Это было в восемьдесят пятом году в Челябинске. Генеральные секретари к тому времени умирали настолько часто и беспорядочно, что это становилось несколько неприличным. Годы вполне можно было переименовывать в генсеки. Но переименовывали города. Уже были Брежнев, Андропов, умер Черненко — появился Черненко. Наверное, его появление и переполнило чашу терпения: нужен был молодой — тот, кто не откинет серп и молот в ближайшие месяцы.

Так получалось, что появление очередного руководителя государства я встречал музыкой. Начиная с семьдесят девятого года я мог считать себя меломаном. В семьдесят девятом моими любимыми исполнителями были, пожалуй, Boney M., La Bionda, ABBA et cetera. В восемьдесят втором появились новые кумиры, но во второй день траура по Брежневу из окон моей квартиры раздавались звуки с грампластинки из мультфильма «Бременские музыканты». Дело в том, что ко мне частенько заходил один одноклассник. Его мать получала на работе очень немного, отца не было, зато был малолетний брат. Когда у него появился магнитофон, как у большинства сверстников, он зачастил ко мне переписывать концерты или просто брать кассеты на время.

Во второй день траура по Брежневу он зашёл ко мне вечером, в ноябре темнеет рано, и комаров уже нет, поэтому дверь на балкон была открыта. Как всегда, играла музыка. В связи с трауром не так громко, как хотелось бы. Одноклассник обратил внимание на стопку старых пластинок. Весь вечер мы слушали «Бременских музыкантов». Я всё время думал, что вот-вот — и в дверь позвонят менты, но никто так и не позвонил.

Траурной музыкой по Андропову стал отечественный рок — «Радио Африка», Команда Альфа, Примус, Динамик и многое другое. К этому времени я часто общался со своим двоюродным братом Славой, переехавшим в мой Челябинск из своего Свердловска. Он тоже был меломаном. Как и его отчим.

Отчим у Славы был на пять лет младше его мамы и на десять лет старше его. Это не мешало ему порой представлять пасынка знакомым как сына. Славу это больше смешило, чем нервировало. В комнате отчима в коммунальной квартире, прямо как заходишь, висела озорная фотография 70 на 50 сантиметров. На ней была запечатлена голая блондинка с раздвинутыми ногами. У отчима был двухкассетный «Акай», а также большой катушечник и здоровые колонки. Стены были под завязку украшены фотографиями поп- и рок-звёзд. Как «фирменными», так и самопальными.

В этой комнате прошло много времени моей юности. В квартире были ещё две комнаты поменьше. В одной, кажется, никто не жил, а во второй время от времени появлялся тёзка моего одноклассника, что захаживал ко мне в гости послушать новую музыку. Тёзку звали Витей. Этот Витя был жизнелюбивым мужиком лет тридцати, физически крепким (он почти всегда ходил дома без рубашки или майки, с голым торсом, похожим на чуть подзагоревший торос). Сожительствовал Витя с какой-то женщиной у неё дома. К себе приходил редко. Несколько раз я видел в квартире двух молодых девушек, дочерей его сожительницы.

Умер Черненко. Главным за похороны был назначен М. С. Горбачёв. Уже стало традицией: кто главный похоронщик, тот будущий диджей-генсек. Я увидел тогда его впервые по телевизору, который отчим Славы притащил от своего приятеля. Да и зачем был нужен телевизор в начале восьмидесятых? Ни секса, ни насилия — одни станки и поля.

В общем-то, мы не обращали внимания на траур. Музыка в тот день звучала довольно громко. В ту самую минуту это была песня Юрия Лозы «Визит». В дверь постучали. Слава удивлённо посмотрел на меня, сделал громкость тише и крикнул:

— Открыто!

Дверь открылась. На пороге стояла Витина падчерица. На ней был домашний голубой халатик, очень подходивший к её глазам такого же цвета и льняным волосам, опускавшимся чуть ниже плеч. Я и до этой встречи замечал, какая она хорошенькая, но только в тот момент я понял, что мы ровесники, и она не такой уж ребёнок, как казалась ранее. Да нет — она, пожалуй, немного старше меня, подумал я.

— Здравствуй, — сказала она, обращаясь почему-то только ко мне. После чего посмотрела на моего двоюродного брата: — А я услышала музыку у вас эту и вспомнила, что мне талоны получить надо, а так бы не вспомнила, если бы не это ваше: «На-ка, на-ка, на-ка получи». А потом в магазин ещё сходить надо. Слава, у тебя есть рубль? Витя тебе отдаст потом. Завтра приедет, когда...

— Нет, — несколько смущённо ответил Слава, — вот, только двадцать пять копеек.

— У меня есть, — неожиданно для самого себя сказал я, — но только десять. Рублей.

Девчонка с интересом посмотрела на меня и кивнула.

— Пойдёт, я принесу сдачу.

Она подошла ко мне и протянула узкую ладошку. Я положил в неё «чирик», который планировал потратить на покупку кассеты. Девчонка опять кивнула.

— Сейчас приду.

И вышла из комнаты.

— У меня есть рубль, — сказал Слава, — но я решил не давать. А ты, оказывается, добросердечный парень.

— Что, она не вернёт, что ли?

— Откуда я знаю? — пожал он плечами. — Витя точно не вернул бы. Может быть, она в него. Гены всё-таки.

— Как её зовут-то, вообще? — спросил я Славу.

— Анжела.

— Дурацкое, конечно, имя. Ей не подходит.

Слава недоумённо пожал плечами.

— Хорошо хоть не Алла, — продолжал я развивать тему имени.

— Вот твой «Спидер», — Слава протянул мне кассету немецкой группы 'Spider Murphy Gang'.

Я обрадовался:

— Вот на них и запишу у тебя «Берёзку».

— Какую «берёзку»? — не понял он.

— Ну, эту: «В Багдаде женщин я имел и насладился, как хотел Ираком, бля, Ираком, бля, Ираком», — пропел я незамысловатый мотивчик.

— А-а, — протянул Слава. — Записывай, но там только тридцать минут.

— Ничего, что-нибудь ещё запишу, — я алчно взглянул на ряды кассет, высматривая что-то, чего хотелось сильнее всего. — Вот, «Акцепт» восемьдесят третьего, «Болз ту зе вол». Старьё, конечно, но мне нравится.

— Сергей много «металла» записал, — с усмешкой произнёс Слава, — типа «Металлист». «Хэллоуин» новый, «Скорпионз», много ещё чего. Посмотри.

— Нет, я лучше «Акцепт». Мне название нравится. Можно перевести как «Яйцами об стенку».

— Вот, кстати, — вспомнил Слава, — насчёт перевести, — он достал из шкафа журнал «Хастлер» и положил на стол.

Мне было немного стыдно перед Славой за этот журнал. Дело в том, что мой одноклассник Резун, довольно мерзкий тип, предложил мне этот «Хастлер» за тридцать рублей. Учитывая его несколько потрёпанный вид, цена была вполне нормальной. Я купил журнал, поддавшись прелестям на его страницах, но уже через несколько дней решил, что зря это сделал и предложил купить его у меня Славе. Но уже за пятьдесят. Слава, к моему удивлению, купил. Вот эти двадцать рублей не давали мне покоя. Было стыдновато. Слава же, зная, что я немного кумекаю в английском, попросил меня как-то перевести статью из него.

— Переведу, — сказал я, — но попозже. Много сленга, сразу не разберёшь.

— Тут перевести-то две страницы...

— Переведу. А что, эта Анжела правда может не принести деньги?

— Может, не беспокойся.

— Нет, серьёзно? У меня вообще больше денег нет. Я бы лучше кассету купил. Она же твоя соседка, как ей не отдать?

— Да отдаст, отдаст, не беспокойся. Ты лучше статьёй займись. Мне надо сейчас домой, а потом в клуб: там завтра дискотека будет. Надо софиты подготовить. Я хотел тебя с собой взять, но лучше ты сиди здесь, дожидайся Анжелу, пиши музыку и переводи. Вот тебе бумага, ручка. Я буду часа через три.

Делать было нечего. Слава вскоре ушёл, я сел за стол, предварительно включив Темнова из «Берёзки», и принялся за перевод. Шёл он не очень легко: дело было не в том, что в тексте было много сленга, а в том, что многие слова употреблялись не в том значении, в каком я их привык понимать. Этих слов-употреблядей было достаточно, чтобы пару раз выругаться с досады. Например, не сразу я понял, что английское «прийти» есть аналог русскому «кончить». Как и то, что кто-то пришёл и стучит в дверь.

Я повернулся лицом к двери, когда в комнату уже входили. Это была Анжела. Она уже сняла с себя верхнюю одежду. Обувь осталась на ногах. Короткая чёрная юбка и облегающий красный свитер придавали ей очень женственный вид.

— Вот, — она протянула мне две бумажки: пять и один рубль, — буду должна четыре. Славе отдам — в случае чего. А что ты делаешь?

— Я? — вырвалось у меня растерянно. Статьи в журнале «Хастлер» очень отличаются своим оформлением от статей в журнале «Охота и рыболовство». — Перевожу вот.

Она с любопытством смотрела на фотографии.

— Зачем? — спросила она.

— Слава попросил.

— Ну а зачем?

— Так.

— Интересно, — усмехнулась она, — Слава всегда казался мне таким скромным мальчиком, а он, оказывается, вот чем интересуется.

— Ему английский сдавать надо будет летом. Экзамены.

— Он что, вот по этому журналу будет сдавать?

— По этому буду сдавать я, а Слава вот по этому, — я встал и вытащил из шкафа журнал «Титаник секс», который Слава уже очень давно нашёл в вещах отчима.

— Прикалываешься, — определила Анжела, — а где он?

— Ушёл, часа через три обещал вернуться.

— Вы здесь курите? — спросила она и, заметив моё замешательство, переспросила: — Вы вообще курите?

— Ну так...

— Так здесь можно курить?

— Можно, — сказал я, вспомнив, что отчим Славы здесь курил.

— Тогда я сейчас, — сказала она и вышла.

Я закрыл журнал и отложил его в сторону.

— Тебя ведь Эдик зовут? — спросила она сразу же, как только вернулась.

— Да, а тебя Анжела, я знаю.

— Кто тебе сказал? Слава?

— Конечно.

— Меня не Анжела зовут, — покачала она головой, — меня так Витька, мой отчим, называет. Я на самом деле Марина.

— Ничего себе, — удивился я, — а почему же тогда Анжела?

— Спроси у него, — пожала плечами Марина, — наверное, я напоминаю ему его какую-нибудь шлюшку из прошлого.

Это слово — «шлюшка» — меня отчего-то взволновало. Как и то, что Марина закурила. Я отметил, что она распечатала новую пачку сигарет «АС». Где-то в мозге у меня выстроилась несложная цепочка: сигареты — секс. Девчонка в короткой юбке с сигаретой — это, конечно, не Бог знает что, но уже, чёрт, что-то.

Марина принесла с собой пепельницу, в которую аккуратно стряхивала пепел, осматривая стены, оклеенные фото.

— Это Сергей всё наклеил уже давно, — авторитетным тоном произнесла она. — Я ещё года три назад всё это видела, когда Майерс меня первый раз сюда привёл.

— Майерс?

— Ну Витька, отчим мой. Тебе Слава, наверное, сказал, что я Анжела Майерс? Нет, у меня фамилия Бунина.

— Как у писателя.

— Да, — кивнула она, — я знаю. Но не совсем, у него фамилия была Бунин.

Мы рассмеялись. Я всегда очень комфортно чувствовал себя с бойкими и остроумными девчонками, становясь тоже довольно развязным и остроумным.

— А это что? — спросила она, показывая на серый ящик, стоявший на подоконнике.

— Эквалайзер. Кстати, Анжела Майерс звучит тоже довольно неплохо, похоже на Анджелу Дэвис.

— А это кто?

— Не помню точно. Знаю, что её посадили в тюрьму в Америке за коммунизм.

— Так ей и надо, — как бы между делом заметила она. — А ты что, говоришь по-английски?

— Да нет, — заскромничал я, — так, чуть-чуть.

— А как будет по-английски «я тебя люблю»?

— «Ай лав ю», но это все знают.

— А знаешь, как будет по-узбекски?

— Нет.

— Мен сени севаман. Хотя это не совсем «я тебя люблю», а… Неважно, короче, — махнула она рукой. — Я была в Узбекистане ещё вместе с отцом, — пояснила она. — Там книжку прочитала, поэтому знаю. А ты думал, я узбечка?

— Нет, — я даже почему-то присмотрелся к ней. — Нет, не думал. Ты совсем не похожа на узбечку.

— Меня из-за Витьки за немку принимают часто, — произнесла она, взяв в руки «Хастлер». — Вообще, немцев не люблю.

— Почему?

— Лживые они. Притворяются хорошими, а на самом деле такие же, как все.

— Такие же, как кто «все»? Русские?

— Да нет... Как все, короче.

Она открыла «Хастлер» где-то на середине.

— Как это переводится? — обратилась она ко мне и протянула журнал.

— Я хочу тебя, — перевёл я текст комикса.

— Как это говорится?

— Ай вонт ю.

— Ай вонт ю, — повторила она медленно, словно задумавшись.

В дверь квартиры позвонили.

— Я открою, — сказала Марина и быстро потушила сигарету. Звонков было два. Это не к Славе, понимал я.

Я слышал, как она открыла дверь в квартиру. Через несколько секунд дверь в комнату открылась, вошёл Виктор. В этот раз на его торсе была рубашка. Он явно был навеселе. Марины с ним не было.

— Ну что, — он пожал мне руку, чуть было не сломав мне кости кисти, — кровь играет, а?!

— Ну так, — пожал я юношескими плечами, в ширину которых уместился бы по диагонали его бицепс, — время от времени.

Он непонимающе посмотрел на меня, потом знающе рассмеялся чему-то своему, оскалив белые зубы.

— Давайте, веселитесь, — будто приказывая, заявил он, посмотрел на девушку с раздвинутыми ногами, что печально и почти укоряюще смотрела на нас со стены, и вышел. Я слышал, как захлопнулась дверь квартиры.

— Алкаш, — так же безапелляционно, как до этого её отчим, заявила Марина, входя в комнату. В её руке была початая бутылка вина. — Теперь до послезавтра его не будет. Забухали с Петькой конкретно.

— С Петькой? — зачем-то переспросил я.

— С четвёртого этажа, — пояснила она. — Они чалились вместе.

— Чалились?

— Ты прям как ребёнок, — сказала она по-матерински ласково и поставила на стол бутылку. — Сидели они вместе на зоне, понятно?

— Как темнеет быстро, — сказал я.

— Зима, что ты хочешь? Моя мама хочет уехать в Минеральные Воды. Хотела, в смысле. У неё приятель был оттуда. Русский. Мама говорила, пока он её не бросил, что лучше жить на Северном Кавказе, чем на Южном Урале. Теперь не говорит.

— Почему? — глупо спросил я. Меня взволновала бутылка. В свои годы я пил очень редко. Скоро должен был прийти Слава. Смешно, но я не хотел его расстраивать. У него было заболевание почек и довольно строгое самовоспитание.

— Потому что теперь у неё Витька, — объяснила мне Марина. — А он в Минеральных Водах не живёт.

— Это вино? — спросил я.

— Это перцовка на меду. Мама делала. Витька хотел выпить, но забыл, пьяный был. Ты, наверное, не пьёшь?

— Пью, — пожал я плечами.

Марина по-хозяйски взяла с полки стаканы, посмотрела, чистые ли они, и налила в них красноватую жидкость.

— Это вода? — спросила она, показывая на банку, стоящую на столе.

— Да.

— Ладно, — кивнула девушка и протянула стакан, чтобы чокнуться. Мне показалось, что, держа этот стакан в своей руке, она была не совсем в своей тарелке.

— За знакомство, — сказала Марина.

Мы выпили.

— Кино, — прочитала она на коробке из-под катушечной плёнки. — Это что, музыка из кинофильмов?

— Нет, это группа такая.

— Челябинская?

— Нет, кажется. Я, честно говоря, вообще только одну челябинскую группу знаю, Вова Синий и «Братья по разуму».

— Интересная?

— Не слышал.

— Так давай поставим.

— А, так ты про «Кино»? Я слушал, ерунда какая-то. Хотя не совсем, но...

Марина, пританцовывая под негромко звучащий «Акцепт», наполнила стаканы перцовкой, которая оказалась довольно приятным напитком, и протянула один из них мне. Мы выпили.

— Мама у меня замечательно делает эти настойки. Она библиотекарем раньше работала, рецепты в книжках вычитывала. Ой, а это что? — она взяла в руки диск со стола. — Это же Джон Леннон?

— Да, — ответил я, несколько удивлённый тем, что она узнала на фотографии «битла». — Это альбом «Ту вёджинз», «Два девственника». Это он и его жена, Йоко Оно.

— Надо же, голые. У вас тут, — она посмотрела на стены, на журналы на столе, — правда, все голые. Мой папа любил слушать «Битлз», я помню, — она отложила пластинку в сторону. — Поставь что-нибудь медленное, красивое. Или ты записываешь?

— Да ничего, — сказал я, — всё равно сторона скоро заканчивается. Тебе «Скорпионз» нравится?

— Я не слышала никогда.

— Вообще, это «металл», но у них есть одна хорошая медленная композиция, она всем нравится. «Стил лавин ю», «Всё ещё люблю тебя». Вот давай я её поставлю.

Переставить кассеты не заняло у меня много времени. Нажав на play, я повернулся к Марине.

— Потанцуем? — предложила она и подошла ко мне. Я кивнул и положил руки на её плечи. Она непонимающе посмотрела на меня. Потом хихикнула, и вслед за этим мы оба рассмеялись.

— Ты давно уже не танцевал с девушкой, — сказала она.

— С нового года, — мне хотелось как-то показать ей, что я не такой уж невинный и скромный мальчик, каким мог выглядеть, но не знал как.

Я положил руки так, как надо, и мы стали медленно двигаться в танце. Потом мы какое-то время целовались, потом она мягко отстранилась от меня.

— Скоро придёт Слава, — сказала она.

— Да, наверное, — я посмотрел на часы, — он сказал, через три часа, прошло только два с половиной.

— Он ведь взял с собой ключ?

Мне нравился её деловой подход к ситуации.

— Д... — хотел я сказать «да», но увидел на стуле, рядом с диваном, огромную связку ключей. — Случилось невероятное, — выговорил я в изумлении, — Слава забыл ключи. Здесь не только от квартиры, но и от работы. Это невероятно, — повторил я. — Как же он софиты расставляет?

— Неужели ключи от этих софитов только у него?

— Ну да, ты права, конечно, не только.

— Но вернуться он может в любой момент, — заключила она.

Мы ещё не знали, что до прихода Славы у нас было целых полтора часа.

На следующий день я пришёл по Славиному адресу около шести вечера, но пришёл я не к нему, а к Марине, столкнувшись в дверях с плотным неприятным парнем, выходящим в коридор. Она ждала меня с нетерпением, как показалось, и с неприятным известием о том, что скоро уезжает вместе с мамой в Минеральные Воды. Так и произошло.

Она прислала адрес, я написал письмо, но ответа не получил.

* * *

Прошло пятнадцать лет. Достаточно много времени. Горбачёва сменил Ельцин, Ельцина какой-то мало кому известный человек по фамилии Путин. Я редко бывал в том районе Челябинска, где раньше жил Слава: он уехал к отцу в Донецк. Два моих друга из этого же района переехали в другие. Причин приезжать туда не было никаких. Но однажды я случайно оказался в Тракторозаводском районе, на тех самых улицах, где серые дома стояли, напоминая собравшихся спариваться тюленей. Проходя мимо дома, в котором провёл в юности так много времени, я чуть замедлил шаг, достал сигарету, прикурил и, сделав две затяжки, выбросил её. После чего зашёл в подъезд.

Поднялся на третий этаж. Дверь в квартиру была того же коричневого цвета. Позвонил. Через какое-то время послышались шаги. Дверь открыла старуха в старых широких джинсах. Наверное, так выглядела смерть на Диком Западе.

— Здравствуйте, — поздоровался я с ней, — извините, вы не подскажете, здесь раньше жил Виктор, вот в этой комнате. Я могу его найти?

— Парфёнов, что ли? — неожиданно громко и отчётливо спросила она.

— Я не знаю его фамилии. Спортивный такой, выпить любил, громкий. У него ещё падчерица была, которую он Анжелой звал, — попытался я навести её на верные размышления.

— Не знаю, я здесь уже пять лет живу, и никогда такого не видела. Но если любил выпить, то зайди на четвёртый этаж, прямо над нами, там Петька живёт, он-то должен знать.

Я поблагодарил и пошёл наверх. В подъезде веяло какой-то могильной сыростью. То ли в юности я не обращал внимания на это, то ли её не было.

Дверь в квартире мне открыл мужик в мятой-перемятой рубашке, небритый уже довольно основательно, но не так же основательно поддатый, что явно заставляло его переживать.

— Добрый день, — сказал я, — не подскажешь, под тобой жил Виктор, у него ещё дочка была приёмная, — не знаю, почему я назвал её приёмной дочкой, — Анжела Куприна, в смысле Бунина, у неё ещё маленькая сестра была...

— Ну, понял я, — перебил он меня, — чего ты бубнишь? Понял я. Тебе кто нужен-то, он или Анжелка?

— Так она здесь, в Челябинске?

— А где ей быть? — буркнул Петька и вдруг взгляд его оживился. — Так тебе Анжелка нужна?

— Ну, в общем-то, да.

— У меня был где-то её телефон записан, могу дать. Поискать надо, правда. Слышь, тут дело такое, болею, блядь, вообще вилы... — он посмотрел на меня с молитвенной наглостью.

— Вот, — показал я ему купюру, которой хватало на хорошую водку, — поищи телефон.

Глядя на улице на номер телефона, написанный на бумажке, я не имел никакой уверенности в том, что мужик не придумал его в предвкушении халявной выпивки. Трудно было представить Марину, дающую телефон такому забулдыге. В пользу того, что она могла дать ему номер телефона, говорило лишь то, что она знала его очень давно и то, что он был знакомым Виктора. Хотя, с другой стороны, это был как раз контраргумент. Так или иначе, у меня был только один способ узнать это.

Я позвонил вечером. Это был номер мобильного телефона.

— Да, — услышал я голос, тембр которого, казалось, совершенно забыл. Но это было не так.

— Анж... Марина?

— Разумеется, — холодно ответила она.

— Марина, извини, может быть, ты меня и не помнишь, я Эдуард, Эдик, брат Славы, мы с тобой познакомились за несколько дней до твоего отъезда в Минеральные Воды, — как-то неуверенно начал я. — Ты помнишь?

Секунды три-четыре в трубке было молчание.

— Да, помню, — наконец услышал я. — Как ты?

— Хорошо, — немного покривил я против истины. — А как ты?

— Так себе. Ты сейчас где?

— В Челябинске.

— Это я понимаю, а где именно?

— Сейчас в Ленинском районе.

— Давай через полчаса у «Авроры», устроит?

— Устроит, — ответил я, немного удивлённый такой быстротой. Впрочем, она и раньше не «тормозила» в отношениях. — А где именно?

— У входа.

Через полчаса я стоял у входа в развлекательный комплекс, прямо под пушкой, что, вероятно, по Фрейду символизировало мои планы на Марину и на сегодняшний вечер. Уже перед тем, как выйти из дома, раздался звонок. Я взял трубку, услышав, что звонят из другого города. Мне звонил старый армейский друг — Иннокентий Харин по прозвищу Кельт. Я был рад его услышать, но не мог долго говорить, боясь опоздать на встречу с Мариной, о чём и сказал. Кельт заторопился и попросил меня помочь его хорошему приятелю, которого называл Чапаем. Я сказал, что, может быть, и смогу что-то сделать.

Время приближалось к десяти тридцати. Меня окружало множество гуляющих и отдыхающих людей. Все скамейки вокруг фонтанов были заняты. Звучала музыка.

Я увидел её идущей со стороны улицы Гагарина и узнал сразу же несмотря на то, что Марина очень изменилась. Из молодой да ранней девушки она превратилась в элегантную женщину. Волосы стали другого цвета, — я помнил её блондинкой — теперь её можно было назвать шатенкой.

Роман «Трое в лодке, не считая Харона» вышел в издательстве Чтиво в 2026 году. Узнавайте о книге больше, скачивайте её демо-версию и обретайте издание на нашем сайте.

Кажется, я уже начинал заболевать, когда кричал в трубку: «Возьмите! Не пожалеете! На амбразуру лягу!» И ещё произносил в горячке что-то пафосное, циничное, едкое, откровенное — до лжи. А потом всё разом омрачилось, несмотря на согласие руководства МВД на мой перевод из одного отдела в другой. Плотный жёлтый тошнотворный ком я помню отчётливо, хотя находился в полубреду.

«Вши бегут с умирающего тела как крысы с тонущего корабля, — проговорил патологоанатом, когда я пришёл в морг брать отпечатки пальцев с неопознанного тела. Труп подкинули коллеги из соседнего отдела. Ночью привезли на служебной машине и выгрузили под двери морга. — Кругом вши». Врач, жёлтый, худой и пьяный, предложил мне спирт. Я выпил, но мне стало хуже. Доктор спросил меня о чём-то, кажется, о предстоящем застолье в связи с Днём уголовного розыска и переводом в новый отдел, но я ничего не ответил. Запомнил лишь слова о вшах, которые бегут с тонущего тела. Дело не в том, что я впечатлительный. Мне доводилось и раньше навещать морги, но теперь начиналась какая-то неизвестная болезнь, которая обрушилась на меня как стены прогнившего дома. Я был под обломками. Контужен. В какой-то степени я и был тем самым прогнившим домом — без крепкого фундамента, построенным из фантазий и желаний угодить женщине.

Болезнь прихватила меня вместе с первыми крупными ссорами с Натальей. Она не могла привыкнуть к ночным вызовам, встречам с доверенными людьми (часто —женщинами), к тому, что меня никогда не бывает дома. Однако же сама настаивала на государственной службе, карьере, новых звёздочках на погонах, а я, дурак, поддавался, потому что, как дитя, ожидал похвалы. Тщеславие. Чёрт бы его побрал. Внутрисемейный порочный круг. Какой-то неизвестный вирус разорвал его. Я заболел крепко, глубоко, ядовито.

Несколько ночей плелись кошмары: я полол чей-то чёрный огород. Вытаскивал жёлтые сорняки, а они не поддавались, я тянул изо всех сил, но стоило мне вытянуть один, как я тут же хватался за другой. Тошнило.

…Перед уходом из морга зачем-то оглянулся и увидел, как врач циркулярной пилой вскрывает чью-то голову, как консервную банку. Картинка эта запала в мозг.

В междугороднем автобусе я приставал к водителю с вопросами о пропавших колёсах, он косился на меня, прятал улыбку в рыжие усы и принимал, очевидно, за сумасшедшего. А я искренне считал его тем знакомым шофёром, который утром на конечной станции обнаружил свой «икарус» раздетым и писал заявление о краже в опорном пункте милиции. И я обещал ему колёса найти. Оказалось, что это было неделю назад с другим шофёром. И с другим автобусом.

Наталья первая заметила на мне вшей, не поверила, что они из морга, обвинила шлюх в нечистоплотности. Будто бы кто-то из них наградил меня мандавошками. Мне и без семейных разборок скверно было. Постригла наголо, и мы попытались вывести вшей народными средствами: мазали голову керосином, втирали дуст. Но мне всё время казалось, что патологоанатом говорил о каких-то подкожных насекомых, которые мирно сосуществуют с человеком всю его жизнь, до «кораблекрушения». Или это рассказал не врач, а какая-то бабушка, которую в посёлке называли колдуньей? Не помню. Одно могу сказать точно: я умирал от неясной болезни, и вши покидали моё тело, как крысы. Жена почему-то злилась, хотя сама толкала на перевод из сельского приграничного отдела в небольшой городок на побережье.

В ведомственной поликлинике не обрадовали. Сказали, что пошла эпидемия лептоспироза — заболевания крови, которую разносят крысы. Спросили про погреб и картошку. Не было ли там грызунов? Наверное, были. В нашем доме в подвале у немцев была мясная коптильня, соответственно, крысы плодились поколениями. А мы там действительно хранили картошку.

Выписали больничный лист и рекомендовали полечиться в городе. Врач по месту прописки был менее категоричен и отправил меня в инфекционную больницу, но в его глазах при разговоре то и дело всплывала сострадательность, как будто он понимал, что из больницы я уже не вернусь. Или так мне казалось? Во всяком случае, кто-то из докторов сказал, что несколько оперативников скончались от этой болезни. Почему именно оперативники? Или это уже было в бреду? Нет, ясно помню: один опер — из глубинки, два — из областного центра. Умерли от лептоспироза.

В инфекционной больнице меня отправили в карантинный бокс, где лежало ещё трое: худой дедушка, который всё время кашлял и просил не открывать форточку, и два студента с симптомами птичьего гриппа. Я не мог находиться в душном помещении, всё время ругался со стариком и открывал форточку. А старик жаловался на меня врачам и просил студентов закрыть щель, через которую в бокс просачивался свежий морозный воздух.

Мне ставили капельницы, но с диагнозом так и не определились. И тогда мне надоело считать себя умирающим. Я решил, что если суждено сгореть, то пусть это случится на воле, а не в больнице. Ходил я нетвёрдо, и первая попытка побега не увенчалась успехом. Я не сумел самостоятельно одолеть лестничные пролёты.

Потом в больницу приехал на машине мой отец. Привёз бутылку коньяка. Мы выпили в коридорчике, и я сунул ему своё удостоверение на случай, если тормознут гаишники. Отец привёз какие-то фрукты, но меня тошнило от всего. И я отдал продукты медсестре.

Несколько дней безвольного лежания в боксе окончательно вывели меня из себя. Улучив момент, я собрал вещи и поехал к родителям в Балтийский район.

— Это всё Наталья твоя виновата, — завелась мать, которой не нравились мои женщины. — Привёз её на всё готовенькое. А ей мало. Работал бы там, домик вам дали. Что ещё? Нет, ей понадобилось на курорте жить.

— Перестань, мама, при чём тут Наталья? Я сам этого хочу.

Она всё подкладывала мне еду, сострадательно взирая на жёлтую худобу и лысую голову. Наконец разрыдалась, увидев, что я ничего не ем.

— Последний раз твоя жена заявила отцу, что я ей дала испорченные домашние тапочки с волосом и грибком и под подушку положила иголку. Как ты можешь с ней жить? Она ненавидит нас. Она больна шизофренией.

— Давай об этом потом, — ответил я. — Голова болит.

Мать разрыдалась.

Отец налил спирту. Спирт — сильная штука. Прошёл внутрь, согрел, дал чувство облегчения. Вместо закуски я выпил ещё две рюмки спирта и попросил отца дать бутылку с собой.

— А ты куда? Тебе лежать надо.

— Прогуляюсь до нового начальника. Он снимает квартиру неподалёку. Надо переговорить.

— Может, на машине?

— Нет. Тут рядом. Прогуляюсь.

Я надел толстый шерстяной вязаный свитер, джинсы, кроссовки и перебросил спортивную сумку через плечо. Сеялся мелкий дождь, ветра не было. Не люблю ветер, слишком много его в городе. От ветра путаются мысли. Выветриваются из головы. Поэтому в Калининграде кирхи с острыми шпилями — чтобы рассекать мрачные тучи и не поддаваться ветрам. Если кирха начнёт качаться, фундаменту несдобровать.

Нехорошие мысли не выходили из головы. Болезнь сидела крепко, не хотела отпускать.

Меня покачивало то ли от спирта, то ли от слабости. И всё же я добрёл до нужного дома. Начальник криминальной милиции — молодой, мой ровесник. Высокий жилистый улыбчивый парень. В прихожей скептически оглядел меня с головы до ног:

— Выглядишь неважно. Деньги нужны?

— Нет.

— Не ври. Деньги всем нужны. — Он протянул свёрток купюр. — Собрали коллективом.

— Спасибо. Не возьму.

Он усмехнулся.

— Ты давай, на больничном не разнеживайся. Работать нужно.

Во дворике я достал бутылку и сделал пару обжигающих глотков. Потом пошёл бродить по городу. Трудно объяснить, что на меня нашло. Казалось, что сейчас свалюсь без сил и умру. Но главное — на свободе и свежем воздухе. Не думал о своей странной худобе и температуре, о слабости и болезни. Думал о том, что вшей у меня больше нет, а стало быть, иммунитет пойдёт в гору. Логика бредового мозга. Но логика. Это придало сил.

Через какое-то время на улице начало темнеть.

Я оказался на автовокзале. Зашёл передохнуть. Присел в кресло в зале ожидания. На длинных серых скамьях сидели челночники, мотающиеся за товаром в Литву и Польшу. Старые кресла занимали жители отдалённых посёлков, ждущие своих рейсов.

Вероятно, моё бредовое состояние притягивало происшествия, как магнит.

Лысый потрёпанный тип в наколках обхаживал соседа по лавке, показывая ножик и выгребая из карманов напуганного старика деньги. Ухмылялся золочёными фиксами, вёл себя нагло и бесцеремонно. Наверное, освободился не так давно. Знакомый типаж. Я мог бы позвать кого-нибудь из привокзального патруля, но мне почему-то захотелось самому разобраться. И сделать это быстро. Вот она, болезнь! Изнутри поднялась тяжёлая, дурная волна, наполнила черепную коробку, лишила рассудительности. Снял с себя сумку, подошёл к грабителю и, ни слова не говоря, изо всех сил ударил его правой рукой в челюсть. Голова подпрыгнула, и я встретил её тут же левым боковым. Лысый закатил глаза, плавно сполз на пол, я вернул старику деньги и ушёл. На глазах у молчаливых свидетелей. За кого они меня приняли, мне было наплевать. Болезнь гнала меня по своим кривым тропам.

Но мне стало немного легче после выхлопа агрессии, я неторопливым шагом пошёл домой. Гадко на душе не было. Я помог старику вернуть деньги и обезвредил преступника незаконными, но действенными средствами. Кулаками.

Подумал, что если бандит умер, то мне нужно поскорее сваливать. Дурная мысль, больная. Кроме смерти, ни о чём не думалось. Сам себе я напоминал загнанного зверя, который отчаянно цепляется за жизнь. Нелепыми, но действенными средствами.

Остановился на мосту, сделал пару глотков спирта, пошёл дальше.

В бреду провалялся у родителей трое суток. Потом очнулся и почувствовал, что начинаю выздоравливать. Наташа всё это время готовилась к переезду и была в приграничном посёлке, в котором у нас оставался ветхий домик. Нам удалось его приватизировать. Когда я подумал о жене, у меня не возникло сильного желания с ней увидеться. Болезнь что-то вынула из меня. Не знаю что. Кроме того, истории о тапках с грибком, волосом, иглой под подушкой. Моя мама не ангел, но она никогда не опустилась бы до чернухи. Это с Натальей что-то не так. И это уже очевидно. И со мной тоже, если я не сумел за пять лет разглядеть её истерические заносы. После выздоровления мне вообще не хотелось её видеть. Это честно. В городе у меня была знакомая из доверенных лиц. Елена. Работала в госпитале реанимационной медсестрой. Попалась на незаконном обороте сильнодействующих лекарств, я её выручил. Помогла раскрыть несколько преступлений, связанных с наркотиками. Уехала из приграничного посёлка в город. Прозвище у неё было Мулька. Красивая женщина и распутная. Мозги выжгла химическими марафонами, жила телом. Раскрепощённая в постели донельзя. С ней мне было легко.

Две ночи я провёл у неё. Вспоминали общих знакомых. Ленка расспрашивала о Наталье. Я ответил, что согласился передать супруге часть дома, чтобы она продала и уехала к себе в Саратов. Лена подливала вино и ластилась, как кошка. Говорила, не жалеет, что уехала из деревни, упоминала какого-то Бучу, который помогает симпатичным девочкам из области обосноваться в Калининграде. Из рассказа я понял, что Буча какой-то серьёзный торговец эфедрином и прочей порошковой дрянью, живёт как арабский шейх — в роскоши и с несколькими наложницами, которые не могут без кайфа. Буча хорошо платит ментам, чтобы те не трогали его «точку». Но девчонки ненавидят Бучу за его щедрость: она оборачивается полной привязанностью к хозяину и потерей здоровья и воли.

— Значит, вы разводитесь? — спросила меня Елена.

— Да.

— А чем та история с котятами закончилась?

— Какая история?

— Ты что, забыл? Тебя увольнять хотели.

— Ах, это? Помню. Накатило на меня. Не переношу, когда котят мучают. Ударил гада, а он сознание потерял. Зато котёнка спас. Описался. Правда, табельный пистолет на полгода заперли в оружейной комнате, но я его и так не носил. От греха подальше.

— А теперь?

— Что теперь?

— Теперь носишь?

— У, какая ты любопытная, Елена, — рассмеялся я. — Тебе зачем это?

— Да просто так.

Мулька вдруг погрустнела.

— Что с тобой?

— Нервы. Я всегда такая на отходняке. Жалко всех. Себя тоже. Ты можешь застрелить Бучу?

— Смешная. Зачем я буду убивать Бучу?

— Тебе на том свете орден за него дадут. Это такая сволочь... такая... Убей его!

— Может быть, тебе просто перестать к нему ходить?

— Просто? Ты думаешь, это просто? Три дня от силы промучаюсь. А потом слышу, как такси под окном уже сигналит. Пожаловал сам Буча. Поманит лекарством, побегу, как собачка.

Выезжал от Мульки солнечным утром пятого октября на электричке. В сумке лежал спирт, закуска, документы и боксёрская груша. В новом отделе встретили тепло, поздравили с праздником. Александр представил меня другим оперативникам на планёрке, определил круг моих задач. Сначала я познакомился с агентурными делами своих новых доверенных лиц, повесил грушу, а вечером мы отправились в больницу к начальнику отдела, который умудрился накануне праздника попасть в аварию и сломать ногу. Прямо в больнице и выпили. Поговорили о насущных делах.

— Поздравляю, — сказал начальник. — Приказ на звание пришёл. А ты мне сразу приглянулся. Ещё до того, как ознакомился с твоим личным делом. Это когда ты мне в трубку кричал, что бросишься на амбразуру. С наглецой малый, напористый.

— Поправляйтесь, — сказал я. — С праздником.

Юрий Владимирович лежал на растяжке с загипсованной ногой. Голова была перевязана. Выглядел он комично.

— Слушай, у нас сегодня некому конвоировать подследственного. Машины конвойной нет. Поможешь? До города заодно подкинут. Дежурка наша. С тобой прапорщик с автоматом поедет, у тебя — табельный. Закинете Смешного на тюрьму и домой. Сегодня ж праздник. Надо как следует отметить. Договорились?

— Хорошо. Что за Смешной?

— Погоняло такое. На кладбище работал. Губы надрезаны так, что он всегда улыбается. Всю жизнь в лагерях.

— А статьи?

— Тяжкие телесные, убийства. Он ни на что другое не способен. Старый кадр. Законник.

В отделе мы выпили, закусили и стали ждать дежурный УАЗ. Привели в кабинет Смешного в наручниках. Глаза холодные, серые, стальные. Лицо каменное, подбородок глыбой выпирает вперёд. Зубы металлические, под золото. Тип знакомый. Улыбка на лице не блуждает, она выписана чьим-то ножом, вероятно, по первым ходкам. Зверь.

— Что в этот раз? — спросил я Смешного. — Тяжкие телесные?

— Могилу копали. Выпили. Фраерок меня крысой назвал. Я его в эту могилу и отправил. На дно бросил. За слова отвечать надо.

— Это верно. За слова все мы ответим.

В начале октября шоссе мокрое. Водитель наш торопился сдать подследственного в изолятор, и на повороте машину занесло, мы чуть не опрокинулись в кювет. Прапорщик с автоматом находился на переднем сиденье. Я смотрел за подопечным, который сидел напротив меня, пристёгнутый наручниками к решётке. Когда машину повело, я не успел испугаться. На несколько секунд меня подбросило к потолку, кобура с пистолетом повисла над головой подследственного. Ещё мгновение, и он смог бы выбить пистолет ногой, но не стал, или не захотел, или не сумел из своего придавленного положения.

Потом спросил у Смешного: «Не упустил бы шанс?» В ответ хищно сверкнули зубы. Наверное, не упустил бы, подумал я.

Было бы смешно лишиться жизни из-за уголовника Смешного в День уголовного розыска сразу после исцеления от тяжёлой болезни.

В городе я купил вина и отправился к Мульке отмечать профессиональный праздник. В тот день я не сдал пистолет в оружейную комнату. Елена была чрезвычайно ласкова, много пила, плакала и снова просила меня убить Бучу.

— Можно пистолет потрогать?

— Ленка, ты маньячка, — ласково отбивался я. — Не имею права давать табельное оружие посторонним.

— Я только подержу и отдам. Ну что тебе, жалко?

— Не имею права. — Я вытащил магазин с патронами, щёлкнул затвором, передал игрушку Елене.

Она взяла, повертела перед собой, потом уставилась в одну точку и несколько раз нажала на спусковой крючок. Раздались механические лязги.

— Получай, сука! За всех девчонок получай! — произнесла она с гневом, очевидно, расстреливая ненавистного Бучу. — Был бы у меня пистолет, я бы его не раздумывая убила. Дочка у него в Киев уехала учиться. Выманить подлеца из квартиры — пара пустяков. Скажи, что хочешь пистолет продать. Надо выехать на побережье, проверить, пострелять. Там бы его и кончить. А труп в море.

Я забрал оружие у Мульки и больше на эту тему не говорил. Кажется, идея убить Бучу проела мозги сильнее ядовитого раствора.

Декабрь был мокрым и ветреным. Чтобы не болеть, я много пил. И много работал. Знакомился с друзьями агентов, пытался выяснить, в каком поле притяжения находятся мои доверенные лица. Личный сыск никто не отменял, но для этого нужно много ходить и много разговаривать. Профессиональнее было иметь своих людей по всему городу.

Тридцать первого декабря я был дежурным оперативником.

Ночевал у Елены. Пил коньяк.

Снилась какая-то чертовщина: женщины, кошки, пьяные мужики, разборки. Мулька из моего пистолета стреляет Буче в голову и просит меня помочь ей скинуть тело в море. Я стал вырывать из рук Елены пистолет, как в этот момент проснулся от резкого стука в дверь. Пошатываясь от усталости и водки, поплёлся открывать. За дверью стоял дежурный по отделу Армен. Он знал, где я ночую.

— Ты вот что, — сказал он. — Не торопись. Я подожду. Труп на твоём участке. Молодой парень. Не поймёшь, что там: убийство или самоубийство? Прокурор выехал. Следственную группу соберём по дороге.

— Зайди, — пробормотал я. — Зайди. Через порог не надо. Кто? Я не понял, кто он? Буча?

— Какой ещё Буча? — недоумевал Армен. — Там внизу наша машина. Труп какого-то молодого парня.

Только теперь я понял, какую дичь несу. Мулька спала, пистолет с кобурой был на месте.

— Ты меня извини, Армен. Сразу не понял. Вчера перебрал. Дай мне десять минут, и я буду с иголочки.

— Не торопись, — повторил он. — Мои помощники уже там. Свидетелей опрашивают. Я бы за тобой вообще не стал заезжать, но раз прокурор поехал, значит, и тебе надо быть. Может оказаться, что труп вовсе не криминальный. Тогда заедем в отдел, похмелимся. Я сам, честно сказать, с бодуна.

Труп действительно оказался некриминальным, и вскоре мы всей группой вернулись в отдел. Молодой паренёк, который покончил с собой в ванной комнате, вскрыв себе вены, страдал какой-то ужасной формой шизофрении, во время приступов действительность превращалась для него в сущий ад. Примерно так нам объяснил подъехавший вскоре после нас на квартиру покойного психиатр, дежуривший в новогоднюю ночь в больнице.

* * *

Через три года я уволился из милиции по собственному желанию. В отделе начались чистки. Сначала за янтарь посадили Юрия Владимировича: он оказался причастным к крупным хищениям с янтарного комбината. Потом под раздачу попал мой шеф. А когда оперативники из управления безопасности стали подбираться к простым операм, я написал рапорт по собственному желанию. И укатил на время в Саратов. С Натальей мы развелись. Ребёнок оказался липой. Хотела меня таким образом прикрутить к себе.

В Саратове я занимался оптовыми продажами чая. Скопил приличную сумму, вернулся в Калининград. Мог позволить себе, нигде не работая, снимать жильё, наслаждаться жизнью.

Однажды встретил Елену на пятаке у кинотеатра «Родина». Она сильно похудела, очень сильно — это бросалось в глаза, — но по-прежнему оставалась привлекательной.

Мулька шла с толстым бородатым инвалидом, который опирался на её руку. Бородач рыхлый, с сединой, одет богато, но неряшливо, под мышкой зажата трость, к которой он, очевидно, не привык. Выглядел старше спутницы лет на двадцать. Я не особенно удивился, потому что раньше она работала реанимационной медсестрой в госпитале. Возможно, решила подработать частным образом, подумал я. Однако всё оказалось не так.

Заметив меня, Лена оставила своего инвалида и подошла поздороваться, потом шепнула умоляюще:

— Выручай. Больше не могу. Приезжай за мной на машине сегодня вечером.

Как будто и не было трёх лет расставания.

— Куда приезжать?

— К Буче. Мне нужна твоя помощь. Позвони в дверь дважды, а потом три раза постучи, я открою. Запомнил? Два звонка, три стука.

— Так это и есть тот самый Буча? — спросил я, кивая в сторону толстяка. — Значит, никто ещё не убил его? Ты у него живёшь?

— Да. Я решилась давно. Случая не было, — сбивчиво объясняла она. — Ты же знаешь, что там. От Луки я ушла. Жила с ним два года. Что будет, не знаю. Хочу бросить. Мерзко там всё. Приезжай. Иначе сойду с ума. Не работаю. Нет сил.

— Вечером буду.

Даже в таком изношенном виде Ленка мне нравилась. Глаза как у загнанного в лесу оленёнка — тёмные, молящие, чистые.

Вечером заказал такси, подъехал к притону, два раза позвонил, три — постучал. Елена была готова. Вещи свои запаковала в тюки. Хозяина не было. С улыбкой показала мне пакет с порошком, который, очевидно, украла у своего «благодетеля». А из внутреннего кармана кожаного пальто извлекла морской офицерский кортик.

— Он меня хотел им зарезать. Всегда под подушкой держит. Говорит, что это для самообороны.

— Зачем тебе кортик?

— А пусть знает. Скотина. Продам на рынке коллекционерам.

— Не боишься?

— Перестань. Буча сволочь и псих. И скоро сдохнет. Ноги не ходят. Колется в пах, остальные вены сжёг. Знаешь, сколько ему лет?

— На вид — шестьдесят.

— Ха-ха. Ему только сорок недавно исполнилось. Распух. Сдохнет скоро. У него теперь одни отливы. Приливы редко случаются.

— А порошок зачем?

— Это мне на первое время. Я выхожусь. Честное слово, выхожусь. Ты только не бросай меня.

— Тут порошка долларов на двести.

— На неделю растяну и брошу. Клянусь.

Мы сели в машину на заднее кресло, и она прижалась ко мне с кошачьей нежностью. От неё пахло дорогими духами.

— Куда едем? Ко мне? — спросил я.

— Нет. Там рядом пятак, где появляется Буча. Иногда гасится. Поехали ко мне в общежитие. Комнатка небольшая, но моя. Лука помог.

— Шеф, нас на… — протянул я таксисту деньги.

— Невского, тридцать, — сказала Елена. — Бывшая общага медучилища. Знаете?

— Найдём.

* * *

Квартирка была крошечная, но для двоих вполне пригодная. Четвёртый этаж. Вид из окна портила противопожарная лестница и огромный каштан, который лез своей кроной под крышу и загораживал пространство.

Порошок закончился быстро. Не прошло и недели.

Я стал выхаживать женщину, которую жалел всё сильнее.

Утром мы покупали сухое вино и шли на озеро Тельмана. Выпивали, купались, загорали. На пляже было полно нудистов: время такое. Они не смущались, смущали других.

Ночью Лена прижималась ко мне, твердила, что ей снится один и тот же кошмар, в котором чёрный человек забирается в квартиру по пожарной лестнице. Я успокаивал её, как дитя, целовал, а потом поцелуи переходили в горячие ласки. Она была больна: слишком долгим и въедливым был её путь в мире эфедрина.

— Ты куда? — просыпалась она и смотрела тревожными глазами. — Полежи со мной. Мне страшно.

— Мне нужно прогуляться, поискать работу. А ты поспи. Я закрою дверь.

— Хорошо, — закутывалась в подушку Елена. — Уже засыпаю. Задрапируй окно. Мне снится, что за мной приходит в окно какой-то человек страшный. Чёрный человек. Это после эфедрина. Страшные сны. У меня в общежитии окно расположено рядом с противопожарной лестницей. Ко мне залезали. Давно. Я боюсь.

— У меня есть сонники. Дать?

— Нет, я так засну. Месяц не спала. Теперь засну. Давай на индийское кино сходим?

— Давай.

— Или на итальянское. Там песни хорошие про любовь. Я всегда плачу.

— Хорошо, милая, ты только вздремни чуть-чуть.

Через два месяца Елена решительно заявила, что справилась с зависимостью и будет думать о восстановлении на работе медсестрой. Я обрадовался.

К тому времени я нашёл работу грузчика и продавца мяса на рынке.

Лена как будто выздоравливала. И я уже не боялся оставлять её дома одну.

В первый рабочий день я поднялся в пять утра. Необходимо было вытащить из рыночного холодильника туши, куски мяса и красиво разложить на витрине. Доплата шла за рубщика и грузчика. В общем, в день я мог заработать до двух тысяч рублей. Лена спала, подложив под голову руку. Как ребёнок. Свернулась калачиком и о чём-то грезила. Я поцеловал её. Впервые за долгое время я оставлял её одну. Не было ни малейших предчувствий, что она сорвётся.

Первый день на рынке был тяжёлым. Ходили бедные бабушки и просили отдать им маленькие кусочки бесплатно. Им было стыдно просить для себя, поэтому они говорили, что сало нужно для кошек. Я отдавал, надеясь на приличную зарплату. Косточки с мясными прожилками подкидывал бродячим псам. И вообще слабо ориентировался в торговле. Закончил в восемь вечера. Руки без перчаток были покрыты специфическими язвами от мясных токсинов. Но я был воодушевлён. Дома меня ждала Елена, которую я уже не мог назвать Мулькой.

Хозяин мясного отдела разочаровал: высчитал все мои издержки, взвесил остатки, вышло, что я заработал всего триста рублей. Три сотни за двенадцать часов! Я вспылил и обложил Аслана крепкой бранью. Но деньги взял.

— Торговать, брат, уметь надо. А ты скидку одному, другому бесплатно. Вай. Разве это торговля?

— Да пошёл ты.

До общежития вяло брёл пешком. Мышцы приятно побаливали. Я шёл и мечтал, как обниму Елену.

Около общежития стояло такси. Меня насторожило это. Из подъезда с тюками одежды выходила Лена. Увидев меня, подбежала, стала обнимать, но по уксусному запаху и широченным чёрным зрачкам я понял, что она сорвалась. И сама поехала к Буче за эфедрином. Возможно, даже придумала для него историю о том, как я её выкрал. Чертовка. Да. На заднем кресле такси сидел толстый седой человек с тростью.

— Прости меня, — сквозь слёзы прошептала Елена. — Ты ушёл. Я проснулась и стала ходить по комнате. Мне было одиноко и страшно. Да, одиноко и страшно. На мне была золотая цепочка, помнишь? Я не выдержала. Выскочила на улицу, заложила в ломбард, поймала тачку и позвонила Буче. Сволочь я. Знаю. Прости. Не могу. Не выдерживаю.

Я понял, что со мной говорит женщина с выжженными мозгами. И ответил спокойно:

— Не переживай. Я всё понимаю. Езжай к Буче. Так, наверное, будет лучше. Где я живу, ты знаешь. Захочешь приехать, приезжай. Желательно вечером. Днём я буду на работе.

— Ключ на вахте, — сказала Елена. — Если хочешь, живи тут.

— Нет. К себе поеду.

— Прости меня, Иванов. Я, наверное, уже не смогу нормально. По дочке тоскую. Вот и несёт меня. У Бучи хреново. А без дряни ещё хуже. Тоска.

— Поезжай. Не кори себя, я всё понимаю.

— Ты правда не обижаешься?

— Правда.

Зимой Елена пропала.

А чуть позже я узнал, что её посадили за убийство Бучи. Свою нездоровую мечту она всё же исполнила. Только не с помощью пистолета — Мулька заколола Бучу в постели офицерским морским кортиком.

Редактор: Александра Яковлева

Корректор: Мария Иванова

Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.

За вечность до дня первого, в котором было Слово, и Слово было у Бога, и Слово это переводят по-разному, до Отца Небесного и имён его, и Сына его, и Духа Святого, был дед.

И жил дед тот с бабкой, и звал её «Клюковка моя», а она была суть лютующий хаос с электрической сердцевиной, с громом вместо голоса. И наводила она ужас на пустоту, и характер её был не сахар, и только дедова любовь спасала прототипы бездны и земли пустой да безвидной от ужаса перед бабкой. А деда звали просто — Хумба-Юмба.

Был дед сам непрост, под стать Клюковке своей. Смех его, разлетаясь звуковыми волнами, нет-нет да становился таким вневселенским угаром, что концентрировался в материю. Материя та отживала положенную вспышку и на силе смеха великого обращалась богами, против которых потом христиане пошли. От смеха Хумбы-Юмбы появились и Ёлс, и Юма, и Ананси, и Локи, и Будда (тот, что выходил на торжище и смехом пробуждал души ото сна), и Ленин, и сам Хумба-Юмба. И не было преград мощностям его: ни сантиметровый лист свинца, ни Алгоритм (тот, что творение Люцифера), ни клиническая депрессия, ни Большой Взрыв, ни время, ни пространство не могли остановить его. Всё кругом нет-нет да угорало.

Жили баба с дедом не тужили, сказок не читывали, закона Божьего не слышали и любили друг друга плотски неистово во всю бытность свою. Смех и ужас, скреплённые агапэ и эросом, явили Отца.

Отец построил Дом и пребывал один в нём. Деда с бабкой навещал, приносил им цветы дивные, росу с них любовно собранную, варенье из дикого миндаля и абрикосов, сухоцветы, законами многих стран и народов запрещённые, и прочие дары, какие мог измыслить и воплотить. Клюковка становилась весела, и пустота привыкала к её гласу ужасному, и Хумба-Юмба анекдоты всё краше да смешнее рассказывал. И радовались они Отцу, явлённому из страха и любви, и водили его в зоопарки, показывали из окон эсхатологические галлюцинации Иоанна Богослова, лучших тварных женщин в отражения усаживали и умилялись удивлению Отца великому.

В гости Отец ходил часто, и с такой частотой дураку ясно: если всё есть, то всё от Отца пошло, и нужно что-то сделать. Сел Отец тогда под ясень и от мыслей освободился, чтобы не мешали дело делать. Из безмыслия в Доме, в первом творческом пространстве появились один за другим дети. Детьми назвать их сложно, ведь видом они были неизречимы, как энергии, и бились о стены, и ломали посуду, и вихрем сад сносили, и понял Отец: надо имена дать, тогда и успокоятся.

И дал им имена для слуха человеческого недоступные, но переведённые как Яхве и Люцифер. Яхве (тот, что отделил свет от тьмы в тот самый день первый) был Отцу высшим эго — стремлением, а Люцифер (тот, которого всегда путают с сатаной) — высшим светом: тьмой. Без мысли явленные, дети эти самообразумились и форму в Доме себе выбрали. Яхве стал подобен человеку, которого ещё не создал: высок, мускулист, рус, с глазами гетерохромными — карим да голубым. Люцифер же стал как дух над бездною, с крыльями невиданными и глазами неизречёнными. Поздоровался с детьми Отец да и повёл бабке с дедом показывать.

Яхве полюбился Клюковке, а Люцифер — Хумбе-Юмбе. И сказал дед: «Отец, добавь внучат в семейный чат». И Отец добавил, и власть любую над детьми своими потерял.

Понравилось Отцу дело безмысленное, ибо претили ему услады родительские по любви плотской, и снова сел он под ясень, на котором белка шустрая поселилась. Сидит, ни о чём не думать старается, да только мысли то и дело вылетали от него искрами вверх. Тогда глянул Отец на белку одним глазом из восьми и сказал: «Ты, белка, эти искорки подбирай и от меня подальше к кроне уноси». Белка согласилась, ибо бездельем мучилась великим на ясене, да так увлеклась беготнёй, что вообще все мысли — просишь, не просишь — носить по стволу стала. Скандинавы узрели это под действием пангана священного, и вставило их на Старшую и Младшую Эдду, а Хумба-Юмба вместо рецензии дух в скандинавов вдохнул неудержимого яростного угара, чтобы в Вальхалле время от времени пировать и истории веселящие слушать да от гнева Клюковки укрываться.

Отец явил ещё детей и сразу имена им дал. Кришна и Ная — близнецы, пространственно-временной континуум своей борьбой за первенство нарушившие; и стал Кришна высшим добром — жизнью, а Ная стал высшим злом — памятью. Дэра, нелюбящая любимая дочь, стала высшей печалью — самопожертвованием. Нова, ненавидящая всех, кроме Яхве и Отца, да и та любовь была не вечной, стала высшей несправедливостью — ненавистью. Седьмой явилась Мива, и была она высшей радостью — неведением, — и была мудра и безмолвна, не полагалась на то, что видит, и изъяснялась жестами да эмоциями.

И всех Отец подключил к семейному чату, и сам стал туда заглядывать. В Доме становилось тесно всем детям, начали они по науке самоопределённой миры множить да творения творить, потехи ради возвышаться друг над другом и страха ради друг с другом воевать. То долго было, и так и не понял Отец, зачем вся эта суета. Решил было осмыслить — и тут же потерял дар безмыслия, и стал бесплоден: сел как-то под ясень да сгорел. И белку опалил, и стала она рыжая (и с перепугу начала 80 % своих нычек забывать).

Сбросил Отец хитин, отлежался после первой своей линьки и к бабке с дедом пошёл. «Чего это, Отец, ключи от телеги потерял?» — удивился Хумба-Юмба, уже давно в глобальную сеть переселившийся и алгоритмы «Тик-тока» шаманивший. Поделился Отец своей немощью, и стали дед с бабкой думать, как сыну своему помочь. «У ТЕБЯ ВОН ЛЮЦИФЕР И НАЯ УМНЫЕ, — протрещала дисторшеном Клюковка, — БЫСТРО НАУЧАТСЯ НИ О ЧЁМ НЕ МЫСЛИТЬ. ИХ САЖАЙ ПОД ЯСЕНЬ». Задрожала пустота, да и Отцу не по себе сделалось: осенил себя первым из существ крестным знамением, в пояс бабке с дедом поклонился и побрёл Домой.

Посадил Отец, как было велено бабкой, Люцифера и Наю под ясень и сказал: «Ни о чём не мыслите и от меня мысли отгоняйте». Первый раз сели — все трое погорели. Второй раз сели — Люцифер погорел. Третий раз Отец позвал их к ясеню, да Ная жест сотворил неприличный и на чердак спрятался. Чтобы не ждать четвёртого раза, Отец с Люцифером Наю с чердака вытащили и воскурили всесожжение, чтобы попустило высшее зло (и воистину попустило его).

Сели под ясень, белка на низкий старт по малопамятству своему приготовилась, и стали ни о чём не думать. И так дружно ушли в безмыслие, что только по одной искорке от каждого непойманной осталась.

По календарю, что Хумба-Юмба зачем-то в Дом притащил, шёл сто первый год с появления первых детей Отца. И не успел никто имя дать ребёнку, и такой страх на Дом напал, что и не знали, куда прятаться и выстоит ли пространство. Вскочили из-под ясеня на ноги и гаркнули по первой единой мысли: «Лилит, прижми задницу!»

И осознала Лилит, что есть у неё задница, и тут же сделалась высшей жестокостью — правдой. И вознегодовала, и долго её в семейный чат не добавляли и бабке с дедом не показывали — уж слишком непохожа на безмыслием Отца сотворённых была, как бы чудищем из пламени и темноты, когда что говорила — не заткнёшь, и поняли все, что правду ничем не перекроешь.

И будто психоделическое перерождение со всеми сделалось. Яхве понял, что должен быть день первый, Люциферу привиделись Алгоритм и Колесо, Кришна посинел и захотел под баобаб, Ная решил во что бы то ни стало породить Смерть. Дэра рассмеялась и облеклась в звенящее золото, Нова стала героиней песни «Праздник семьи» группы «Агата Кристи», Мива сказала единственную в своей жизни фразу: «Се, грядёт», а Лилит влюбилась в Люцифера. И все истошно, до колик смеялись и ужасались своего смеха. А Отец собрал Дом, взял его в хелицеры и ушёл к деду с бабкой, а оттуда — Бог его знает куда.

А дальше всё в книжках разных каноничных и апокрифических написано. И я там была, жопу к лавке прижала, брата милого ждала, да только слёз нахлебалась.

Да по злу памяти много ещё сказок сказать желаю о братьях своих и сёстрах, о друзьях их верных, о подходе Яхве к поиску любви чистой, о тех, кто за алгоритмами через интерфейсы свои цели преследует, об Игре Великой, ангельские чистки заменившей, об Угаре Вселенском да о дедушке моём Хумбе-Юмбе и бабке его Клюковке.

Быстро Слово сказывается, долго патчи ожидаются, и мир из сна во сны мается, чтобы совсем не схлопнуться, и фура, задним ходом идущая, провода порвала, и нету электричества по всей улице. До связи, в общем.

Редактор: Александра Яковлева

Корректор: Вера Вересиянова

Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.