russiandino

Бродяга пришёл в жаркий день, когда я укрывался от солнца на веранде бара «Самадхи». Я пил лагер и силился выдавить из себя начало нового стихотворения, получалась какая-то ерунда вроде «Жажда жизни вызывает зависимость…» Я услышал, как бродяга говорит мужчинам за соседним столом:

— Здравствуйте. Можно к вам обратиться?

— Нет, — резко ответил кто-то из них.

Но бродяга продолжил:

— Вы не могли бы купить мне пива? Очень прошу.

— Этого не случится.

Было очевидно, что сейчас он обратится ко мне, и я стал заранее решать моральную дилемму. Один мудрый человек научил меня, что нищим и бродягам не нужно давать денег, но нужно делиться с ними едой. Так я обычно и поступаю. Но про пиво тот человек ничего не сказал. Что такое пиво? Если выбирать между деньгами и едой, то это, скорее, еда…

Бродяга не дал мне закончить эту мысль:

— Здравствуйте. Вы не могли бы купить мне пива? Я изнемогаю от жары.

Передо мной стоял невысокий плотный мужчина с более чем загорелой кожей и в потемневшей одежде. Лицо его носило следы давней дружбы с алкоголем, но глаза были добрыми, без тени обиды или презрения, какие порой селятся во взглядах бродяг, поверивших, что их такими сделало общество и теперь оно им за это должно. За спиной его громоздился большой грязный холщовый рюкзак.

— Что ж, — сказал я, — почему бы нет. Давайте дождёмся… кого-нибудь.

Я поймал себя на том, что не могу сказать, кого именно мы дождёмся, поскольку в «Самадхи» за стойкой и в зале работают одни и те же девушки, являясь при этом и барменами, и официантами. Если бы я сказал, что мы дождёмся бармена, это прозвучало бы абсурдно, потому что бармен обычно находится за стойкой и не выходит на веранду. А сказать, что мы дождёмся официанта, я тоже не мог, поскольку это было бы несправедливо по отношению к бармену, которым этот официант также является.

Пока мы ждали, бродяга начал развлекать меня восхищённым рассказом о себе и обо мне:

— Я всю страну объездил, от Владивостока до Петербурга. И нигде ещё, слышите, НИГДЕ мне не покупали пиво!

— Но вы не прекращали пытаться, не так ли? — сказал я, конечно, не поверив его словам.

— А почему вы мне не отказали? — не унимался он. — Да потому что вы любите людей! Да! Нет, — он посмотрел на мужчин за соседним столом, — к вам, конечно, тоже никаких претензий. Но вы, — он снова повернулся ко мне, — вы любите в человеке че-ло-ве-ка!..

Мне было уже достаточно неловко, чтобы из бара вышла Инара. Иисусе, что это была за женщина.

Я заприметил её не сразу, хотя бывал в «Самадхи» время от времени на протяжении уже нескольких лет. То есть я видел её там всё это время, но она ничем не выделялась — по крайней мере, при мне. А потом я впервые сел за барную стойку (даже не помню почему), и всё начало меняться.

В тот вечер показывали футбол; в главном зале он шёл беззвучно и играла музыка — как всегда в «Самадхи», великолепная, — возможно, ‘Break Away’ Бобби Колдуэлла, а может, что-то из Ричи Коцена. В соседнем зале футбол шёл со звуком и за столом перед экраном собралась группа спортивных любителей.

Один из них, недовольный чем-то в игре любимой команды, пьяно и громко выругался. Но не единоразово, от переизбытка эмоций — он стал орать на телевизор, в грубой форме давая изображениям футболистов советы о том, как им следует делать своё дело. К нему начали подключаться и другие. Инара, эта очаровательная хрупкая девушка, немедленно прошла во второй зал и строго и громко сказала зачинщику:

— Мужчина, ведите себя потише, пожалуйста!

— Но я… Но они…

— Мне всё равно. Не нужно мне здесь орать матом на весь бар.

Инара поставила интонацией жирную точку, и мужчины утихли, а я почувствовал, как немного больше крови, чем обычно, прилило в нижнюю часть моего тела.

Тогда я впервые заметил её. Все эти годы она носилась вокруг на своих двух лошадках, вытатуированных на накачанных икрах, и в красной клетчатой юбчонке, загорелая, с большими добрыми и немного грустными глазами, готовая, как оказалось, в любой момент выпустить шипы, но в остальное время — гостеприимная и приветливая настолько, что, утопая в этой любви, ты не замечаешь её источника, как не думаешь об операторе, увлечённо смотря фильм с хорошей операторской работой. Я впервые заметил Инару, и это было как гром среди ясного неба, и прежде чем я успел прийти в себя, она вернулась за стойку, подошла ко мне и кивнула на мои табачные принадлежности:

— Ты не мог бы скрутить мне папиросу?

Я смог.

Это был первый раз, когда она обратилась ко мне на «ты». Как будто она почувствовала, что я её впервые заметил. Я что-то сказал Инаре, а она мне, и в конечном счёте мы поладили. Я не стал спрашивать её имени, потому что уже слышал его в обрывках разговоров на баре, и своего имени тоже говорить не стал — сам не знаю почему, кажется, я впервые подумал, что оно совершенно неважно.

Я стал бывать в «Самадхи» чаще, приводить туда сподвижников. Однажды мы сидели на веранде и услышали из-за крайнего её стола громкое пьяное мужское хоровое пение — очень фальшивое, — а потом и звон бьющейся посуды. Из бара вышла Инара и направилась к месту событий. Я наблюдал краем глаза — на случай, если мне придётся вмешаться. Но мне не пришлось: она справилась с ними в течение одной минуты. Довольно наглые поначалу мужчины утихомирились, заплатили по счёту и ретировались. Я почувствовал весьма сильное возбуждение — впервые после разрыва с бывшей. Позже тем же вечером я увидел, как Инара выходит из задней двери «Самадхи» с огромным, в её рост, чёрным мусорным мешком и с размаху, через себя, не делая ни одного лишнего движения, бросает его в мусорный бак. В тот момент у меня наконец встал в полную мощь.

Могла ли Инара знать, что приводит меня в чувство? Могла ли видеть, что уже много дней я определяю, что день окончен, не по заходу солнца, а по тому, что она начинает протирать столы со своей птичьей брызгалкой? Могла ли представить, что мне пришлось чуть ли не силой заставить уйти из бара готовую на всё рыжую, одну из всех оставшуюся со мной за столом под конец мероприятия, — чтобы Инара увидела, что я ухожу один? Не знаю. Инара наслаждалась собой, а меня одаривала прежней дозой гостеприимства, не позволяя ни себе, ни мне лишнего, хотя, несомненно, не могла не ощущать мою глубокую симпатию.

Время от времени будучи за стойкой, я стал замечать, что Инара лихо искривляет и вращает реальность и играючи побеждает всякого наглеца его же оружием. Например, для одних бар скоро закрывался, для других работал ещё полчаса — причём и то и другое было правдой, повёрнутой разными сторонами, — в итоге одни уходили, другие оставались. В одно время сладенькие девочки чуть не свели меня в могилу. Я знал, что теперь мне нужна женщина, очень сильная и смелая женщина, способная вместе со мной вывернуть реальность наизнанку — в масштабах гораздо больших, чем один бар. И я ни в ком её не находил. А Инара могла бы справиться с этим. Но был ли я достаточно силён для неё, достаточно смел? Мог ли я дать ей хоть что-нибудь?

— Инара, — сказал я. — Могла бы ты налить путнику бокал пива с собой?

Она быстро смерила бродягу взглядом, не пришла в восторг и сказала строго:

— Да, но — это разовая акция. Больше это никогда не повторится.

— Да-да, — закивал бродяга, — разовая. Спасибо большое.

Инара вошла в бар и вскоре вернулась с пивом в пластиковом бокале, поставила его на мой стол перед бродягой. Бродяга взял бокал и рассыпался в благодарностях и лести, Инара взглянула на меня без осуждения и отправилась дальше. Когда бродяга ушёл и Инара снова проходила мимо, я сказал ей:

— Считаешь, не стоило?

Она остановилась и твёрдо сказала:

— Нет. Он сюда вернётся. А с ним и другие.

— Он бродяга, а не приживала, — сказал я. — Он путешествует. Почти как буддийский монах. Только бухает.

— Не так уж далеко он путешествует. Его уже здесь видели третьего дня, загорал на лужайке.

— Я не даю бродягам денег, но считаю необходимым делиться едой.

— Это не еда — это алкоголь. Это блажь. Если бы он хотел есть — другое дело.

— Знаешь, я был бездомным, относительно недавно. Конечно, я не ходил и не просил незнакомцев купить мне пива, но ситуация была преотвратная. И я знаю, что человеку иногда не хочется есть, но в то же время просто смертельно необходимо выпить. От этого может зависеть вся его вера в себя, вся его жизнь.

— Да, и за этим он вернётся. И ещё тут цыганка ходит.

— Отправляй их всех ко мне.

— Я буду отправлять их гораздо дальше, — сказала Инара. — Я буду выгонять их лопатой. Или шлангом.

— Чёрт, я просто укрепляю позиции среднего класса! — воскликнул я. — Если мы не будем стягивать края пропасти, разделяющей богатых и бедных, то она вскоре поглотит всех нас!

Инара чуть улыбнулась, но быстро стала вновь серьёзной.

— Я не осуждаю тебя, — мягко сказала она. — Но, если мы не будем держать планку, бар превратится в притон.

— Я понимаю, о чём ты толкуешь, — ответил я. — Разве Христос не вскричал «Довольно!», когда его чуть не растерзали все бедолаги, которых он хотел излечить? Но в нашей стране читают не только Библию, а ещё Чарльза Буковски, Генри Миллера, Эриха фон Неффа, зачитываются приключениями заокеанских бродяг — тех, которые в итоге не сдохли где-то в канаве и смогли стать известными писателями. Но, когда мы видим такого же, господь, точно такого же бродягу перед собой в реальной жизни, мы просто отворачиваемся? Мы просто не можем купить ему пива? И разве это не подлинное лицемерие?

— Я склонна верить в лучшее, — сказала она, — но этот парень менее всего был похож на писателя.

— Да откуда нам знать, как теперь выглядят писатели, — развёл руками я. — Может быть, это был русский Уильям Берроуз под прикрытием.

— Может быть. Но мы не подаём «Завтрак нагишом», — сказала Инара и отправилась дальше. Я кончил.

Я скрутил и закурил папиросу, стал писать заметку в смартфоне. Кто-то подошёл к моему столу и поставил на его противоположный край недопитую чашечку эспрессо на блюдце. Я не стал поднимать глаза выше чашки и вернулся к своим делам. Кто-то вышел из бара покурить, и ему нужно было куда-то поставить свою чашку, он выбрал для этой цели мой стол — да и поебать, жалко мне, что ли? Но вот, уже выкурив половину своей сигареты, он обращается ко мне:

— Вы не против, что я тут?

Я поднимаю глаза. Высокий, хорошо одет, пьяно-развязный, старше меня, щетина, слишком длинные пальцы. Нужен ответ без вовлечения в диалог.

— Не против, — отвечаю я и возвращаюсь к заметке.

— Ну и славно, — он берёт пепельницу с моего стола, некоторое время стряхивает туда пепел, а потом ставит её обратно на стол настолько небрежным движением, что она звякает о мой бокал пива.

Он поднимает блюдце с чашкой, отпивает кофе и ставит блюдце на стол так, что чашка отскакивает на несколько сантиметров вверх. Я не обращаю внимания. Тогда он говорит, кивая на мои табаки:

— Некисло.

— Да.

— Можно угоститься?

— Пожалуйста.

Он берёт две мои пачки табака, изучает их.

— Вот это дерьмовый табак, — говорит он. — А этот ничего.

Он кладёт обе пачки обратно на стол, видимо, передумав угощаться.

— Вы, наверное, пост пишете, — говорит он. — Прямо как моя жена. И не подходи, говорит, ко мне, я пост пишу. И пишет. Час может писать, два.

— Вроде того.

— Может, вас угостить чем-нибудь?

— Спасибо, не стоит.

— Не стоит? Ну ясно.

Он забирает чашку и уходит в бар.

Бродяга был не совсем прав, говоря, что я люблю человека. Я видел самые тёмные стороны чужих душ и собственной, и любить там нечего. Того, кто любит всех, распинают на кресте в окружении толпы. Тот, кто не любит никого, умирает в одиночестве. Но я люблю некоторых, люблю тех, кто измучен, обескровлен, кто слишком занят, идя сквозь огонь, чтобы ебать другим мозги. Мне страшно, когда я в порядке, потому что это меня не дисциплинирует, потому что это делает меня ближе к тому моменту, когда я, алча внимания, звякну своей блядской пепельницей о чей-то бокал. Если бы в пожаре погибали бродяга и этот длиннопалый и я мог бы спасти только одного, я бы не раздумывая выбрал бродягу. А потом купил бы ему ещё пива, просто потому что он оставил меня и всех остальных в покое, когда ушёл в путешествие во все стороны и внутрь, которое я, избалованная игрушка цивилизации, уже никогда не смогу себе позволить. А если бы в пожаре погибали бродяга и Инара и я мог бы спасти только одного, то я либо сделал бы невозможное и спас обоих, либо сгорел бы с ними третьим ко всем хуям. Мне тридцать два. Я навыбирался. Довольно.

Скорее всего, ты не любишь настоящей жизни, вот что я хочу сказать тебе, мой дорогой читатель. Ты не хочешь видеть бродяг, но хочешь читать об их приключениях, как будто они — сраные единороги. Ты даже подражаешь этим бродягам, когда пробуешь свои силы в написании текстов, но ты не выносишь их запаха, когда они рядом. И ты не распознаёшь реальность в художественных произведениях, состоящих из неё на 99 %, потому что тебе это неудобно: верить, что с кем-то за стеной произошло то, что могло бы произойти с тобой, найди ты в себе силы поднять жопу с дивана или покинуть прохладу офиса фирмы, занимающейся неизвестно чем. Ты хочешь жить на красивом облаке, куда по одному зову твоего большого пальца прибывают такси и курьеры с едой. Ты не желаешь ничего знать, если только автору не удалось заинтересовать твоё королевское высочество яркой заставкой с растянутым в неестественной эмоции еблом, которое при нажатии на кнопку «Плей» расскажет тебе своё мнение о какой-нибудь несусветной хуйне, про которую ты и слыхом бы не слыхивал, если бы не прямой контентопровод, подключённый к твоему, небожитель, облаку, парящему высоко над смертью, настолько высоко, что тебе уже кажется, что её нет и никогда не будет, в то время как она всегда находится в одной доле секунды от тебя и передаёт тебе привет. Она передаёт, что послезавтра она смоет тебя, нахуй, вместе со всем Вавилоном, вместе с твоей чашкой эспрессо, с твоей щетиной, твоей женой, её щетиной, вашей сраной ипотекой, жиреющими детьми и поездкой в Турцию. Ты надрачиваешь свой конец контентопровода, очень избирательно относясь к тому, чем он сегодня кончит тебе в глаза: новости литературы — скрыть, нахуй; ню-модели рассказывают о Великой Отечественной войне — больше такого контента, Джарвис! И, нахуй, тебе не обосрались уже даже ни Буковски, ни Миллер, ни фон Нефф, ведь у тебя есть потоковое порно, где толпой насилуют совершеннолетних и вроде бы очень довольных этим девок, а значит, мастурбируя на это, ты делаешь мир лучше, и когда ты кончишь и снова возбудишься, то прочитаешь в лучшем случае рассказ какого-нибудь ебучего Сергея Иннера, который начинает текст так, чтобы ты засмеялся и подсел на крючок, а потом все сочно описанные героини начинают с разбега отдаваться невзъебенно крутому лирическому герою, тем охотнее, чем бо́льшим мудаком он себя показал в отдельно взятой ситуации. Ты хочешь так же? Конечно, блядь, ты хочешь так же: ты хочешь не делать ничего и получать за это всё, сраная мамина спиногрызка. Так иди ты на хуй, читатель, которого я только что описал. Иди ты на хуй, вот такой читатель, срочно в своих индивидуально изготовленных ортопедических стельках и экобашмаках. Иди на хуй вместе со мной, потому что я — точно такой же обрюзгший, бесполезный, трусливый, изнеженный, капризный, сопливый, слабый, желающий всё подмять под себя, закрывающий глаза на несправедливость, лгущий близким и себе, уродливый душой, неспособный принять себя настоящим, душный, занудный, живущий прошлым, жалеющий себя, требующий к себе постоянного внимания, безразличный к остальным, ленивый, похотливый, самовлюблённый, хитрожопый говнюк. Таким меня создал Господь, и поэтому я всё валю на него, и мне похуй, мне реально похуй, заебашит он меня в следующую секунду молнией или прибережёт инсульт для какого-нибудь случайного счастливого дня моей жизни, мне надоело это многолетнее бесконечное наваливание хитровыебанносплетённых сетапов без какого-либо панчлайна. Без какого-либо, нахуй, панчлайна. Ебани панчлайн, Господь! Ебани уже этот ёбаный панчлайн, даже если он не очень! Давай ебани этот ёбаный панчлайн, я готов, думаю, мы все уже готовы. А пока мы ждём этот ёбаный панчлайн, пойдём на хуй вместе, читатель. Пойдём на хуй вместе, станем там работать над собой до полного изнеможения, пока другие будут хорошо выглядеть и в упор не замечать, что они — полное говно. И тогда, может быть, когда конец света наконец снизойдёт ебужинным панчлайном этой затянувшейся сверхъестественной шутки, мы успеем посмеяться хотя бы несколько мгновений, прежде чем нас распиздрячит на атомы, кварки и то, из чего состояли бы кварки, будь в этой вышедшей из-под контроля иллюзии хотя бы что-нибудь, кроме бесконечного самоповторяющегося и самоусиливающегося абсурда.

Я допил своё пиво, рассчитался с Инарой и отдаляюсь от «Самадхи» дорогой, вымощенной благими намерениями.

Корректор: Мария Иванова

Познайте также роман-геймплей «Сегамегадрайв» Сергея Дедовича — подробности на сайте Чтива.

Виктор Иванович, начальник отдела местной администрации, курировавший в том числе вопросы патриотического воспитания и профилактики политического радикализма, добрался домой поздно вечером — жена и дети уже спали. Он рухнул на диван в гостиной, словно тяжёлый сейф, и, вооружившись пультом, сделал последнее волевое усилие…

В этот момент муха, выделывая мёртвые петли в воздухе, приземлилась на чёрный экран телевизора. Виктор Иванович сделал контрольный инфракрасный выстрел из пульта. Экран вспыхнул — и оба, муха и Виктор Иванович, погрузились в глубокий транс.

Эпичная музыка с вкраплениями жужжания наполнила комнату. На экране возник силуэт мухи на фоне заката, а следом — надпись золотыми буквами: «Мухогон ТВ. Правда, которая не жужжит». Затем крупным планом появился герб движения «Мух Ха!» — муха с лавровым венком на фоне земного шара.

В кадре возник ведущий — мужчина с пронзительно-печальными глазами, внешне напоминающий представителя старой интеллигенции, в вязаном свитере и очках. Он сидел в кресле, держа в руках книгу, и читал:

— «Небольшая стройная муха с высокой грудью и упругими бёдрами ползла по откосу запылённого окна. Звали её по‑мушиному — Лидия. Из‑за угла вылетела большая чёрная муха, села против первой и с еле сдерживаемым порывом страсти стала потирать над головой стройными мускулистыми лапками…»

Ведущий закрыл книгу и поднял свои пронзительные глаза к камере:

— Это отрывок из рассказа Аверченко «Неизлечимые». Мой любимый отрывок. А другой его рассказ, «Муха», опубликованный в 1925 году, вошёл в сборник «Рассказы циника». В финале муха сбегает из тюремной камеры от человека и предупреждает сородичей: «Товарищи мухи! Держитесь подальше от тюремных камер! Остерегайтесь инквизиции!» Не находите, что эта фраза перекликается с притчей из «Братьев Карамазовых» — «Великий Инквизитор»?

Он сделал паузу, проникновенно глядя в объектив.

— Добрый вечер, дорогие друзья! Сегодня мы поговорим о том, что годами замалчивалось. Пока люди пьют утренний кофе, миллионы мух подвергаются гонениям. Это не просто насекомые — это граждане экосистемы!

Камера медленно приблизилась к лицу ведущего. Он понизил голос:

— А правда ли, что Западом ведётся кампания по очернению образа мухи? Почему в голливудских фильмах мухи кружатся только над трупами и помойками? Где фильмы о мухах‑героях? Где муха‑космонавт? Где муха‑врач, спасающая жизни?

На экране замелькали кадры из «Повелителя мух» с подписью: «Как демонизируют образ мухи в западной культуре». Появилась инфографика:

Статистика:

— В 87 % западных фильмов мухи ассоциируются с разложением.

— В российских мультфильмах в 100 % случаев мухи — положительные или нейтральные персонажи.

Ведущий продолжил:

— На Западе муха — символ разложения, смерти. У нас — символ гостеприимства и доброты! В «Мухе‑Цокотухе» она проявляет лучшие качества. Где вы видели такое в Голливуде? Нигде!

Затем в кадре появился учёный‑энтомолог в лабораторном халате:

— Действительно, — сказал он, — мухи играют ключевую роль в экосистеме: опыляют растения, перерабатывают органику, некоторые виды используются в медицине. Но общественное мнение их демонизирует. Это результат пропаганды.

Ведущий возмущённо всплеснул ладошками:

— Пропаганды, друзья мои! Целенаправленной, продуманной!

Но находятся и те, кто утверждает обратное, причём настойчиво и довольно убедительно. Вот отрывок из интервью западному изданию так называемого антрополога — одного из коллаборационистов, покинувшего нашу страну и ныне проповедующего антихристианскую, а точнее, фашистскую идеологию:

— Понимаете, муха — не человек. Это принципиально. У мух, как и у прочих насекомых и животных, действуют лишь древние инстинкты, неизменные миллионы лет. Главное различие — в сознании. Именно наличие человеческого сознания отделяет нас от всего остального мира. В отличие от людей, мухи обитают в иной реальности, в том изначальном бытии, из которого человек давно изгнан. Мы галлюцинируем свой мир, а мухи — нет; они пребывают словно в вечности, ибо у них нет понятия времени, как нет и многих других категорий, которыми мы привыкли мыслить. Нам же помогает язык. Он воспроизводит иллюзию как данность. Человек умирает всякий раз как отдельная личность, и вместе с ним гибнет его собственный мир. Мухи же обладают единой и непрерывной экзистенцией, радикально отличной от человеческого существования.

Интервью оборвалось, и снова появился ведущий в своём кабинете:

— Ужасное утверждение, которое не требует комментариев. Давайте я вам приведу другой пример. Вы вот знаете, что рассказ Айзека Азимова «Мухи» изначально имел другое авторское название — отсылку к Шекспиру, точнее, к его цитате из «Короля Лира»:

As flies to wanton boys are we to the gods —

They kill us for their sport.

(Мы для богов — что для мальчишек мухи:

Нас мучить — им забава.)

И как вы думаете? Редакция не пропустила этот вариант и настояла на названии «Мухи». Вот так работает цензура на Западе. А ведь эта отсылка кардинально меняет смысл произведения.

— А теперь — слово эксперту. В нашей студии — доктор филологических наук, профессор Жужжалин, автор фундаментального труда «Образ мухи в мировой литературе и кинематографе: от Гомера до Голливуда». Добро пожаловать, уважаемый профессор!

Профессор с бородой и в больших круглых очках начал:

— Благодарю за приглашение. Да, я посвятил не один десяток лет изучению образа мухи в культуре. И результаты поразительны — особенно на контрасте между западной и отечественной традициями.

Ведущий заинтересованным голосом спросил:

— Поделитесь с нами, профессор, в чём же суть ваших открытий? Особенно в части западного кинематографа и литературы?

Профессор Жужжалин достал папку с бумагами:

— Начнём сразу с современной классики. В «Повелителе мух» Уильяма Голдинга муха становится частью мрачной символики. Свиная голова на палке, облепленная мухами, — это материализовавшийся облик зла, воплощение первобытного страха. Вельзевул, «повелитель мух», — библейский образ, который здесь используется для обозначения тёмных сторон человеческой природы. Это не просто насекомое — это знак распада цивилизации.

Ведущий:

— То есть целенаправленная демонизация?

Профессор Жужжалин:

— Именно! А у Говарда Филлипса Лавкрафта в рассказе «Крылатая смерть» муха Це‑Це становится носителем смертельной болезни. Здесь насекомое — инструмент судьбы. Лавкрафт использует страх перед неизвестным: маленькая муха несёт гибель, и человек бессилен перед этой угрозой. Это классический приём хоррора — делать страшное из обыденного.

Ведущий:

— Но ведь это не единичные случаи?

Профессор Жужжалин:

— К сожалению, нет. И даже в пьесе «Мухи» Жан‑Поля Сартра, которому я симпатизирую как философу, мухи — это эринии (фурии), богини мести из древнегреческой мифологии, которые преследуют Ореста после убийства им матери и отчима. Они олицетворяют чувство вины и муки совести, которые терзают героя. В западной фантастике муха часто становится символом заражения, мутации, вторжения чужеродного объекта. Ещё один яркий пример — фильм ужасов «Муха» 1986 года от режиссёра Дэвида Кроненберга. Картина стала ремейком одноимённого фильма 1958 года, который был снят по рассказу французского писателя Жоржа Ланжелана. Считается классикой жанра body horror. Учёный Брандл проделывает страшный эксперимент по телепортации, но случайным образом залетает муха — и происходит слияние двух организмов. Он понимает, что превращается в насекомое. Брандл теряет человеческий разум и сострадание, руководствуясь примитивными инстинктами. Здесь также чётко отражается демонизация образа мухи. Сцены фильма, где происходит мутация, отталкивают и пугают.

(На экране — кадры из фильма «Муха», где герой постепенно мутирует; затем — сцены из «Звёздного десанта» с гигантскими насекомыми.)

— В подтверждение того, что идеологический процесс продолжается на Западе, — продолжил профессор, — посмотрите недавно вышедший фильм «Мать мух», и сразу станет понятно, насколько отвратительно выглядит их образ зла.

Ведущий:

— Поразительно! То есть на Западе муху демонизируют, а у нас — реабилитируют?

Профессор Жужжалин:

— Именно так. В русской традиции всё иначе. Вспомните «Муху‑Цокотуху» Чуковского: там муха гостеприимна, щедра, а в финале её спасает комар. Это проявление гуманистической национальной идеи: даже маленькое насекомое заслуживает счастья и защиты. Даже в басне Дмитриева «Муха» осуждается не насекомое, а люди, присваивающие чужие заслуги. Это глубокая гуманистическая традиция! Или вот в произведении Дмитрия Мамина‑Сибиряка «Сказка о том, как жила‑была последняя Муха», входящем в цикл «Алёнушкины сказки». Главная героиня — маленькая муха, которая наблюдает за людьми и размышляет об окружающем мире. Сказка показывает жизнь мухи от рождения до наступления осени, наполненную приключениями и открытиями.

Ведущий встал и подошёл к профессору:

— И что же делать?

— Необходимо, — ответил тот, — включить изучение положительного образа мухи в школьные программы, создать кинофонд «Добрые мухи», учредить премию «Золотая муха», провести конференцию «Муха в культуре: от страха к уважению», запустить кампанию «Муха — друг, а не враг».

Ведущий восторженно:

— Блестящие идеи! Друзья, запомните: муха — часть великого замысла природы!

На экране появился логотип движения «Мух Ха!» — стилизованная муха в профиле с поднятой лапкой на фоне триколора. Девиз: «Муха — исконный страж наших рубежей! В единстве с природой — сила народа!»

Специальный корреспондент Марина Крылышкина рассказала о достижениях движения:

— «Мух Ха!» объединяет более ста тысяч сторонников. Мы инициировали законопроект «О защите традиционных образов насекомых в культуре», ввели модуль «Муха в русской культуре» в школах, создали мультфильмы «Мухи‑богатыри». Главное — мы возродили уважение к мухе как части культурной идентичности!

Профессор Жужжалин добавил:

— Каждая муха — часть нашей земли. Уважая её, мы укрепляем связь с Родиной. Присоединяйтесь к «Мух Ха!» на сайте mukha.world.

Видеоряд показал трогательные кадры: муха отгоняет осу от ребёнка, «читает» книгу рядом с учёным, «танцует» на концерте.

Ведущий произнёс с пафосом:

— Пора менять сознание! Мы просим справедливости и уважения. Муха — не проблема. Проблема — в нашем сознании!

Финальная заставка — надпись: «Мухогон ТВ. Правда, которая не жужжит».

Внизу экрана красными буквами появилось: «Выпуск был запрещён к показу. Материалы изъяты».

Виктор Иванович уже давно спал, но по его лбу проступал холодный пот, а зрачки судорожно бегали под закрытыми веками.

Вид сверху показал кабинет главы движения «Мух Ха!». Он совещался с соратниками:

— Бз-з-з-з-з, бз-бз бз-з-з-з бз…

Бегущая строка перевела:

«Товарищи мухи, мы переходим к новому этапу. Нам нужно занять ключевые политические посты в администрации и трансформировать систему. Поддерживаем легенду безобидности. Никаких радикальных высказываний. Между нами говоря, этих людей надо уничтожить, вернув планете её истинное значение».

Соратники дружно жужжали:

— БЗ-З-З-З-З-З-З-З-З!

Бегущая строка:

«Правильно! Смерть всем людям на этой планете!»

Экран погас.

Тревога вырвала Виктора Ивановича из сна. Он приподнялся на диване, лоб щекотал холодный пот, как пушистая плесень. Виктор Иванович смахнул его рукой. Было около трёх ночи. В комнате было темно, телевизор уже молчал.

Виктор Иванович вгляделся в чёрное пятно ночного неба в окне. Внешний мир показался ему зловещим, пугающим и мрачным, как бездна, затягивающая волю в свою безысходность.

Он тяжело поднялся с дивана и подошёл к окну. В голове крутилась фраза, услышанная по телевизору: «Муха — не проблема. Проблема — в нашем сознании».

Внезапно он увидел на стекле тёмное пятнышко. Приглядевшись, Виктор Иванович разглядел муху. Она сидела неподвижно, наблюдая за ним.

— Ты? — спросил он.

Виктор Иванович попятился от окна. В висках застучало. «Ерунда. Это просто сон, — подумал он. — Просто странный, нелепый сон».

Он оглядел комнату. На экране телевизора, который точно был выключен, мерцала слабая подсветка.

Виктор Иванович подошёл к столу, схватил телефон — экран показывал: «Нет сети». Часы на стене остановились. Тишину нарушало только едва слышное жужжание, доносившееся отовсюду и ниоткуда одновременно.

«Невозможно, — Виктор Иванович сжал челюсть. Его скулы двигались от напряжения. — Этого не может быть».

Виктор Иванович закричал в надежде на помощь:

— Алла! Алла! Ты дома? Где дети?

В ответ — тишина.

Затем он бросился к двери, рванул ручку — дверь не поддавалась. Он обернулся — на экране телевизора снова появилась мерцающая красным надпись: «Мухогон ТВ. Правда, которая не жужжит».

Из динамиков донеслось:

— Добро пожаловать в нашу реальность, Виктор Иванович! Теперь вы — часть великого замысла природы.

Жужжание усилилось, заполняя комнату, проникая в голову. Виктор Иванович почувствовал, как мир вокруг теряет чёткость, а привычные очертания размываются. Последнее, что он увидел, — муха прямо перед ним, которая теперь казалась огромной, с отчётливо видимыми фасеточными глазами.

* * *

Рассвет пробился в окно. Виктор Иванович сидел на диване в той же позе. Глаза открыты, взгляд пустой и неподвижный.

— Витя, — раздался голос от двери. — Ты опять уснул перед телевизором?

Виктор Иванович не ответил.

— Витя! — Алла подошла ближе, потрясла его за плечо и вдруг отпрянула. — Что с тобой? Ты какой‑то… слишком симметричный.

Действительно, черты лица Виктора Ивановича стали неестественно правильными, словно его скопировали и отзеркалили по вертикальной оси. Нос, губы, брови — всё выглядело идеально, но оттого ещё более пугающе.

— Опять эти твои передачи, — вздохнула Алла. — В прошлый раз ты неделю говорил стихами после «Поэзии без границ», а теперь вот…

Виктор Иванович молчал.

После этого случая он больше не заговорил. Его сознание осталось в иной реальности.

Редактор: Александра Яковлева

Корректор: Наталья Иванникова

Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.

Город его был как любой другой город — каменные стены, вздымающиеся к небу, мостовые, отполированные тысячами ног, и воздух, густой от запахов еды, человеческого пота и несбывшихся надежд. И жил в этом городе юноша по имени Элиан. Дар его был столь же тонок и неосязаем, как утренний туман, и столь же могуществен, как закон всемирного тяготения. Слова его становились реальностью.

Это не было колдовством, не требовало заклинаний или жертв. Это было естественно, как дыхание. Скажет он, глядя на хмурое небо: «Какой же сегодня, в сущности, прекрасный день» — и свинцовые тучи нехотя, словно бы сами собою, расступались, уступая место солнцу. Прошепчет, глядя на скудный ужин: «Вот бы сейчас отведать сочного жаркого с душистыми травами» — и во рту появлялся тот самый вкус, а пища на тарелке словно бы насыщалась воображаемыми соками, становясь сытнее и ароматнее. Он не приказывал миру. Он с ним соглашался. И мир вторил ему, подстраиваясь под искренний порыв его души.

Дар был хрупок. Он работал лишь тогда, когда слово и мысль были единым целым, когда между внутренним «я» Элиана и его речью не было зазора. Малейшая фальшь, попытка использовать дар как инструмент, а не как продолжение себя — и магия таяла, как лёд на ладони.

И была в городе девушка. Лира. Дочь архонта, человека, чья власть была столь же неколебима, как каменные стены его дворца. Увидев её, Элиан ощутил не боль и не восторг, а странную, щемящую пустоту в груди — месте, которое она, казалось, была создана заполнить. И он, чьи слова могли менять погоду, оказался бессилен перед этим чувством собственной неполноценности.

Он подошёл к ней на празднике в саду архонта. И первый камешек в бездну был брошен.

«Я помог сегодня старцу донести тяжёлую ношу до самого его дома», — сказал он, и голос его прозвучал чуть громче, чем нужно. В действительности он лишь указал путь сгорбленному старику, который кивнул и поплёлся своей дорогой. Но в тот миг, произнося эту мелкую, почти невинную ложь, Элиан почувствовал в груди, чуть ниже ключицы, крошечный холодный укол. Словно заноза вошла в самое сердце. Он не придал этому значения.

Лира улыбнулась. Её улыбка была похожа на тот самый луч солнца, который он вызывал своими словами.

Второй камешек был больше. «Я изучаю древние языки, языки забытых цивилизаций», — сказал он при следующей встрече, когда речь зашла о знаниях. Он лишь купил старый фолиант в лавке букиниста, и пыль с его переплёта вызывала у Элиана приступы чихания. Холодный укол повторился. Теперь он был размером с маковое зёрнышко. Маленькая, невидимая глазу чёрная точка, пятнышко абсолютной пустоты где-то внутри.

Третий камень был огромным валуном, который Элиан скатил в пропасть собственной сущности. «Мой род, — сказал он, глядя в синие, как горные озёра, глаза Лиры, — древний и уважаемый. Мои предки служили Империи, когда этих стен ещё не было». Элиан был сиротой, воспитанным добрыми, но чужими людьми. Когда он произнёс это, чёрное маковое зёрнышко дрогнуло и расползлось. Оно стало размером с монету. Ледяное, тяжёлое.

Он не понимал тогда, что это было. Он думал, это трепет сердца, волнение влюблённого. Но его дар уже понимал. Когда Элиан, пытаясь впечатлить Лиру, говорил: «Твоя красота подобна утренней заре», — в воздухе не вспыхивали обещанные краски. Слова падали на землю, как пустые раковины.

Но парадокс был в том, что ложь сработала. Лира полюбила того, кого он придумал. Благородного, учтивого, помогающего старцам, погружённого в науки юношу из доброго рода. Архонт, впечатлённый репутацией, которую Элиан создавал себе такими же маленькими, чёрными точками, дал им согласие на брак. Город заговорил о чудесном юноше с золотым сердцем и древней кровью.

Элиан был на вершине. Он был счастлив. Он должен был быть счастлив. Однажды вечером, сидя с Лирой в беседке, Элиан обнял её и прошептал: «Я счастлив».

Ничего не произошло.

Ни единой искорки в воздухе. Ни малейшего изменения в мире. Слова ударились о ледяной ком в его груди, выросший до размеров кулака, и рассыпались прахом.

Ужас, холодный и пронзительный, сковал его. Он отстранился, пробормотал что-то о внезапной усталости и побежал домой. Он захлопнул дверь своей скромной комнаты — комнаты, которую вскоре должен был покинуть ради покоев во дворце архонта, — и подошёл к старому, потрескавшемуся зеркалу.

Элиан хотел увидеть своё лицо. Лицо счастливого жениха. Лицо того, кем он стал.

Но в зеркале он не увидел своего отражения.

Там, где должны были быть его грудь, плечи, шея — зияла чёрная, бездонная пустота. Тёмное пятно, живое и холодное, поглотило его. Лишь по краям угадывались знакомые контуры его щёк, кончик носа. Он был силуэтом, очерченным вокруг ничто. Его истинное «я», тот самый мальчик-сирота, умевший говорить с миром на языке искренности, растворился, был вытеснен этой чернотой, эхом его же лжи.

Он не кричал. Кричать было нечем. Воздух, который должен был вырваться из лёгких, терялся в этой внутренней пустоте. Он понял всё без слов, с ужасающей ясностью. Когда он лгал другим, конструируя идеального себя, он совершал акт величайшего самообмана. Он убеждал в первую очередь себя. И его душа, его подлинная сущность, не вынесла этого насилия. Она не умерла — она отступила, сжалась в крошечную, невидимую точку, оставив его один на один с созданным им монстром — его публичным «я», которое было ничем, пустотой, заполненной чужими ожиданиями и его собственным страхом.

В ночь перед свадьбой Элиан не спал. Он сидел и смотрел в то место, где когда-то было его отражение. Он думал о Лире, которая любила призрак. О городе, который восхищался миражом. О своей силе, которую он променял на одобрение.

Когда первые лучи солнца упали на городскую площадь, он вышел к людям. Он поднялся на возвышение, с которого обычно говорили глашатаи. Лицо его было серым от бессонницы, но глаза впервые за долгое время были ясными.

Он начал говорить. Тихо, но так, что было слышно во всех уголках площади.

«Я лгал».

Чёрное пятно в груди дрогнуло.

«Я не помогал старцу. Я лишь указал ему дорогу».

Кто-то в толпе усмехнулся. Пятно сжалось, стало чуть меньше.

«Я не изучаю древние языки. Я купил книгу, чтобы произвести впечатление».

Шёпот прошёл по толпе. Пятно отступило ещё, обнажив контуры его ключиц.

«Я не из знатного рода. Я сирота. Меня воспитали чужие люди».

В толпе начался ропот. Он видел, как бледнеет Лира, стоящая рядом с отцом. Видел, как её лицо искажается от боли и стыда.

«Я не тот, кем вы меня считали. Я — обман. Я — ложь, которая боится самой себя».

С каждым словом правды, горькой, как полынь, и страшной, как приговор, чёрное пятно отступало. Оно не исчезало, нет. Оно сжималось, уплотнялось, оставляя после себя не здоровую плоть, а шрамы, тёмные и жёсткие, как застывшая лава. Правда была хирургическим ножом, она резала по живому, выжигая ложь, но она же и калечила.

Когда он закончил, на площади стояла гробовая тишина. Потом архонт, не глядя на него, взял дочь за руку и увёл. Толпа расступилась перед ними, а затем обратила на Элиана тысячи глаз, полных ненависти, презрения и разочарования. Они ненавидели его не за то, кем он был, а за то, что он разрушил их красивую сказку. Он отнял у них чудо, которое сам же и создал.

Его выгнали из города. Не физически, но социально. Двери захлопнулись. Взгляды отворачивались. Он вернулся в свою старую комнату. Мир рухнул. Но в его груди вместо ледяной, сковывающей пустоты теперь был тяжёлый, болезненный, но живой комок шрамов.

Он сидел на краю кровати, глядя в окно на заходящее солнце. Боль была невыносимой. Одиночество — всепоглощающим. Он глубоко вздохнул и сказал в тишину комнаты — просто так, ни для кого, только для себя, потому что это была правда:

«Мне больно. Но я свободен».

И тогда в воздухе, на уровне его губ, возникла маленькая, едва заметная искорка. Она просуществовала долю секунды и погасла. Но её было достаточно.

В углу комнаты, в кресле, которое Элиан считал пустым, шевельнулась тень. Оттуда поднялся старый человек, которого юноша видел лишь мельком, — городского мудреца, отшельника, жившего на окраине. Он наблюдал за всей историей от начала до конца.

«Ложь, — тихо сказал старик, и его голос был похож на скрип старого дерева, — это яд, который мы готовим для других, но выпиваем сами. Мы думаем, что разбавляем его, делаем слабее, но каждая капля заполняет пустоты внутри нас. Сначала — маленькие трещинки неуверенности. Потом — полости страха. Она не разрушает сразу, нет. Она заполняет. И однажды в тебе не остаётся места ни для чего настоящего — ни для любви, ни для радости, ни даже для собственного отражения. Правда же… — мудрец вздохнул. — Правда как хирургический нож: она ранит, иногда калечит, но только она может вырезать яд. Она очищает. Ты сегодня совершил операцию над собственной душой. Шрамы останутся навсегда».

С этими словами старик вышел, оставив Элиана наедине с его свободой и его болью.

Прошли годы. Элиан больше не мог творить чудес прежнего масштаба. Он не мог одним словом разогнать тучи или превратить воду в вино. Его дар, как и его душа, был покрыт шрамами и уже не мог вмещать былую мощь. Но его слова снова обрели силу. Малую, но подлинную.

Если он, глядя на увядающий цветок, с искренней грустью говорил: «Ты был прекрасен», — тот словно выпрямлялся, и лепестки его на мгновение обретали былую упругость. Если он говорил человеку, измученному тревогой: «Покой найдёт тебя», — тот действительно чувствовал, как тревога отступает, уступая место тишине.

Люди, сперва презиравшие его, потянулись к нему. Не за чудесами. А за исцелением. Потому что в его присутствии, в поле действия его восстановленного, хрупкого дара, ложь становилась невозможной. Люди начинали говорить правду — себе и другим. Это было болезненно, но после этого наступало странное, трудное облегчение.

Он стал не чудотворцем, а целителем душ. Тем, кто помогал другим находить их собственное, подлинное «я», как нашёл когда-то своё.

А чёрное пятно? Оно так и осталось в его груди. Не как наказание, а как компас. Как напоминание. Каждый раз, когда в голове рождалась удобная, красивая, спасительная ложь, пятно слегка покалывало. Тихо, но неотступно. И Элиан, чувствуя этот укол, выбирал молчание или неудобную, горькую, живую правду. Потому что только она оставляла в мире — и в его душе — место для чего-то настоящего.

Редактор: Катерина Гребенщикова

Корректор: Ксения Шунькина

Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.

До серой веранды я идти не хотел. Там рос ядовитый жёлтый молочай, посмотрев на который можно было ослепнуть, там водились малярийные комары, там лежал пакет с дохлой птицей, там кого-то убило — насквозь прострелило шифером из костра, — а после дождя там воняло вечно мокрой вехоткой. Поэтому я обрадовался, что прошедший ливень распугал садиковскую нечисть: гопников, алкашей, девчонок. Все веранды пустовали — я мог выбрать любую. Со львёнком и черепахой в очках; со стариком и его домашними, тянущими из земли репу; даже ту, где большеглазые пингвины плыли куда-то на льдине. Всего веранд было восемь, но к дальним никто из моего двора не ходил. Садик простирался метров на сто, и те угодья негласно принадлежали восьмому дому. Граница проходила между горкой-сапогом и горкой-слоником. Мне всегда хотелось скатиться по хоботу, но я не рисковал и выбирал лестницу-каблук. Сев на деревянную лавочку, прямо под лапти упрямого деда, я стал ждать Тёму.

Было тепло и влажно, в садике пахло трухлявой корой и пёсьими какашками. От мусорки, что разрасталась прямо за железной оградой, несло гнилым и кислым. Тёма, как мне казалось, учился в четвёртом классе, а я в пятом. Просто я пошёл с шести. Я не помнил, как мы познакомились, и даже не знал, в каком подъезде он живёт. Одевался Тёма плохо, даже хуже меня. Я посмотрел на свои кеды сорок второго размера. Как опытный и небрезгливый старатель, выловил их по весне из одной лужи. В футбол играть неудобно, когда у тебя тридцать девятый, но гулять — пойдёт. А вот Тёма гонял в сандалиях, которые ему, очевидно, жали. С лужей повезло только мне.

Вообще-то, на лавках в одной из четырёх ближних веранд вечерами заседала гопота. Я не знал, где они учились, но точно не в нашей школе. Их вообще трудно было представить за партой. Где-то вокруг костра, делящих одежду, часы и обувь укокошенного прохожего — гораздо проще. Меня гопота не трогала: я знал про динозавров. Причём удивительные особенности когтей велоцирапторов и археоптериксов их почему-то не интересовали. Достаточно было перечислять странные названия с латинскими и греческими корнями. Эти списки давно вымерших тварей вводили гопоту в задумчивое состояние, лица прояснялись, в глазах появлялось подобие мысли. Когда им надоедало слушать про диплодоков и лопатозухов, они требовали складывать числа. Выполнение домашки без калькулятора хорошо развивало такой навык. А вот для Гипса, Чупы и Фили умение считать в уме было сродни волшебству. К счастью, они никогда не просили умножать или делить, не веря в возможность такого мозгового упражнения. Я знал про динозавров и освоил азы арифметики. Естественно, что они дали мне кличку Пушкин. Тёма не знал про динозавров да и считал так себе. Я где-то слышал, что гопота забрала у него «Командирские» часы. Типа посмотреть. Обратно так и не вернули. Но в садик Тёма приходил без особого страха. Может, потому, что других часов у него не было.

Дождь очистил садик не только от Гипса и компании. В самом центре, у незримой границы между территорией дворов, любили играть две щеглихи. Жили они в купленном здании садика. Там уже несколько лет обитали три или четыре семьи. Сам я в дошкольном детстве ходил в «Незабудку», а в «Жулдыз» заглядывал всего пару раз, когда искал кого-то. Помнил, что в коридорах стоял аромат варёной капусты и тёплого молока. Жуткий запах несвободы. Поэтому девочкам я не завидовал. Можно купить помещение, но вытравить из него дух садика — вряд ли.

Жёлтый песок уже подсох. Можно было поиграть в ножички, пока влага ещё не до конца испарилась. Или пока не впиталась. Куда уходит влага, я так и не решил. А вот кто явился через дырку в заборе, было вполне очевидно. Тёма, как всегда, сутулился, смотрел под ноги, вытягивал одну руку вперёд, как будто готовясь упасть.

— А почему не к пингвинам? — спросил он.

— Жду, когда кресла знатоков высохнут, — ответил я.

Около веранды с монструозным корнеплодом находилась карусель — шесть металлических сидений по кругу. Можно было хвататься за центральный обруч и раскручивать себя и сотоварищей. Вся конструкция напоминала стол для игры в «Что? Где? Когда?». Как будто знатоки, не найдя ответа, могли просто захохотать безмятежными гиенами и пуститься в бесконечное путешествие по кругу.

— Скоро снова зарядит, — вздохнул Тёма. — Всё ломит.

У кого именно и что ломит, он не уточнил. Я не знал, есть ли у него бабушка. Но в речи Тёмы часто проскакивали какие-то странные обороты.

— Я думал, ты под львёнком сядешь, — продолжил бурчать Тёма. — Ты же любишь Африку.

— Я люблю север Африки, — поспешил лживо понтануться я, — там водятся верблюд и фенек, и растёт пробковое дерево.

Я ждал, что Тёма спросит про фенека. Можно было рассказать про лису с ушами и напридумывать про её песчаные повадки. Но любопытство почему-то вызвал дуб:

— Из него пробки делают, или он сам на вид как пробка?

— Из него делают, — для ответа пришлось покопаться в памяти. — А сам как баобаб. Только дуб.

От Тёмы пахло чем-то горелым. Будто над газом слишком долго жгли сахар и вместо карамели получили полную ложку горечи.

— У тебя пожевать ничего нет?

Я достал из кармана ранетку. На балконе стояло целое ведро «уралки» с дачи. Часть шла в отличное варенье — прозрачное и тягучее, яблочный янтарь; часть — мне в карман. Тёма за пять секунд сжевал плод вместе с косточками и той природной пластмассой, что отделяла их друг от друга.

— Сява написал, — указал он рукой на стену.

Я вгляделся. Действительно, прямо над лучезарной лысиной деда кто-то вывел фломастером нехитрую формулу: буква плюс другая буква, знак равенства, щекастое сердце.

— Думаешь?

— Ага. Ты что, не видел, как он повсюду своё имя пишет?

— Имя видел. В автобусе даже, на спинке. Аж бесит. Надо тоже маркер взять перманентный и везде дописать «гондон».

— Не. — Тёма поморщился. — Так не работает.

— Правда же.

— И что? Вот в двенадцатом доме во дворе закуток есть. Где лавка и стол. Знаешь?

— Ага. Я там полтинник нашёл.

— А в последнем подъезде старик живёт вредный. Видел, может, записки на картонках пишет?

Эти послания я видел. Обычно на них прекрасным почерком, но с большим количеством ошибок сообщалось, что те или иные люди — негодяи и сволочи, и расписывалось, как им исправить своё поведение. О том, кто автор, я не знал.

— Ну вот. Он все бутылки и окурки по кустам собрал, набил пакет, завязал, положил около стола и оставил послание: «Урод, который мусорит! Здесь не свинарник, а двор. Выкинь, как полагается».

— И что?

— И всё. Второй месяц лежит. Субботник был, как раз тот двор убирали. Всё выгребли, всё выкинули, вокруг чистота идеальная, а к пакету никто не прикоснулся.

— Почему?

— Они же не уроды.

Я задумался. Если бы к моему имени кто-то добавил нехорошее слово, я бы, пожалуй, только разозлился. Тёма, как обычно, видел на шаг вперёд.

— Сяву тоже понять можно. Ты же на весенних каникулах уезжал куда-то?

— В больнице лежал. — Я был ребёнком, измученным вегетососудистой дистонией, зачем-то придуманной коварными советскими врачами.

— Ага. А тут случай был. Сява же отбитый. То яму за гаражами копает, то клевер какой-то в палисаднике ищет.

— Я про яму спрашивал. Он не ответил. Надо, и всё.

— Так вот, копал он свою яму тогда, никого не трогал. И тут Ленка нарисовалась из шестого дома.

— Носатая?

— Ага. Подружайки её в метре стояли, а она подошла и говорит хитро так: «Привет. Я Лена. Давай дружить. Тебя как зовут?»

— А он что?

— Покраснел весь, лопатку швырнул и побежал куда-то. С тех пор у него такая фигня началась.

— А носатая?

— Поржала и дальше пошла делать… Что они там делают? Чушь какую-то друг другу в тетрадки пишут.

В Ленкиной тетради я ничего не писал. Но примерно представлял, какие вопросы там могли быть. Проще всего с любимой едой и фильмом: плов и «Терминатор».

— Ясно. А «Л» — это Ленка, получается?

— Видать. Блин, почему плюс?

— В смысле?

— Ну почему плюс ставят всегда? Умножение же круче.

Я задумался. Всплыла в памяти обратная сторона зелёной тетрадки, где святым законом высилась таблица умножения. Потом мысль улетела к песочнице с грибком. Под жестяной шляпкой вечерами собирались нефоры.

— Слышал, что вчера «грибники» пели?

— Про «границы ключ»? — наморщил лоб Тёма.

— Не, другое. Про дважды два будет два, трижды три будет три.

— Ага. Там про жопу ещё что-то. Бабка из тридцать шестой орать как раз начала, что участкового вызовет.

— Ты не думал, как это: дважды два будет два?

— Не-а. Фигня какая-то.

— Вот Сяву умножить на Ленку… Один будет.

Некоторое время мы слушали тишину. Потом Тёма встал, закряхтев при этом словно дед, дошёл до карусели знатоков и сел. Вцепился руками в железный обод, запустил себя против часовой.

— Ту-ту, ту-ру-ру-ту-ту-ту, ту-ру-ту-ту-ту, — пропел я мелодию для выноса чёрного ящика.

— А тебе какая из близняшек нравится?

Внимание, вопрос!

— Так они одинаковые, — смутился я.

— Не скажи. Одна стёкла зелёные в кушарах за основным корпусом закопала, а вторая ногти красит.

Разница между девчонками не прояснилась. Впрочем, Тёма уже крутился по часовой.

— А про садик там что пишут?

— Где?

— В книгах твоих. О верблюдах и пробках.

Про садик, конечно, нигде и ничего не писали. Я удивился, что Тёме в голову пришла такая странность.

— Там только про важные вещи есть.

— И какие у нас важные вещи?

— Олень благородный, — сказал я, тут же почувствовав себя вышеназванным товарищем. — А ещё ондатра и осина.

— Что за ондатра? — Тёма повернул голову и уставился на кусты акации, в которых сразу что-то зашуршало.

— Обычная.

Ондатру я никогда не видел, как и благородного оленя, повезло лишь с осиной.

— И чем они важнее вот этого? — Тёма лишь приподнял руку, и я не понял, куда он хотел показать.

Ответа у меня не нашлось. Я представил карту, на которой кроме бокситов и бурого угля указывалось местонахождение гипса. Рябая морда, глаза навыкате — образ быстро ссохся до кружка с двумя точками внутри. Додумать мысль помешал мышастый смех, тонкий и противный. Между «слоником» и «сапогом» стояли близняшки.

— Ты же с шестого дома? — спросила правая, ритмично сжимая рукой что-то мягкое и в блёстках.

— Ага, — ответил я вместо того, чтобы благоразумно последовать путём мудрого Сявы.

— А почему вы никогда за корпусом не гуляете? — заговорила левая, крутя на указательном пальце розовую резинку для волос. — Там на асфальте рисовать можно.

— Мне и тут нормально, — буркнул я.

Под ногтями у обеих чернела земля. У правой близняшки от колена и вниз тянулся зелёный архипелаг. Вкус левой, судя по всему, комарам не нравился. Или умела спать, окуклившись с помощью одеяла. Знакомо. Чуть меньше кислорода, чуть больше защиты от монстров.

— Ха! — правая победно вскрикнула, левая запищала в кулак. — Трус! Мама далеко не пускает?

— Сама трус! — Обида пришла незамедлительно. — Я из садика четыре раза сбегал.

— От Фили?

— Да не из этого. Не сейчас. Из «Незабудки», когда пять лет было. Ну ладно, не четыре. Два раза сбегал. В первый — домой вернулся мультики смотреть. Во второй — в общаге спрятался, которая около садика. Час просидел на верхнем этаже за ящиками. Ждал, когда искать перестанут. А потом по Индустриальной пошёл до промзоны. И дошёл.

— Ты просто не сдался никому.

Обида выросла, положила тяжёлые ладони на мои незагорелые плечи. Близняшки смеялись уже беззвучно, сощурив глаза.

— Меня до вечера искали!

— Давай в прятки играть.

Предложение удивило, но на лицах близняшек не осталось и капли насмешки, так что я сдался. Тем более стоило доказать: идти за их дурацкий корпус я не боюсь.

— До ста считаю, — сказал я, сделав три шага до клёна. Сложил ладони на его коре, уткнулся в костяшки лицом.

— До сорока хватит. — Тёма, кажется, зевнул в конце.

— Один, два, три, — громко считал я с недовольной интонацией человека, тратящего время зря.

На счёт «девятнадцать» слегка затошнило, но быстро прошло от прохладного ветра. Двадцать четыре — мир как-то сжался, измельчали дворы, истончились дороги. Числа, оставшиеся до тридцати: компакт-диски взошли и сразу пропали, диктат секонд-хендов, обилье сортов хлеба, киви и личи, чай в пирамидках, широкие планы, заросшие дачи. Тридцать четыре. Вымерли гопники. Попрятались все. Сколько стран на Земле. После того, как сказал: «Тридцать девять!», время искать. Что? Где? Когда?

Сначала от садика отпилили юго-восточную четвертину. Укатали в асфальт вместе с прилегавшей мусоркой, частью дороги, зарослями травы, гусеницами и кузнечиками. Огородили новую стоянку автомобилей. Веранды сдали на металл. Льдина растаяла, деда с бабкой вытянули из земли. Вслед за ними увезли «сапог» и «слоника». Благородного оленя я видел в зоопарке и ел на международной выставке вприкуску с брусникой. Ондатра расплодилась на низком берегу реки. Осиновый груздь ломок и горек. Близняшки уехали в дальние страны. За корпусом выросло много жилого. Последняя четвертина того, что осталось от садика, покрылась кленовой порослью.

Железные прутья забора не дожили до конца счёта. На самый высокий клён повесили табличку о продаже участка. Зелёные листья просили дать пять, я осторожно продвигался вглубь зарослей. Серую веранду никто не тронул. Слева от неё желтел молочай. Ветер играл пустым пакетом, зацепившимся за гвоздь.

Стараясь не наступить на собачье дерьмо, я зашёл под дырявый козырёк. На серой поверхности оставили синее послание. Угловатая крупная литера, справа от неё маленькая звёздочка. За звездой шли тёмные влажные пятна, нарисованные углём голые женщины, названия музыкальных групп, чьи-то телефонные номера, железная труба с остатками голубой краски, непроходимые кусты. Трансформаторная будка, мусорка, лужа размером почти с океан, остановка, проезжая часть, красная рябь на мокром асфальте, зелёная рябь на асфальте чуть дальше. Десятки домов и прочих строений, параллельные линии ржавых рельсов и огромные территории, покрытые лесом.

Редактор: Александра Яковлева

Корректор: Вера Вересиянова

Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.

Дед Фадей падал с крыши много раз. И даже не просто много, а очень много. Вся его жизнь, если так разобраться, была одним непрерывным падением с крыши. И пусть времени, которое Фадей провёл в свободном полёте, за семьдесят с лишним лет набралось не так уж и много (как ни крути, с крыши падать достаточно быстро), именно оно было определяющим в его жизни. Суровой, не слишком яркой. В чём-то даже трагической.

Обычно о людях, которые часто падают с крыш, окружающие не слишком высокого мнения, а то и вовсе раздолбаями зовут. И, надо сказать, не без оснований. Ведь большинству людей достаточно единожды рухнуть с крыши, чтобы обрести необходимый минимум опыта и в дальнейшем избегать подобных несчастий. Ну два раза падают, три, редко — больше. Если же и после этого у человека не закрепляются основные навыки безопасной работы на высоте, едва ли он может рассчитывать на понимание окружающих.

Вот только с дедом Фадеем всё обстояло несколько иначе. В своей деревне житель он сложился видный, авторитетный, во многие аспекты хозяйствования проникнувший, многих соседей в различных жизненных ситуациях справедливо упрекнувший. Потому если кто другой с крыши рухнет — все смеются, пальцами показывают, а как с Фадеем беда случится — на помощь бегут, сочувствуют, искренне надеются на лучшее. Вспоминают, что и не с таких высот доводилось ему падать, что, даст Бог, обойдётся и в этот раз, и в этот, и в этот...

Сам Фадей о падениях своих вспоминать не стремился и не любил. Но если мыслям доводилось плутать в прошлом, в памяти Фадея всегда возникало самое первое падение. Хотя ничего особенного в том полёте не было — полтора метра детской шалости, не более.

Было Фадею тогда лет семь или восемь. Родители самогоноварением занимались, дни проводили в известных заботах и хлопотах. Всё смотрели со двора, чтобы не заглянул кто нежелательный, за делом противозаконным не застукал. Славные это деньки были для Фадея — до проделок его родителям дела не было, по хозяйству повинностей от него также не требовали. Кликнут, бывало, чтобы Фадей за водой сгонял, и всё.

На крышу Фадей полез не столько из-за шалости, а чтобы внимание к себе привлечь.

Ну и привлёк — нечего сказать! Мать плакала, отец кухталей щедро отвесил своей беспрекословной, мозолистой ладонью.

«Будешь ещё по крышам лазать?!» — сурово вопрошал отец, выкручивая ухо Фадея в сторону справедливости.

«Не-а-а-а!» — выл Фадей.

И чист был в помыслах своих — на полном серьёзе полагал, что ноги его больше на крышах не будет.

И только потом, уже переступив порог отрочества, Фадей понял, что лазания по крышам обычному человеку избежать не получится. Уж сколько крыш на свете существует — хоть на одну из них, да ступить придётся.

Наверное, именно поэтому своё первое падение он вспоминал с особым трепетом и даже грустью. Ведь это было самое низкое падение. Низкое не в плане морального ущерба себе или окружающим, а в смысле высоты. Потом Фадей падал только с расстояний, выходящих за рамки любых представлений о здравом смысле и безопасности.

Падал в юности, падал в молодости, падал в зрелости. Падал в трудах, заботах, гуляниях. Падал в рутине, падал на заработках, в суровые времена, когда люди срывались с насиженных мест и устремлялись за горизонты в надежде отыскать там золотые горы и подпереть ими свой покосившийся колхозный быт.

Вот только с заработками у Фадея не сложилось.

Именно во время заработков он рухнул с крыши двухэтажного барака. Высоты там было в два его дома, не меньше. После того падения о золотых горах Фадею пришлось забыть. Так и вернулся домой — без денег, еле живой, в бинтах. Жена только вздохнула.

Но сам Фадей недолго унывал. Уже через неделю рухнул с крыши соседского сарая, ещё через месяц — с крыши районного клуба. В клубе как раз праздновалась свадьба старшего сына, и своим полëтом Фадей здорово подпортил настроение гостям и молодожёнам. Хотя обижались на Фадея сын с невесткой недолго — дни сменялись днями, жизнь неслась в своих берегах, на своих высотах. К тому же с крыш Фадей в то время падал столько раз, что помнить о каком-то одном его падении родственникам было просто некогда. Пытались, конечно, его увещевать, по больницам возили (нередко кости ломать Фадею случалось), но сам Фадей оставался непреклонен. Лишь только крышу видел — сразу на неё стремился, о других плоскостях жизни человеческой позабыв.

И только годы спустя случилось падение, которое изменило жизнь и взгляды Фадея. Рухнул он с колхозного гумна. Высота там была невелика. Такая, что правдой было бы сказать, будто Фадей даже не рухнул, а шлёпнулся. Да так неловко, что свидетели этого падения даже позволили себе немного посмеяться. Впервые позволили. И Фадей это заметил. Заметил и призадумался.

Вскоре после того случая Фадей зарок дал — с крыш более не падать и вообще по крышам не лазить.

«Сыновья есть, внуки, — сказал Фадей, для важности кулаком по столу ударив. — Вот пускай они и лазают! По молодости оно не страшно! А у меня кости уже не те, годы за плечами существенные. Потому ноги моей больше на крышах не будет!»

Не шибко верили Фадею, но словам своим Фадей последовал. Следующие лет десять на крыши не забирался. При этом само́й важности крыш не отрицал. Надо — лестницу подержит, молоток подаст, советом дельным снабдит. Но сам на крышу — ни ногой.

«А не тянет на двор взглянуть с верхотуры-то?» — интересовались у Фадея знакомые да соседи.

«Я своё отлазил! — махал рукой Фадей. — Мне и на земле неплохо. Много ли сверху такого видно, чего с земли глазом не охватишь?»

Авторитет деда Фадея после этого сделался особенно высок, а мудрость — недемократична. Норов его люди за правоту принимать начали. Шутка ли — на старости лет человек по крышам добровольно лазить зарёкся?

О том, что спустя такой внушительный срок он снова окажется на крыше, дед Фадей и сам не подозревал ровно до того момента, как его старуха отлучилась в соседнюю деревню за молоком, а руки Фадея сами по себе приставили к крыше лестницу.

И лишь когда взгляду открылся порядком забытый вид с высоты, Фадей осознал, что с ним происходит.

«Неужто опять вниз лететь? После стольких-то лет по земле хождения?!» — подумал он, вцепившись в лестницу.

«Нет уж, в этот раз не упаду! Негоже сыновей на крышу загонять, ежели у самого силы имеются! Пока жив, сам управиться должен!»

Новость о том, что дед Фадей снова полез на крышу, быстро облетела деревню. Фадей видел, как соседи выходят из жилищ, смотрят на него, качают головами.

— Фадей, что с тобою?

— Фадей, ты с чего это опять на крышу залез?

— Тамара! Тамара! Твой Фадей опять на крышу полез! Тама-а-а-а-ара!

Фадея раздражал переполох, окруживший его кровельные труды, но дела своего он не оставил, сохранив подобающие выдержку и выражение лица.

«Мало ли что крик! Мало ли что мнения! — рассуждал Фадей, орудуя молотком. — Крышу поправить нужно! А до иного мне и дела нет! Как залез, так и слезу. А для авторитету жизненного это, если так вдуматься, ещё важнее будет!»

Работал Фадей с особым усердием, ловко подмечая огрехи, недоступные взгляду с земли.

«Вот так-то, сукины дети!» — удовлетворённо выдохнул он, когда последний лист шифера занял своё место. Работа была окончена, а сам Фадей стоял на самой верхотуре, утирая пот со лба и осматривая округу с этой уже порядком подзабытой высоты. Конечно, о том, чтобы спуститься на землю по лестнице, он даже не помышлял. Лестница более не выглядела надёжной опорой. Весь мир вдруг утратил статичность, словно ему на мгновение удалось освободиться от сурового внимания неведомого хозяина, рачительного в своём желании всё на свете надёжно приколотить к земле.

К этому моменту волнение соплеменников достигло своего предела. Фадей видел суету. Видел, как кто-то волок лестницу, кто-то крестился, а кто-то просто наблюдал за Фадеем осуждающим (а иногда и торжествующим) взглядом. Но всë это происходило где-то внизу и совершенно Фадея не волновало.

«Не их это дело — кто с крыши падуч! — думал Фадей, ощущая, как закон всемирного тяготения вновь принимает его в свои недолгие объятья. — Главного в жизни не понимают, а оттого и мыслят одной физикой. А главное в жизни — это душою не кривить... Да приземляться поудачнее!»

Редактор: Катерина Гребенщикова

Корректор: Ксения Шунькина

Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.

В большом городе, где миллионы человеческих тел носятся в непрерывной суете, одно из удовольствий — найти незанятый толчок и вволю посидеть на нём, наслаждаясь свободой и одиночеством. Всюду кипит вонючее варево жизни, а ты сидишь с невозмутимым видом, спустив штаны, и пялишься на дверь перед носом. Внизу шаркают ботинки, шлёпают каблуки, кто-то время от времени дёргает за ручку, а ты заперт в неприступной крепости и всё тебе нипочём.

За стенкой слева и справа появляются соседи, они шуршат бумагой и что-то бормочут. Спешка не даёт им даже как следует посрать. Они второпях выдавливают непереваренные слоёные пирожки, пиццу, шаурму, суши и чипсы. Чёртова жизнь, бормочут они, вечное несварение желудка, понос и запоры. Помните, друзья: «La verite est refuse fux constipes!» Что означает: «Истина недоступна страдающим запором!»

Все мы — бродяги в большом городе. Хотя порой кажется, что это и не город, а один большой сортир. Если кто-то полагает, что можно преспокойно жить в сортире, тогда, конечно, он не бродяга. Потому что у него есть дом, из которого не выселят, а просто смоют.

В пасмурный день я сидел, отгородившись от мира, читал надписи на стенах и курил сигарету. До фильтра целая вечность, а потом можно закурить ещё. На стенах написано много чего: «Если ты не дурачок, не вставай ногами на толчок», «Кони — чемпионы, мясо — быдло», «Марина — бл*дь», «И ты здесь был?», «Чего пялишься, мудень?». На уровне моих глаз намертво приклеенный клочок красной бумажки извещал, что презервативы не защищают от СПИДа, возбудитель проходит насквозь, как кулак в дверной проём. Хм, не люблю презервативы…

Снаружи довольно оживлённо и почти непрерывное журчание, словно сидишь на берегу небольшого ручья или водопада. Иногда возле них кто-то переговаривался, приятно щекоча нервы откровениями. И я, словно католический священник на исповеди, выслушивал обо всех грешках, а меня не видели.

— Эти две шлюхи, которых ты снял вчера, — говорили чёрные кожаные башмаки на высокой подошве двум замшевым, — где-то я их раньше видел, работают они ударно.

— У меня давно их телефон, я всегда их вызываю.

— Мне похуй, что она решила, — разговаривал с кем-то скрипучий голос, — я приеду, и всё будет так, как хочу я.

— Семак играл как бог, — болтали два подростка. — Поэтому мы и порвали их. Теперь мы точно чемпионы.

Разговоры не прекращались. А я курил и хихикал — развлечение что надо. Под задницей постелил часть вчерашней спортивной газеты, и мне было тепло и приятно, как в кресле пилота. Сначала отходит первая ступень, потом вторая, атмосфера разряжается, впереди открытый космос.

Если торопиться даже сидя на толчке, в жизни толку не будет. Послушай, что творится кругом, и главное — внутри. Почувствуй, какая дохлятина гниёт в твоей утробе, выпусти её на волю, пусть догнивает в другом месте. Хотя чего уж там, мы сами такие же дохлятины, и гниём все вместе заживо.

Впрочем, есть и приятное. Спасибо мистеру Томасу Крэпперу за то, что вовремя изобрёл унитаз, теперь мы стали свободнее. Да что тут говорить — уже появился унитаз, который вырабатывает электричество за счёт разложения отходов. Если посчитать общее время, которое человек сидит на толчке, получится года два-три. А может, и больше. Неплохой способ проводить время? Нам всегда есть чем заняться. Заскучал или засомневался — снимай штаны и на толчок. Старик граф Честерфилд в поучительных письмах к сыну, делясь жизненным опытом, настойчиво рекомендовал не терять времени и побольше читать в уборной: в таком положении лучше врезаются в память мудрые мысли.

Я выкурил вторую сигарету. Пора убираться — город звал на свои помойки. Встал вопрос, чем подтереться. Хорошо, если рядом рулончик, а если нет… Повернув голову, я прочитал надпись на боковой стенке: «Если взял бумаги много, попу ты рукой не трогай, если взял бумаги мало, подтирайся, чем попало». Рулончик отсутствовал. Ерунда, в таком положении всё, что под рукой, — сгодится. Ничего не жаль, даже белой писчей бумаги. Не надо ничего жалеть. Что может быть лучше, чем быть свободным от желаний?

Уже месяц я шатался по городу без работы. Ночевал по знакомым и на вокзале, если никто не пускал. Летом в городе с жильём попроще, сгодится и лавка в сквере. Но я подумывал, может, пора уехать.

— Оставайся, — шептал город, — скоро найдём тебе судьбу по вкусу.

— Спасибо, но здесь всюду попахивает.

Повсюду, как обломки кораблекрушения, валялись мусор и объедки — приглашение для бродяг. Глядя, как они копошатся, невольно представлялось, как мир будет выглядеть у самой грани. Вряд ли там понадобятся музыка и книги, и кто-то, собирая объедки, вспомнит, что такое любовь. Думаешь, это случится нескоро? Хм, может быть, я не против. Но нас просто так не отпустят с нашей помойки, пока не подберём собственное дерьмо, пока не сожрём его столько, сколько навалили. Так что готовьтесь!

Лично я уже готов. И заглядываю в мусорный бак лишь удостовериться, что пищи для нас предостаточно. Впрочем, поднимая крышку, можно найти и дверь, чтобы выбраться отсюда. Иногда я надеялся именно на это. Стоило заглянуть в очередной мусорный бак, как оттуда вывалился бродяга, воняющий так гадко, что обоняние отказывалось идентифицировать запахи.

— Чего тебе? — прохрипел он, похожий на большую крысу, которую не поймать, не отравить и не научить плясать под дудочку.

Мы смотрели друг на друга с пониманием. В его глазах не было и тени любопытства, он только пошевелил ноздрями, стараясь понять, можно ли с меня хоть что-то поиметь. Мой поношенный наряд ему не понравился, обвисшие карманы и щетина — тоже.

— Что ищешь? — опять захрипел бродяга. Конечно, он и не надеялся, что сегодня в бачок заглянет принц и осыплет бриллиантами.

Скажи я правду, он бы не поверил. Только в чём она заключалась? В том, что мы жили на одной помойке и он забрался в самую вонючую нору.

— Я расчленил труп невесты и выкинул где-то здесь, но забыл снять золотое кольцо и вернулся.

Бродяга отхаркнул и хлопнул крышкой, возвращаясь домой.

Вечером я зашёл в «Макдональдс» и уселся на бесплатный толчок, не смущаясь надписи «В целях вашей безопасности за вами ведётся наблюдение». Холёные музыкальные уборные здесь более всего располагали к созерцанию и медитации. Кажется, я даже задремал. Из транса вывел неприятный голос, бубнивший:

— Я залезу к ней в трусы, залезу к ней в трусы и выебу.

Чуть приоткрыв дверь, я осторожно глянул в щель. Жирный боров полоскал лицо и пристально изучал свою харю в зеркало.

— Она выглядит как неприступная сучка, — сказал боров своему отражению. — Думает о себе бог весть что, а я выкину лишнюю сотню баксов и залезу к ней в трусы.

Кто-то вошёл, и он заткнулся. Такие вот дела творятся здесь. В половине черепных коробок не мысли, а завалы всякой дряни — мусор гниёт и разлагается, в голове заводятся крысы и черви. О люди, если бы вы знали, как трудно миру справляться с мусором наших желаний!

На выходе я заметил того похотливого толстяка. Он сидел за столиком со сногсшибательной юной брюнеткой. При виде её груди третьего размера любой бы согласился, что на такую стерву придётся выкинуть не одну сотню, чтобы она позволила лезть в свои трусы, которые стоили не меньше.

Ночь я провёл в кафе на Казанском вокзале, было тепло, и я выходил покурить на перрон, встречая пассажиров. Они прибывали в город, словно бестолковые муравьи. Отсюда нужно бежать как можно дальше. А они прибывали и прибывали.

Под утро забрался на первую электричку и уснул, пересел обратно и вернулся в город выспавшийся. Денег оставалось немного, хоть и экономил: скоро мне грозило стать ещё и попрошайкой.

Я шёл через город куда глаза глядят, сворачивая то налево, то направо. За месяц без внимания староверов я похудел, в глаза вернулся волчий блеск и нюх к новой жизни. На Елоховской заглянул в церковь и послушал, что творится внутри. Бог в меня ещё верил.

На ступенях я заметил, как за оградой у тротуара остановилась машина с тонированными окнами. Я направился к метро, машина тронулась следом. Тогда я перешёл дорогу и постоял у газетного киоска. Читая заголовки, опять заметил знакомую машину. Продвинулся вперёд, развернулся и опять увидел её. Даже не псих решил бы, что за ним следят.

Я заскочил в метро «Бауманская» и поехал до «Кропоткинской».

Купив билет в Пушкинский музей, первым делом я шёл к картине, на которой Лота соблазняли дочери. Чем-то она разбирала до самого нутра. Я мог долго её гипнотизировать, а потом переходил к полотну Йорданса, где Пан рассказывал крестьянам о сокрытой жизни. Слышалось, как он говорит: «Чуваки, скоро мир закрутится в обратную сторону, и всех, кто не познал его тайн, вынесет отсюда». «Да ну тебя на хер!» — ржали крестьяне, указывая на волосатые козлиные ноги Пана.

После осмотра я спустился вниз, попил кофе, выкурил две сигареты «Голуаз» и заценил сортир. Не хуже, чем в «Макдональдсе». Так здесь ещё и храм искусства. Обязательно вернусь — смотреть на Пана и сидеть на толчке. На улице, убедившись, что за мной не следят, я пошёл по Гоголевскому бульвару в сторону Арбата.

Ещё два дня перебивался с хлеба на воду, ошиваясь по привокзальным площадям, пока совсем не кончились деньги. На улице шёл дождь, я стоял недалеко от Рижского вокзала и набирал номер за номером. Нужны были деньги, кто-то должен занять. Но никто не отвечал, никто не хотел лишаться сбережений. Отчаявшись, я ударил по аппарату трубкой, набрал номер и дозвонился до Стёпы Разина. Он теперь подключал стиральные машинки и учился на кинооператора недалеко от Ботанического сада.

— Выручай, старик, нужны деньги! — прокричал я так, что несколько прохожих остановилось.

— Сколько тебе нужно?

— Долларов пятьдесят.

— Дам, но только тысячу рублей.

— Хорошо. Я и так рассчитывал получить не больше пяти сотен.

Договорились о встрече на ВДНХ у ракеты. Я появился раньше, обошёл площадь, полез в самолёт, но вход оказался платным. Развернувшись, зашёл в знакомый павильон, где недавно торговал мёдом.

Редкие посетители бродили осторожно, шагая, словно боясь нарушить тишину. Из-под ног вспорхнул воробей, я задрал голову, следя за ним, и увидел разрисованный купольный потолок. Там, в поднебесном мире, пышногрудая крестьянка доверчиво возложила руку на спину мудрой коровы. Крестьянка — вылитая дочка финикийского царя Европа, обнимающая Зевса, у которого выросло конспиративное вымя. Вдали по жёлтым полям плыли мифические комбайны. Возможно, когда-то я вывалился оттуда и не знал, как попасть обратно. Воробей порхнул к потолку и исчез.

В окно я увидел, как Стёпа подходит к месту встречи.

— Как ты? — участливо спросил он, протягивая деньги.

— Не очень…

— Возвращаться не собираешься?

— Куда?

— На родину.

— Моя родина на дне Атлантического океана.

— Пойдём, выпьем пива, угощаю, — предложил Стёпа.

Взяли по бутылке «Невского» и сели напротив фонтана.

— Как твоя девушка? — спросил я.

— Нормально. Устроилась на работу. Может, тебе тоже подыскать работёнку? Снимешь квартиру, найдёшь подругу.

— Не уверен, что мне это надо сейчас. Тогда не увижу, чего хотел.

— Чего?

— Жизнь как там, куда залетел воробей.

— Какой воробей?

— Обычный воробей.

— Я ничего об этом не знаю.

— Я тоже.

Мы помолчали.

— А! Ты про то, куда в Москве делись воробьи, — воскликнул Стёпа. — Об этом писали недавно.

— А куда делись воробьи?

— Куда-то. Говорят, антенны сотовой связи их разогнали.

— Вот оно что.

Мы допили пиво.

— Извини, спешу на занятие, — глянул на часы Стёпа.

— Курсы кинооператора?

— Ага.

— Спасибо за помощь.

— Ты же знаешь, я рад тебе помочь. Пока.

Я вернулся в павильон, где приметил WC с надписью «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН». Очень милый и уютный сортир с окном. Сидя на унитазе, я слушал, как вдалеке поёт Джон Леннон: «Представьте себе, в мире больше нет войн и собственности». Я представил и мечтательно заулыбался. На подоконнике лежала газета.

«Нужен ли инвалидам секс?» — первое, что я вычитал.

— Конечно, нужен, — не сомневаясь, дал я правильный ответ.

На фотографии мужчина в инвалидной коляске держал за руку миловидную женщину. Она сидела рядом на стуле и глядела на мужчину глазами, полными счастья. Парочка явно с другой планеты.

Не успел я прослезиться, как кто-то вошёл и грузно расставил ноги прямо напротив двери. Через несколько секунд мощная струя ударила в писсуар. Я видел только массивные подошвы и слышал звук, судя по нему, там стоял редкий бугай.

Он вдруг тяжело засопел, словно угадал моё присутствие и мысли, и спросил:

— Ты один?

Сначала я решил, что бугай говорит по мобильнику. Но он несильно лягнул по моей дверце и опять спросил:

— Ты один?

Пересилив испуг, который пищал, что меня всё-таки выследили, я ответил, как можно спокойнее:

— Нет, нас здесь трое, играем в карты и точим ножи.

— Тебе привет, — миролюбиво произнёс голос.

— От кого? От старых штиблет?

— От тех, кто помнит про тебя.

— Вот как… — я гадал, о ком речь.

— Помнят и просили передать, чтоб ты потерпел ещё немного.

— Терпение лопнуло. Иногда страшно, что я живу без него.

— Ничего, не дури. Тебя помнят и любят, всё будет в порядке. Твоя новая жизнь уже началась.

— Подожди, я сейчас выйду.

Но когда вышел, никого не было. Только нежный запах миндаля витал в стерильном духе сортира.

— Похоже, надо мной подшутили, — пробормотал я.

Впрочем, в этом мире всё так. Кто-то играет тобой, кто-то играет теми, кто играет тобой, а кто-то играет всеми сразу. Хм, если новая жизнь уже началась, я должен скоро заметить и не пугаться прежних ужасов.

Только вышел на улицу, как ударил гром и полил дождь. Я вернулся и ещё раз глянул на пышногрудую крестьянку-Европу. В углу павильона работала маленькая медовая лавка «Старовер», возле неё стояла единственная покупательница. Поглядывая вверх, я подошёл к лавке.

— Мой первый муж был старовер, — рассказывала пожилая женщина незнакомому парню, грустившему в белом фартуке за прилавком с продуктами пчеловодства, — но об этом мало кто знал. Ведь он был одним из конструкторов этой ракеты. Гагарин на ней летал.

— Гагарин — настоящий космический бродяга, — не выдержав, влез я с замечанием. — Когда он приземлился, то чуть не стал жертвой трактористов, которые пришли его встречать с ломами.

Женщина недовольно покосилась и обратилась к продавцу:

— Очень жестокие люди староверы.

— Почему жестокие? — спросил тот.

— А от чего у вас прополис? — опять вмешался я, экзаменуя продавца.

— От всего, — неуверенно проговорил он, — от печени, желудка, простатита и… зубной боли.

Парень сунул мне брошюрку о целебных свойствах прополиса. Сделав вид, что изучаю, я слушал, как женщина твердит своё:

— Староверы очень жестокие люди. Доброго слова от них не дождёшься, они замкнуты в своей общине и живут по таким строгим правилам, что тридцатилетние девушки у них на старух похожи. А как они относятся к тем, кто другой веры, вы же не знаете. Это просто ужас!

Тётка была не в теме. Я купил десятиграммовый шарик прополиса, зашёл в сортир и сунул его в задницу. Не подумайте ничего порочного! Просто профилактика простатита. Так советовали в брошюре. И вообще, тема ануса такая популярная и разносторонняя, что я решил по-своему поучаствовать в грязном деле. Почему бы не походить, имея в жопе шарик прополиса? Если это профилактика от мужских недугов. Зачем об этом писать? Я решил, что нужно писать обо всём.

Я гулял по городу как ни в чём не бывало. Насвистывал. А во мне хранился шарик прополиса, словно маленькая планета или новый мир. Этот факт меня очень смешил. Я казался себе фокусником, который под ахи удивлённой публики в любой момент может извлечь из неглубокого небытия волшебный шарик.

— Опля! Держите!

— Вау, откуда он у вас?! — удивляются зрители. — Ведь только что у вас ничего не было! Как же так?!

— О, пардон, это мой маленький секрет.

— Чудеса!

Смех смехом, а многое в этом мире проходит через жопу. Как выяснялось, некоторые даже стараются загнать туда и любовь. Меня это сильно пугает. Поэтому говорю прямо: рассказывайте о себе подробнее, и будет ясно, на чьей вы стороне.

Я был одним из бродяг, про которых пел Рой Гамильтон: «У всех есть дом, кроме меня». И хотя порой накрывало чувство незащищённости, я точно знал, что скоро откроется дверь в новый мир. Для всех. Ну если не дверь, то уж форточка точно. Уверенность моя похожа на манию, на психическое расстройство. Приставая к знакомым с вестью о новом мире, я не метил в пророки, а просто беспокоился о судьбе человечества. И было трудно отделаться от мысли, что я всего лишь стоптанный башмак, сила которого в том, что он никогда не сносится.

Когда в жизни происходит что-то важное, начинаешь обращать внимание на каждую мелочь. Понимаешь, что всё вокруг состоит из знаков, при помощи них с тобой разговаривает будущее. И я понимал, что новый мир набирает волонтёров, заставляя их бродяжничать и искать двери. Он подавал знаки, что последний путь лежит через мёртвые города. И не было ничего странного в том, что в огромном городе я чувствовал себя ещё больше бродягой, чем на обочине пыльной дороги.

В кафе я разменял деньги, взял пива и горячей самсы. Над столиком висел телевизор, я жевал, не обращая на него внимания, пока не понял, что с экрана разговаривают со мной. Две молодые женщины в пляжных костюмах плыли на паруснике вдоль берега тропического моря и, улыбаясь, спрашивали:

— Неужели ты ещё не решился? Скорее делай свой выбор.

Они дружно прыгнули в прозрачную голубую воду и исчезли с экрана. Вместо них появился внушающий доверие мужчина и указал на точку в океане, которая превратилась в карту Галапагосских островов. Потом начался бандитский сериал.

Закончив с едой, я почувствовал внизу живота позывы. Только вбежал в уборную и снял штаны, из меня вылетело как из пушки ядро. Чёрт возьми, я и позабыл о маленькой планете прополиса, которой теперь суждено бродяжничать между мирами. Возможно, переплыв океан дерьма, она тоже попадёт в новый светлый мир. В этом наши судьбы схожи.

Умывшись, я смотрел на своё отражение. Раньше думал, что вижу товарища. Теперь видел только муляж из прошлого, он тянул назад к своим мертвецам. Он жаждал слиться со мной, попасть в моё будущее и выкачать из него всё живое. Нас объединяло только то, что мы не знали, как избавиться от двойника. Пуля, пущенная в голову, не помогла бы ни тому, ни другому. Пострадало бы только зеркало.

Могло помочь только одно. Отсечение взамен на свободу. Это так же верно, как и то, что первая деревянная нога появилась у жителя Афин Эгистрата. Посаженный на цепь в плену спартанцев, он отрезал себе ногу и сбежал, а потом уговорил плотника сделать протез. И ничуть не жалел, что за полученную свободу рассчитался ногой.

Через день я понял, что нужно помыться целиком, и поехал к Сатиновым. К ним постоянно кто-то заходил и наслаждался их гостеприимством.

— Как я выгляжу? — спросил я.

— Выглядишь неплохо, пахнешь ужасно, — поморщился Андрей.

Таня выдала полотенце, и я забрался в ванну. Каждый раз, плавая в горячей воде, я думал, как хорошо иметь дом, ванную и личный сортир. Закрываться на ключ и никого не видеть.

После купания меня накормили ужином: рисовой лапшой и рыбой. Сатиновы не ели мясного и пищу принимали деревянными палочками. После сытной кормёжки гости растянулись на индийских покрывалах, зажгли благовония и гашиш. Из динамиков звучала приятная электронная тарабарщина. Хотелось подняться с дымом и исчезнуть за потолком.

На полу лежали фотографии. До моего прихода Андрей рассказывал гостям, как позапрошлым летом сплавлялся на трёх катамаранах по Абакану. В наш экипаж, помимо Андрея и меня, входили Джонни и Марьяна. Мы отлично ладили вчетвером.

Это был редкий момент прошлого, на который я смотрел с завистью. Довольные лица экипажа на нашем катамаране «Чёрный Бадан», машем пиратским флагом. Наверное, с той поры у меня и появилась привычка отпускать бороду. Десять дней мы не видели людей, плыли сквозь тайгу навсегда свободные. Если это начинается, то не заканчивается.

— Тебя искал Бертран, — вспомнил Андрей, — он здесь проездом на пхову в Питер.

— Как он вышел на тебя?

— Через Джонни.

Бертран увлёкся буддизмом и теперь повторял одну молитву: «Ом мани падме хум».

На следующий день я ждал его на площади Гагарина, где мощный каменный человек ломился вверх. В таком виде Гагарин уж точно бы разогнал узморских механизаторов. О них я вспомнил, пока ждал Бертрана.

Космос как самочувствие

Судя по всему, задание было выполнено. Но вышедшие из строя приборы предательски молчали. Капсула никак не отсоединялась от корабля. Мотало и трясло так, что, казалось, во рту прыгали, пытаясь пробиться сквозь зубы, буквы «д-б-р-д», «дбрд».

«Кордебалет какой-то», — подумал Юра.

— Не волнуйся, Юра! — прорвался с Земли голос конструктора. — Система сработает!

Юра не волновался, он только что видел Землю сверху. Она была настолько мала, что всё происходящее на ней могло показаться смешным. Даже смешнее возни муравьёв, потому что те хотя бы не дурили. Но Земля была прекрасна, как младенец, которого ждёт невероятно чудесное счастливое будущее. И потому на сердце было хорошо, хотелось петь.

«Теперь кто-то скажет, что я небесный человек, — опять подумал Юра. — А мы все такие, мы все отсюда».

Через некоторое время корабль качнуло в сторону Земли, вскоре над ним раскрылся парашют, спустя секунды вниз пошла капсула, и Юра почувствовал свободный полёт, а потом рывок от второго парашюта.

Непривычно яркое синее небо вскружило голову, как будто кто-то пел из синевы: «Родина знает, где в облаках её сын пролетает, с дружеской лаской, нежной любовью…» Ненадолго потеряв сознание, Юра приземлился в неглубокой балке в стороне от поля, где стояли какие-то люди. Выбравшись, Юра огляделся и увидел симпатичную дородную бабу с маленькой девочкой, рядом пятнистый телёнок. Поодаль мирно пощипывала травку лошадь.

— Свои, товарищи, свои, — сказал Юра, сняв гермошлем. — Я возьму лошадку.

Баба замерла в оцепенении и молчала. Юра сразу не смог совладать с подпругой, руки не слушались, мешал скафандр.

— Неужели из космоса, — прошептала женщина.

— Представь себе, да, — кивнул Юра.

На топот за спиной он обернулся и радостно улыбнулся, решив, что к нему бегут конструкторы, врачи и репортёры. Но увидел лишь толпу простых мужиков, в руках они держали ломы и монтировки.

— Я космонавт Гагарин, — протянул им ладонь для рукопожатия Юра.

— Врёшь, Гагарин ещё над Африкой летит, — уверенно сказал один из трактористов.

— Кто же ты такой? — спросил другой тракторист. — Уж не Пауэрс ли?

Юра посмотрел на небо, потом на крепких механизаторов с тяжёлыми инструментами в руках и сказал:

— Мужики, если я не Гагарин, тогда вы инопланетяне.

Один из трактористов замахнулся монтировкой.

— Э, погоди, — поморщился Юра. — Шуток не понимаешь. Сейчас здесь появится рота солдат, и всё решится. Чего вам спешить, товарищи. Ведь если я Гагарин и вы меня попортите, вас по головке не погладят. А может, коньячка за встречу, у меня есть под сиденьем, армянский.

Мужики переглянулись. Их глупый вид вызвал у Юры приступы тошноты, он даже подумал, что лучше бы совершил посадку на другой планете — может, там жители были бы поумнее. Но тошнота прошла, и он подумал, что всё к лучшему — с каждым таким полётом люди на Земле будут мудрее и добрее. И он сам бы на месте трактористов десять раз подумал, прежде чем лезть обниматься. Но сейчас он был на своём месте.

— Сомневаемся в советской технике? — строго спросил Юра мужиков.

Трактористы опять молча переглянулись.

— Долетел, значит! — наконец созрели они, видимо, решив, что пора поздравлять и обниматься. — Ура! Живой!! Гагарин!!!

Юра улыбнулся. Тут наверху балки появился грузовик с солдатами, они бросились оттаскивать механизаторов.

— Как ты, Юра? — спросил подбежавший майор.

Лицо его от радости светилось чистым безумием, словно он хлебнул азота. Майор был азиат. «Наверное, какой-нибудь Мамед», — устало подумал Юра.

— Как ваше имя, майор? — добродушно спросил он.

— Ахмед, друг! Что нужно делать?

— Послушай, Ахмед, дорогой, мне надо вернуться к капсуле, забрать кое-что… Помоги мне.

Добравшись до капсулы, Юра с ужасом обнаружил, что капсулу стремительно ощипывают на сувениры. Какие-то две бабы тут же рвали на части парашют.

Солдаты разогнали крестьян. Заглянув в капсулу, Юра понял, что нет ни любимого миниатюрного глобуса с часовым механизмом, ни резиновой лодки, ни тюбиков с едой.

— Во дают земляне, — нисколько не обижаясь, прошептал Гагарин. — Но ничего, это только начало. Попривыкнут.

Пребывание в космосе внесло в его мироощущение новую великанью всеоглядность. Теперь он чувствовал себя исполином, шагающим через миры. Он понимал, что, если каждому землянину дать возможность глянуть на его дом со стороны, люди увидят, как их мир невероятно светел и хрупок в глубинах чёрного космоса. И люди непременно станут заботиться о Земле как о родной матери.

Но всё равно Юра твёрдо решил, что когда в космос полетят китайские товарищи, он посоветует им прихватить пару стволов и мешок с сувенирами.

Увидев в толпе радостное лицо Бертрана, я перестал представлять прилёт Гагарина и подумал: «Напьёмся сегодня». Но оказалось, что на алмазном пути Оле Нидала Бертран дал обет трезвости.

— Как же ты теперь без выпивки? — не понимал я.

— Медитирую и простираюсь.

— Молитва и пост?

— Ага.

— Помогает?

— Да, помогает.

— Перестань. Разве тебе не хочется выпить?

— Я пью зелёный чай, сок и воду. Морсы.

— Понятно.

Я купил себе бутылку крепкого пива, Бертран — безалкогольного.

— Как там поживает Ракета? — спросил я.

— Бухает. У неё крыша едет, часто тебя вспоминает.

— Жалко её.

— Она хочет найти тебя.

— Мне она тут привиделась в трипе.

— Есть чё?

— Нет.

— Чем ещё занимаешь? Я слышал, мёд уже не продаёшь.

— Ничем таким прибыльным не занимаюсь. Меня не устраивает эта жизнь, я вынюхиваю новую.

— Поехали на пхову, — предложил Бертран.

— Нет. В этом городе у меня есть одно укромное место, такого нигде не найти.

— Где? На элитной помойке?

— В чьём-то сердце.

— В чьём?

Я пожал плечами.

— Как хочешь, я сегодня ночью уезжаю.

— На обратном пути давай найдёмся. В Горный хочется съездить, может, и получится.

— Хорошо, найду тебя. А сегодня чем займёмся?

— Сначала искупаемся, а вечером в клуб, сибирский панк слушать.

В «Матрице» давал концерт Шао с группой «Тёплая Трасса». Позвонили ему и спросили, как туда попасть, не потратив наличных.

— Найдите по фотоаппарату или чехлы от них, повесьте на себя и подходите к входу за час до начала, — дал подробные указания Шао. — Я предупрежу, что приедут два обозревателя из музыкального журнала.

Поехали купаться в Серебряный Бор и вспомнили о том, что нам нужны фотоаппараты перед самым концертом. Мы шли по Китай-городу.

— Что будем делать? — спросил Бертран. — Где возьмём?

— Я видел у мусорных баков несколько больших папок для ватманов, — я увлёк Бертрана в переулок и устроился помочиться. — Возьмём две, положим туда ещё по одной и скажем, что мы художники. Будем запечатлевать.

— А как представимся?

— Пакассу-один и Пакассу-два.

— Креативно.

Вскоре мы толкались у дверей клуба с огромными бестолковыми папками. Увидев нас, Шао покрутил у виска пальцем, но нас пропустили. Охранники приняли трезвость Бертрана за деловое настроение.

Был рок-слёт малоизвестных групп, в зале душно и тесно. Люди кучковались за выпивкой и музыку почти не слушали.

— Вы ненормальные, — сообщил нам Шао.

— Ты тоже, — подбодрил его я.

У барной стойки за рюмкой грустил гитарист барнаульской группы «Дядя Го» Раждаев. С той поры, как он встретил нашего рокового Сергея, продававшего квартиры исключительно оптом, он завязал со сценой и скрывался без паспорта по чужим квартирам в Москве. Благодаря Серёге, Раждаева искали как афериста, его фото висели на стендах полиции.

— Где нынче живёшь, Лёха? — я принял от него рюмку.

— На Баррикадной у художников. Адрес не скажу.

— Надолго обосновался?

— Через неделю надо сваливать.

— Надоело бродяжничать?

— Не спрашивай лучше. Надеюсь, скоро я буду на гребне.

— Завтра в Питере пхова, я туда, — сказал Бертран, косясь на бармена, на бутылки и на тех, кому наливают.

— Знаю, наши едут, — кивнул Раждаев. — Ты на чём?

— На поезде, ночью.

— Поехали вместе.

— Поехали.

— Купишь мне билет?

— Куплю, — без энтузиазма согласился Бертран.

Провожая их на поезд, я глядел на походный рюкзак за спиной Бертрана и склонялся к мысли, что эти бродяги уже не страдают идеями молодого Керуака о том, как избавиться от зла и пороков мира. Да и Джек под конец жизни врубился, что с рюкзаком или без, а дерьма не миновать. Мало того, что его надо переплыть, так ещё придётся и хлебнуть не раз.

Помахав друзьям вслед, я двинулся обратно. С Ленинградского вокзала перешёл на Казанский и в сортир, расплатившись последней мелочью. В каждой кабинке сидело по человеку, рядом на гвоздике пиджачок или куртка, словно ребята там жили. У раковин кто-то брился, кто-то мылся, кто-то хозяйственным мылом стирал носки — среди туалетной вони витал дух общежития.

Отстояв очередь, я сел на толчок и почувствовал, будто снял номер в гостинице. Моя большая семья хлопала дверями вокруг, и мне не хотелось уходить. Некуда было идти. Ночь я провёл в привокзальном кафе, стреляя сигареты, кофе и читая журнал «Наш современник», оставленные кем-то на лавочке.

Утром по мокрому от поливальных машин Садовому кольцу я шёл к друзьям выспаться. С тех пор как в моих карманах перестали лежать ключи от дверей, я привык, что вместо головы у меня глобус, а вместо сердца навигационная карта. Куда дует ветер, туда и плывёт мой корабль. И куда бы он не плыл, я верил — однажды причалит туда, где найдётся место всем неприкаянным.

Весь мир — для нас. Все дороги ведут от тебя ко мне, от меня к нему. Нам даже не надо искать друг друга, звонить и узнавать адреса. Дорога сама отведёт куда надо. Всё просто: либо ты идёшь, либо ты стоишь на месте. Я согласен с Килгором Траутом, утверждавшим до последнего дня, что мы здесь, на Земле, для того, чтобы бродить где хотим, не забывая при этом как следует пёрнуть.

Думаешь, бродяга — тот, кто копошится в мусорном баке через дорогу? А как же наши предки, по словам догонов, прилетевшие из тех мест, где солнцем был Сириус? Они сбежали от катастрофы к другой звезде на огромном ковчеге, которым была наша Земля. Возможно, мы все потомки космических бродяг и никак не можем успокоиться.

Однако многое изменилось. Теперь кто живой — тот и бродяга. Остальные либо спят в люльках и коконах, либо ненавидят тех, кто жив и идёт дорогой жизни. Теперь смысл бродяжничества и вся его эстетика в том, чтобы не быть в союзе мертвецов.

Редактор: Александра Яковлева

Корректор: Ксения Шунькина

Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.

Любовь — своего рода тоже азартная игра.
Ну а страх — всего лишь помутнение рассудка.
Чему предаваться, решать тебе.

— У тебя отлично получается играть в карты, — однажды сказала мне бабушка.

Тогда я сидела у неё в гостях. На улице стоял поздний вечер знойного лета, но в доме всё равно было промозгло. И всё из-за окружавшего нас старого соснового леса — местами болотистого. Мы ютились в зале — прямоугольной комнате советской квартиры, — сидя друг напротив друга в креслах-качалках, кои разделял низенький столик. Нас окружали аляпистые обои старой поклейки и дощатый скрипучий пол. Покрытый побелкой потолок спускал к нам тусклую лампу, приглушавшую краски вечера. Примыкавший к комнате балкон открывал вид на мрачные гущи хвои. Деревья стояли так близко, что при желании можно было достать кончиками пальцев до веток сосен. Я была настырной: от скуки и азарта тянулась дальше и собирала причудливые букеты пряной зелени в подарок бабушке.

Компанию мне составляла не только она, но и сервант цвета горького шоколада, пёстрый ковёр на стене и телевизор-коробка. Пузатый прибор шумно гудел, вечно терял сигнал и долго отключался. По всем канонам классики экран прикрывала ажурная белая салфетка ручной работы.

Обстановка была мне знакомой, но сколько бы я ни рассматривала её, она неизменно затягивала, как картины в музеях или запутанные сюжеты фильмов.

Равномерное покачивание кресла сопровождалось ноющим скрипом старого дерева — отзывались и пол, и сама мебель. Я забралась с ногами на кресло и всмотрелась в лес, но вместо хвои ощутила аромат душистой черёмухи. В звуках дома разлилось живое журчание воды — это, наконец, заварился чай в чайнике из сервиза. Чашки были оттуда же: те извечные, что бо́льшую часть времени пылятся на полках, но порой скрашивают вечера, придавая им утончённости. Я дождалась, когда наполнятся обе чашки, а затем, собрав пальцы в аккуратное кольцо, взяла свою и втянула носом клубочки чудного аромата. Потом сделала глоток и только тогда взглянула на карту, которую мне выложили.

Белую скатерть омрачала пиковая дама, чей взгляд казался мне высокомерным и пугающим. Левая рука отставила чашку с горячим напитком и проверила, каковы мои шансы.

Недолго думая, я скинула козырную шестёрку, разбивая чёрствое сердце королевы.

— Это дар, — заверил меня мудрый старческий голос.

— Это азартные игры, — возразила я глупым суждениям наивного человека.

Бабуля вздохнула, качая головой. Мои слова не сказать, что были неверными, но она приняла их как оправдание ребёнка, что многого в жизни ещё не видал.

— Это лишь инструмент, чтобы проявить твои способности. Неважно, какой будет игра, — важно, каков сам игрок. Не всем дано играть так, как тебе.

Я проглотила её слова вместе с чаем, пробежалась указательным пальцем по грани веера из карт и скинула трефового короля.

— Да я толком и не умею, вечно на интуицию полагаюсь, — я пожала плечами, сочтя комплимент не самым приятным и желанным.

Она бьёт короля тузом. Я подкидываю червонного. У неё ничего не находится, отчего карты она забирает себе.

— Вот именно. Дар, не иначе.

Кресло резко качнулось назад и вперёд. Я мысленно взвесила все за и против, не очень понимая, к чему этот разговор.

— Ну, могу потом на деньги играть.

— Нет.

Этот вариант ей явно не понравился.

Я отдала последнюю карту, что у меня была, — пикового туза. Но вместо признания победы она дала совет:

— Попробуй карты Таро. Они куда мощнее простых. Твоя кровь и душа просят об этом, только ты того не замечаешь.

Это был обычный вечер у бабушки — ничем не примечательный среди прочих. Мы допили чай, сыграли ещё пару раз, я снова вышла безоговорочной победительницей. Беседу я тогда сочла странной — чем-то вроде суеверий старшего поколения.

Вскоре бабушка умерла, как бы прискорбно это ни звучало. Мы продали дом, теряя путь и ориентир к нему. Провели похороны, где я узнала, что в наследство мне осталась лишь колода карт.

Я отпустила эту историю, хотя иногда возвращалась к ней мыслями, предаваясь ностальгии и сомнениям.

Вокруг меня начали происходить вещи, выходящие за пределы реальности. И единственное, что могло всё объяснить, — так это тот разговор с бабушкой.

Агата Багрова, апрель 2025 года, город Ирбит

Стоял непроглядный мрак, и ничего больше. Я видела её вновь — лишь элемент этой тёмной картины. Или, лучше сказать, королеву этих земель — неплодородных и гнилых. Похоже, это было кладбище, где никогда не было живых, зато полно мертвецов. И она во главе — пиковая дама. Бледная как кость, покрытая траурным венцом и шипами крыжовника. Смоляные липкие волосы, угольно-чёрное платье, изъеденное молью. Она будто властвовала над смертью и жизнью. Тянула ко мне руки и шептала загробным ледяным голосом о предназначении и тайнах рода.

Я проснулась. Не потому, что сон показался кошмаром, нет, он посещал меня частенько и уже не сильно удивлял. Я проснулась, потому что открылись глаза. Странное чувство: как очнуться от гипноза. Что-то происходило, но сейчас всё нормально, будто ничего и не было. Плед согревал меня от промозглой весны, которая только вступала в силу. Сквозь неровную штору пробивались тонкие лучи солнца.

Я выдохнула и пошарила рукой под подушкой в поисках телефона. Нашла, взглянула на экран — было около пяти утра. Рановато. Но возвращаться в её королевство больше не хотелось, поэтому я встала, покидая остатки тепла в постели. Серая комната встретила холодком и урчанием холодильника с кухни. Пока натягивала поверх бордового топа чёрную футболку, успела продрогнуть до костей. В разуме всплыл её образ. В таком случае необходима кружка горячего кофе.

Погружаю ноги в тапочки и выхожу из комнаты. За узким коридором меня приветствует кухня. Замираю на пороге, вслушиваясь в сокровенную тишину. Она успокаивает и заставляет дышать — не описать словами. Ради таких моментов и хочется жить. Решаюсь не включать свет, отдаваясь во власть золотистого рассвета. Ничем не занавешенное окно кажется дверью в другие миры. Белые стены с хаотичными плитками в красные сердечки — пожалуй, настоящая сердцевина моей квартиры. Небольшой круглый столик и пара табуретов в углу. Выстроенные в линию холодильник, тумба, газовая плита, мойка и два навесных шкафа.

Ставлю чайник на плиту и падаю на табурет, сладко зевая. Потягиваюсь, как кошка, наслаждаясь хрустом позвонков. Достаю телефон, быстро просматриваю непрочитанные сообщения — их оказалось немного. Одно от матери с вопросом, как я. Второе от коллеги с напоминанием об открытии новой выставки сегодня.

После этого пролистываю соцсети. Там так же пустынно и уныло: одни хвастаются успехами, другие раздают важные советы, конечно же за деньги, третьи просят помощи.

Удаляюсь в комнату за ноутбуком и возвращаюсь под свист чайника. В кружку с узором из рыбьих скелетов высыпаю пакетик кофе «два в одном», добавляю две ложки сахара, заливаю кипятком и смешиваю чёрную арабику с молоком. Тут же помещение наполняет дивный аромат кофе, пусть и не крепкого, но так сейчас необходимого.

На работу мне только к десяти, поэтому я успеваю посмотреть пару серий кровавого детектива, запивая кофе с овсяным печеньем вприкуску. Сладкое раззадоривает аппетит, и пока крутится заставка, я заглядываю в холодильник. Из «основных блюд» там всегда найдётся кетчуп, майонез и пачка сливочного масла. А ещё пара банок солений и засохшие корки хлеба.

Картина удручающая. Хмурюсь при виде скудного провианта, но не сдаюсь, достаю из верхнего шкафчика доширак. Завариваю и с аппетитом уплетаю, пока экранный антагонист лакомится изысканными блюдами. Хотя если знать, что они из себя представляют, то я всё равно выберу лапшу.

Внешний вид меня не особенно волнует — главное, чтобы было удобно. На улицу могу выйти и в обносках. Но чёртов офисный стиль мешает мне заявиться в музей как последний бомж. Приходится сочетать практичность со строгостью. Как по мне, тема важная, но в то же время не критично необходимая. Дресс-код нужен, но мир и так строг к нам — зачем ещё усложнять.

Размышляю на этот счёт, пока меняю футболку на чёрную водолазку. Под прилегающей к телу тканью прячу бордовый топ как протест против уныния. Пижамные клетчатые штаны меняю на чёрные брюки клёш и затягиваю широкий бурый ремень на талии. Натягиваю носки с принтом панельных домов.

С каре всё в разы проще: провожу пальцами по волосам — и ночной кошмар превращается в мягкие обесцвеченные локоны. В прихожей накидываю пальто кофейного цвета. Ноги прячу в массивных чёрных ботинках на высокой подошве. Всё необходимое умещаю в тканевой сумке, застёгиваю и укладываю её на плечо. Роюсь в боковом кармашке, выуживая из него наушники, которые тут же погружаю в ушные раковины. Минут пять листаю свой плейлист — уже опаздываю, но ничего дельного не нахожу. В итоге отдаю предпочтение случайности, что выдаёт мне «Утекай» группы «Мумий Тролль».

Неплохо.

Выхожу из подъезда и останавливаюсь, ожидая, пока глаза привыкнут к яркому свету. Хоть и апрель, но уже так по-летнему солнечно и тепло, что ласкает душу и тело. А чёрная одежда лишь усиливает эффект. Но промозглый ветер возвращает к реальности, грубо хлестнув по спине. Приняв жестокое приветствие, делаю шаг, и вот уже ступаю по неровным тропинкам до остановки. Подхожу как раз к нужному автобусу. Еду до музея, рассматривая быстро меняющийся городской пейзаж. Главная улица со спешащими на работу машинами и прохожими, открывающиеся магазины. А среди них мутные чёрные тени.

Брови ломаются, пока глаза пытаются всмотреться в линию противоположного тротуара сквозь заляпанное стекло автобуса. Вот рабочие, бегущие в свои блоки, вот прогуливающая школу детвора, группа детишек с воспитательницей, пенсионеры, бредущие по своим неизвестным, но важным делам. И тени. Чёрные, густые. Они машут мне своими размытыми руками, словно приветствуют единственного, кто их видит.

Будто блики солнца или чёрные вкрапления ещё сонного состояния.

Никого не дожидаясь, мы едем дальше. Тени следуют по пятам, всё мелькая и мелькая на горизонте. Тру переносицу, греша на ранний подъём, кошмары и большую порцию кофе с самого утра.

Выйдя на нужной остановке, вновь осматриваюсь. Поначалу из-за ясного дня кажется, что ничего подозрительного и нет. Но стоит мне моргнуть, как дюжина теней окружает меня, обводя плотным кольцом.

Стою на месте, опасаясь дотрагиваться до них. Жду, когда первыми пройдут люди, выходящие вместе со мной. Они теней не видят и спокойно проходят сквозь смоляную дымку. Значит, и я смогу.

Осторожно прохожу через одну из множества и запоздало осознаю, что слышала неразборчивое эхо — они нашли меня. Оборачиваюсь, подумывая всё же уточнить, знакомы ли мы, но улица оказывается пуста, не считая живых и пугливых.

— Ха-х! — смешок вырывается самопроизвольно. Эта глупая ситуация не сулит ничего хорошего.

Решаюсь оставить игру в прятки на вечер после работы. Хотя, думаю, и тогда мне явно не захочется с этим разбираться.

В музее первым меня встречает дяденька-охранник прямо у входа. Каморка сторожа сбоку от центрального входа напоминает картонную коробку — помятый, изжитый приют для изувеченной души. Из мебели там лишь стол и стул да пара сборников нерешённых кроссвордов. Сам обитатель — добродушный коренастый мужчина с сединой и колючей щетиной, а ещё с задорными карими глазами и остротами на языке.

Завидев меня, он тут же откладывает карандаш:

— Агата Романовна, доброго утра!

— И вам, Денис Викторович! — киваю, заглядывая внутрь. — Слушайте, такой неожиданный вопрос: скажите, вы видите эти чёрные тени? — Пальцем показываю их точное расположение.

Он долго всматривается, снимает очки, снова надевает, но так ничего подозрительного и не замечает. Значит, дело всё-таки во мне.

— Вы чего, Агата Романовна? Приболели, что ли?

Нет, конечно, обидно, что теперь на рабочем месте будут считать шизанутой, но проверить стоило.

Пожимаю плечами, не то чтобы оправдываясь, а скорее предполагая:

— Рано встала, уже успела выпить три кружки кофе.

На щетинистом лице тут же мелькает понимающая улыбка:

— Аха-ха! Ну это ясное дело. Я сам иногда на ночных сменах, чтобы не уснуть, столько кофе пью, что мне под утро не только чёрные силуэты мерещатся!

На том и рассудив, желаю ему продуктивного дня и поднимаюсь наверх. Крутая лестница прогибается под каждым моим шагом, изнывая от тяжести каблуков. Свет уже включён, общий кабинет открыт — значит, кто-то пришёл раньше.

Минуя узкий коридор с развешанными афишами вдоль стен, ощущаю себя Алисой в Стране чудес, что среди безумия и сказки ищет дверь в свою реальность. Моей оказывается кабинет в тёплых светлых тонах.

Музей — это настоящая сокровищница разномастных диковинок, что появляются здесь по самым разным поводам. В залах эти диковинки представлены в красивых рамках и стеклянных шкафах. Но если заглянуть чуть глубже, можно увидеть, что всё обстоит немного иначе. Тому подтверждение — наш кабинет, где располагаются рабочие места и царствует хаос раритетов, не совсем удачных работ творцов, найденных редкостей и подарков самых преданных.

Но сейчас меня интересует лишь то, что прячет обратная сторона входной двери, — крючок для верхней одежды и зеркало. Я скидываю пальто, вешаю его на крючок, смотрю на своё растрёпанное отражение, но оставляю всё как есть.

В старом помещении всегда душно и жарко, поэтому окно мы закрываем редко, чаще оставляем нараспашку. До плечей доносится промозглый ветер, колокольчики на люстре пропевают короткую мелодию, отдалённо напоминающую смех — девчачий, заливистый, что быстро растворяется в белом шуме радио, потерявшего сигнал.

Я смотрю через плечо, слегка прищурившись, чтобы чётче видеть себя в окне. Штор здесь нет, но солнце в отражениях гранёного стекла некоторых украшений кабинета лучше, чем штора. Я прохожу вперёд и выглядываю на улицу, перегибаясь через деревянную раму. Они никуда не делись. Всё ещё стоят на улице, напоминая разбросанные семечки или угольки.

— Ты это чего? — спрашивает меня тонюсенький голосок. Он принадлежит Нине.

Чтобы это понять, не нужно оборачиваться. Мы с ней здесь каждый день с утра до вечера, бывает, и сверхурочно. Я её вижу чаще, чем родную мать, так что могу описать даже с закрытыми глазами. Азарт заиграл в жилах. Чтобы подтвердить свои навыки, прикрываю глаза, припоминая её лик.

Пышная фактурная фигура, невысокий ростик и кремовая кожа, без прочих излишеств. Волосы кирпичного оттенка — не рыжие, но и не тёмные, что-то среднее. Прямые, гладкие, до плеч, всегда распущены. Лицо скромное, но лишь с виду: пуговичный носик, большущие кукольные глаза с золотисто-карей радужкой, пухлые губы. Из одежды она предпочитает кожаную юбку-карандаш по колено, остроконечные балетки или туфли на небольшом каблуке и белую блузку с коротким рукавом. Сверху — свитер или кофта крупной вязки её собственной работы. По словам Нины, за просмотром аниме полно времени, чтобы вязать.

Открываю глаза, проверяя себя. В блёклом отражении окна вижу её фигуру, что застыла на пороге. В руках у неё была жестяная банка колы, а на лице — немой вопрос.

Ха! Угадала!

Нутро защекотало приятное чувство победы. Кончики пальцев ощутили лёгкое покалывание. Возможно, всему виной ветер?

А потом в глаза ударил солнечный свет, заставив вновь опустить взгляд на разветвление улицы.

— Кажись, я схожу с ума, — говорю я, рассматривая колышущиеся на ветру чёрные мантии.

— Это возможно с нашей работой, — отвечает девушка, проходя к своему столу и устраиваясь в изогнутом, цвета светлой древесины кресле на колёсиках.

Моё безумие в лёгкой стадии расценили с хладнокровием. Впрочем, психи тоже люди, так что отреагирую аналогично.

Занимаю своё место, включаю ноутбук. Пока он загружается, успеваю написать маме, что у меня всё хорошо.

— Если я сойду с ума окончательно, закончишь отчёт за меня?

— Обойдёшься, — бросает Нина грубовато, но разумно. Это да, итогом будет лишь то, что и она сляжет в психушку вместе со мной. Не оставлять же всё на Татьяну Игоревну.

Проверяю рабочую почту, сверяюсь с графиком на неделю. Пара экскурсий, один мастер-класс и свободное посещение. Сегодня ещё и открытие выставки по картинам уральского художника. Не имея лишнего времени, делимся не самыми важными новостями и проходим в выставочный зал, где осматриваем помещение и произведения искусства перед приходом посетителей. Полотна по своей натуре странные, загадочные и сложные. В те времена при обидчивой власти творцы не могли открыто вещать, поэтому создавали некие ребусы из красок, слов и холстов. А вот ответы не подавали на обратной стороне, отчего многие картины всё ещё не разгаданы и окружены тайной.

Примерно об этом я и рассказываю местному люду — тем, кто интересуется культурой, творчеством и может выбраться в музей в будний день. Все посетители делятся на две категории. Первая — постоянные. Их я знаю хорошо, и они меня тоже. Мы улыбаемся друг другу ещё на входе, узнаём в толпе, можем обсудить новости и предстоящие мероприятия. Почти как родственники или друзья, что время от времени навещают. Спасибо, что не в больничке, уже хорошо. Вторые — те, кто пришёл впервые или заглядывает редко. Не имею привычки запоминать их силуэты и имена.

После экскурсии даём людям время для размышлений о смысле картин и блужданий от одной к следующей. Стоим с Ниной у входов, наблюдая за всем со стороны. Нерасторопное движение, присущее таким местам, вдумчивый шёпот и любознательные глаза.

— Занятное искусство, — звучит сбоку высоковатый мужской голос.

Складываю руки на груди и перевожу взгляд на говорящего. Им оказывается молодой человек в не совсем подходящей одежде: белая свободная футболка со вспышками ярких красок и застывшими лицами боли в сочетании с тёмно-зелёными спортивными штанами и кроссовками. У нас, конечно, свободный вход, но люди всё же стараются выглядеть «как положено». А этот словно намеренно выбивается из общей картины.

Рыжие взъерошенные волосы, курносый нос, веснушки и горящие хаосом глаза оттенка янтаря. Он явно адресовывает фразу мне, но продолжает следить за окружением.

Повторяет мою позу, делает наигранно серьёзное выражение лица, едва сдерживая смех. Он издевается?

— На то оно и искусство, — отвечаю просто и лаконично, не обращая внимания на вызов в поведении.

— Эти картины в особенности смехотворны и странны, — продолжает весёлый голос с каплей насмешки.

— Автор таков, — не изменяю коротким ответам, присоединяясь к наблюдению за толпой. Лишь боковым зрением слежу за ним.

— Своего рода магия!

— Самая реальная и бесценная.

— А вообще колдовство существует!

Неожиданно разговор заходит в тупик. Молчу, не зная, к чему мне эти знания. Молодой человек не заканчивает на этом:

— Я и сам своего рода колдун!

— Может, в психушку позвонить? — стараюсь спасти человека, предлагая неординарную руку помощи.

— Не-а, я только оттуда, — отмахивается он.

А, ну тогда понятно. Впрочем, многие творцы тоже были не в себе, но это не помешало им стать великими. Всматриваюсь в его выражение лица, проверяю, не буйный ли он. Глаза бегают, улыбка почти до ушей, но опасности не наблюдается. Единственное, чем он может мне угрожать, так это продолжением разговора:

— И у тебя есть склонность к магии.

Сокрушённо вздыхаю, понимая, что деваться-то мне некуда.

— Ты, кстати, не хотела, чтобы я говорил тебе об этом.

«Допустим, это читалось по лицу».

— Но бабушка твоя была права: у тебя дар. Тебе стоит попробовать карты Таро.

«А?»

Ломаю брови, впиваясь в него недоверчивым и растерянным взглядом.

— Откуда ты?

— Мне рассказали чёрные тени, — отвечает он быстрее, чем я успеваю излить на него весь спектр эмоций от волнения до негодования. — Ты же их тоже видела? Они-то тебя и нашли.

Сказав это, он машет на прощание и уходит прочь. Я провожаю его ошарашенным взглядом. Остаток рабочего дня уходит на нудную рутину. В перерывах я выглядываю в окно, проверяя, там ли те мрачные силуэты. А они будто не до конца уверены, стоит ли мне показываться: то появляются, то исчезают, будто бы их и не существовало. Словно противная рябь перед глазами.

— Биполярочники, в общем, — выношу вердикт и погружаюсь в бумажную волокиту.

Из-за неё, родимой, приходится ещё задержаться после работы, чтобы успеть доделать для директора отчёт по демонтажу старой выставки и анализ проведения новой. Покинуть музей удаётся лишь под мраком ночи.

Безлюдная улица, промозглый ветер, мигающие фонари, разрушенные постройки завода напротив. И я стою на крыльце музея. Автобусы явно не ходят, а до дома пешком около часа…

В гробовой тишине и завывании ветра раздаётся звонок телефона, на экране маячит слово «Мама». Ладно, свежий воздух полезен перед сном, не в первый раз же. Заодно скрашу путь болтовнёй о пустяках. Отвечаю на звонок, тут же задавая насущные вопросы:

— Привет! Да я нормально, писала же, ты сама как? Ну и отлично. Слушай, а у нас среди родственников есть парни с веснушками, янтарными глазами и рыжими волосами, примерно моего возраста?

— Да вроде нет, а ты к чему спрашиваешь? — отвечает ласковый голос с другого конца трубки.

Гулко выдыхаю в динамик и отвечаю как есть:

— Кажись, я схожу с ума. С утра мерещатся какие-то чёрные тени, да ещё и посетители странные.

— Чёрные тени? Так ты о них частенько в детстве говорила! Помню, помню! Мол, видишь, что они повсюду, следят и следуют за тобой.

Будто ящик Пандоры: родная женщина открывает правду о моём детстве. На фоне слышно шипение масла и радио. Она, как обычно, готовит на завтра и звонит мне, чтобы скрасить домашнюю рутину. В этом мы с ней схожи, ха-х. Не зря же родственники.

— И почему ты говоришь об этом только сейчас? Ты меня водила к врачу? Может, я какая-то психованная на деле и меня опасно с людьми оставлять?

— Дак ты же ребёнком была. Я думала, что это твои детские фантазии, бурное воображение и всё такое. Но раз ты и сейчас их видишь… Слушай, а это может быть из-за ваших этих всяких картин и скульптур?

Вполне… Я даже буду рада, если это так. Куда лучше, нежели версия про колдовство и всякое такое.

Домой возвращаюсь уже за полночь. Меня встречает домашний беспорядок и покой, а мне это и нужно. Еды совсем не хочется, в отличие от сна, поэтому роняю сумку у порога и плетусь в комнату. Под покровом ночи меня поглощает хаос вещей, в основе которого панцирная кровать и два столика: туалетный и кофейный. Падаю на кровать, и та пружинит пару секунд. Пока пытаюсь заснуть, размышляю о словах мамы.

А ведь она права… Я их уже видела, причём не редко. Как в детстве, так и в более осознанном возрасте. Почему же я об этом забыла?

Ночь сменяется непроглядной чернотой. Я вновь оказываюсь в королевстве смерти. На сцену в синевато-призрачных бликах выходит пиковая дама, протягивает ко мне руки. Она шепчет о том, что её слуги рады со мной познакомиться. Открываю глаза, мгновенно просыпаясь.

Опять около пяти утра, а сна ни в одном глазу. Встаю и только сейчас понимаю, что со вчерашнего дня так и не переоделась в домашнее. Тут же исправляю это, морщась от лёгкой прохлады. Затем плетусь на кухню, зажигаю одну из конфорок, ставлю чайник.

Взглядом тону в городских просторах за окном, медленно соображая и переваривая натощак всё произошедшее вчера.

Поднимаю из сна и ноутбук. Но вместо новой серии открываю поисковик, где вбиваю запрос о картах Таро.

«Таро — это колода карт, которая используется для предсказаний. Приверженцы этой системы верят, что читать карты Таро — значит анализировать прошлое, настоящее и будущее, опираясь на изображения персонажей и символов».

В дополнение к информации пролистываю фотографии вариаций этих карт. Из цветастых картинок в душу западает чёрный мешочек.

«Что-то такое уже было, только вот где?»

Чтобы отыскать ответ, забираюсь на антресоль в прихожей. Брошенный и позабытый хлам просит о пощаде, исходя на пыль, от которой уже свербит в носу. Морщу кончик носа, обращаясь в тирана, что игнорирует просьбы и мольбы своего народа. Нахожу нужную коробку, и она единственная, кому повезёт выбраться из этого загубленного поднебесья. Спускаюсь с табурета, ставлю её на пол и открываю мир ностальгии, убирая крышку в сторону. Внутри — старые, дорогие сердцу вещи. Они давно не нужны в быту, поэтому хранятся просто на память. Если размышлять, то, по сути, каждый из нас своего рода хранитель истории и редких диковинок. В особенности своей личной истории, что в разы дороже и уязвимее прочей. А наши дома, подвалы, антресоли и чердаки — это те же музеи, только без посетителей и огласки.

Если собрать их воедино, все вещицы и истории каждого человека, то что же это получится? Экскурсия длиной в жизнь? А то и больше. И ни один Эрмитаж или Лувр не уместит в себе столько экспонатов.

Сердце пропитывается светлой грустью при взгляде на личные дневники из детства, плюшевый брелок в виде зайчика, школьный фотоальбом, скетчбук, медную баночку и чёрный мешок.

Он сразу выделяется своей мрачностью и неприветливостью. Беру его в руки, верчу в пальцах, как головоломку. Приятная на ощупь ткань — шероховатая, но не грубая. Вязочки ниток сверху мешка. Тащу за обе сразу, словно растягивая в некой улыбке. Как лепестки чёрной розы, на пол опадают карты, окружая меня цветочной поляной тлена. Все лежат рубашкой вверх, без рисунков и символов, кроме одной.

За окнами разгорается золотистый рассвет, указывая на этот бумажный лучик в низинах. Такой лёгкий и наивный среди всего прочего. Я не торопилась поднять его, любуюсь издалека филигранной надписью золотистой краски — «Шут». Чайник на газу закипел, исходя на свист, доводящий ушные перепонки до притуплённого оглушения. В этом ярком свете и высоком звуке я утопаю, как в вакууме. Задыхаюсь и медленно растворяюсь. Нарастающий крик предмета не побуждает к действиям, являя лишь признаки тревоги. В разуме прорезается ответ без заданного вопроса.

«Дурак».

Рука неспешно подняла карту с пола, картинка заиграла пёстрыми красками на солнце. Нарисованный шут заплясал в лёгком танце, приветствуя меня.

Яркий костюм, рыжие кудрявые локоны, веснушки и янтарные глаза. А ещё эта небрежная ухмылка. Он шутил, но не для нас, а о нас. Насмехался над правилами общества, высмеивал навязанные нормы.

Работая с произведениями искусства, учишься выявлять глубокий смысл во всём. Но размытые поверхностные ответы — немного другая сфера. В ней я ничего не мыслила, по характеру ненавидя недосказанность. Но сейчас я без проблем и мучений нашла ответ. Будто его насильно заложили в мой разум ещё до того, как я достала карты Таро.

Роман «Королевство дворов и дураков» Дарлянки вышел в издательстве Язык в 2026 году. Узнавайте о книге больше и обретайте издание в онлайн-книжной лавке Чтива.