russiandino

Любовь — своего рода тоже азартная игра.
Ну а страх — всего лишь помутнение рассудка.
Чему предаваться, решать тебе.

— У тебя отлично получается играть в карты, — однажды сказала мне бабушка.

Тогда я сидела у неё в гостях. На улице стоял поздний вечер знойного лета, но в доме всё равно было промозгло. И всё из-за окружавшего нас старого соснового леса — местами болотистого. Мы ютились в зале — прямоугольной комнате советской квартиры, — сидя друг напротив друга в креслах-качалках, кои разделял низенький столик. Нас окружали аляпистые обои старой поклейки и дощатый скрипучий пол. Покрытый побелкой потолок спускал к нам тусклую лампу, приглушавшую краски вечера. Примыкавший к комнате балкон открывал вид на мрачные гущи хвои. Деревья стояли так близко, что при желании можно было достать кончиками пальцев до веток сосен. Я была настырной: от скуки и азарта тянулась дальше и собирала причудливые букеты пряной зелени в подарок бабушке.

Компанию мне составляла не только она, но и сервант цвета горького шоколада, пёстрый ковёр на стене и телевизор-коробка. Пузатый прибор шумно гудел, вечно терял сигнал и долго отключался. По всем канонам классики экран прикрывала ажурная белая салфетка ручной работы.

Обстановка была мне знакомой, но сколько бы я ни рассматривала её, она неизменно затягивала, как картины в музеях или запутанные сюжеты фильмов.

Равномерное покачивание кресла сопровождалось ноющим скрипом старого дерева — отзывались и пол, и сама мебель. Я забралась с ногами на кресло и всмотрелась в лес, но вместо хвои ощутила аромат душистой черёмухи. В звуках дома разлилось живое журчание воды — это, наконец, заварился чай в чайнике из сервиза. Чашки были оттуда же: те извечные, что бо́льшую часть времени пылятся на полках, но порой скрашивают вечера, придавая им утончённости. Я дождалась, когда наполнятся обе чашки, а затем, собрав пальцы в аккуратное кольцо, взяла свою и втянула носом клубочки чудного аромата. Потом сделала глоток и только тогда взглянула на карту, которую мне выложили.

Белую скатерть омрачала пиковая дама, чей взгляд казался мне высокомерным и пугающим. Левая рука отставила чашку с горячим напитком и проверила, каковы мои шансы.

Недолго думая, я скинула козырную шестёрку, разбивая чёрствое сердце королевы.

— Это дар, — заверил меня мудрый старческий голос.

— Это азартные игры, — возразила я глупым суждениям наивного человека.

Бабуля вздохнула, качая головой. Мои слова не сказать, что были неверными, но она приняла их как оправдание ребёнка, что многого в жизни ещё не видал.

— Это лишь инструмент, чтобы проявить твои способности. Неважно, какой будет игра, — важно, каков сам игрок. Не всем дано играть так, как тебе.

Я проглотила её слова вместе с чаем, пробежалась указательным пальцем по грани веера из карт и скинула трефового короля.

— Да я толком и не умею, вечно на интуицию полагаюсь, — я пожала плечами, сочтя комплимент не самым приятным и желанным.

Она бьёт короля тузом. Я подкидываю червонного. У неё ничего не находится, отчего карты она забирает себе.

— Вот именно. Дар, не иначе.

Кресло резко качнулось назад и вперёд. Я мысленно взвесила все за и против, не очень понимая, к чему этот разговор.

— Ну, могу потом на деньги играть.

— Нет.

Этот вариант ей явно не понравился.

Я отдала последнюю карту, что у меня была, — пикового туза. Но вместо признания победы она дала совет:

— Попробуй карты Таро. Они куда мощнее простых. Твоя кровь и душа просят об этом, только ты того не замечаешь.

Это был обычный вечер у бабушки — ничем не примечательный среди прочих. Мы допили чай, сыграли ещё пару раз, я снова вышла безоговорочной победительницей. Беседу я тогда сочла странной — чем-то вроде суеверий старшего поколения.

Вскоре бабушка умерла, как бы прискорбно это ни звучало. Мы продали дом, теряя путь и ориентир к нему. Провели похороны, где я узнала, что в наследство мне осталась лишь колода карт.

Я отпустила эту историю, хотя иногда возвращалась к ней мыслями, предаваясь ностальгии и сомнениям.

Вокруг меня начали происходить вещи, выходящие за пределы реальности. И единственное, что могло всё объяснить, — так это тот разговор с бабушкой.

Агата Багрова, апрель 2025 года, город Ирбит

Стоял непроглядный мрак, и ничего больше. Я видела её вновь — лишь элемент этой тёмной картины. Или, лучше сказать, королеву этих земель — неплодородных и гнилых. Похоже, это было кладбище, где никогда не было живых, зато полно мертвецов. И она во главе — пиковая дама. Бледная как кость, покрытая траурным венцом и шипами крыжовника. Смоляные липкие волосы, угольно-чёрное платье, изъеденное молью. Она будто властвовала над смертью и жизнью. Тянула ко мне руки и шептала загробным ледяным голосом о предназначении и тайнах рода.

Я проснулась. Не потому, что сон показался кошмаром, нет, он посещал меня частенько и уже не сильно удивлял. Я проснулась, потому что открылись глаза. Странное чувство: как очнуться от гипноза. Что-то происходило, но сейчас всё нормально, будто ничего и не было. Плед согревал меня от промозглой весны, которая только вступала в силу. Сквозь неровную штору пробивались тонкие лучи солнца.

Я выдохнула и пошарила рукой под подушкой в поисках телефона. Нашла, взглянула на экран — было около пяти утра. Рановато. Но возвращаться в её королевство больше не хотелось, поэтому я встала, покидая остатки тепла в постели. Серая комната встретила холодком и урчанием холодильника с кухни. Пока натягивала поверх бордового топа чёрную футболку, успела продрогнуть до костей. В разуме всплыл её образ. В таком случае необходима кружка горячего кофе.

Погружаю ноги в тапочки и выхожу из комнаты. За узким коридором меня приветствует кухня. Замираю на пороге, вслушиваясь в сокровенную тишину. Она успокаивает и заставляет дышать — не описать словами. Ради таких моментов и хочется жить. Решаюсь не включать свет, отдаваясь во власть золотистого рассвета. Ничем не занавешенное окно кажется дверью в другие миры. Белые стены с хаотичными плитками в красные сердечки — пожалуй, настоящая сердцевина моей квартиры. Небольшой круглый столик и пара табуретов в углу. Выстроенные в линию холодильник, тумба, газовая плита, мойка и два навесных шкафа.

Ставлю чайник на плиту и падаю на табурет, сладко зевая. Потягиваюсь, как кошка, наслаждаясь хрустом позвонков. Достаю телефон, быстро просматриваю непрочитанные сообщения — их оказалось немного. Одно от матери с вопросом, как я. Второе от коллеги с напоминанием об открытии новой выставки сегодня.

После этого пролистываю соцсети. Там так же пустынно и уныло: одни хвастаются успехами, другие раздают важные советы, конечно же за деньги, третьи просят помощи.

Удаляюсь в комнату за ноутбуком и возвращаюсь под свист чайника. В кружку с узором из рыбьих скелетов высыпаю пакетик кофе «два в одном», добавляю две ложки сахара, заливаю кипятком и смешиваю чёрную арабику с молоком. Тут же помещение наполняет дивный аромат кофе, пусть и не крепкого, но так сейчас необходимого.

На работу мне только к десяти, поэтому я успеваю посмотреть пару серий кровавого детектива, запивая кофе с овсяным печеньем вприкуску. Сладкое раззадоривает аппетит, и пока крутится заставка, я заглядываю в холодильник. Из «основных блюд» там всегда найдётся кетчуп, майонез и пачка сливочного масла. А ещё пара банок солений и засохшие корки хлеба.

Картина удручающая. Хмурюсь при виде скудного провианта, но не сдаюсь, достаю из верхнего шкафчика доширак. Завариваю и с аппетитом уплетаю, пока экранный антагонист лакомится изысканными блюдами. Хотя если знать, что они из себя представляют, то я всё равно выберу лапшу.

Внешний вид меня не особенно волнует — главное, чтобы было удобно. На улицу могу выйти и в обносках. Но чёртов офисный стиль мешает мне заявиться в музей как последний бомж. Приходится сочетать практичность со строгостью. Как по мне, тема важная, но в то же время не критично необходимая. Дресс-код нужен, но мир и так строг к нам — зачем ещё усложнять.

Размышляю на этот счёт, пока меняю футболку на чёрную водолазку. Под прилегающей к телу тканью прячу бордовый топ как протест против уныния. Пижамные клетчатые штаны меняю на чёрные брюки клёш и затягиваю широкий бурый ремень на талии. Натягиваю носки с принтом панельных домов.

С каре всё в разы проще: провожу пальцами по волосам — и ночной кошмар превращается в мягкие обесцвеченные локоны. В прихожей накидываю пальто кофейного цвета. Ноги прячу в массивных чёрных ботинках на высокой подошве. Всё необходимое умещаю в тканевой сумке, застёгиваю и укладываю её на плечо. Роюсь в боковом кармашке, выуживая из него наушники, которые тут же погружаю в ушные раковины. Минут пять листаю свой плейлист — уже опаздываю, но ничего дельного не нахожу. В итоге отдаю предпочтение случайности, что выдаёт мне «Утекай» группы «Мумий Тролль».

Неплохо.

Выхожу из подъезда и останавливаюсь, ожидая, пока глаза привыкнут к яркому свету. Хоть и апрель, но уже так по-летнему солнечно и тепло, что ласкает душу и тело. А чёрная одежда лишь усиливает эффект. Но промозглый ветер возвращает к реальности, грубо хлестнув по спине. Приняв жестокое приветствие, делаю шаг, и вот уже ступаю по неровным тропинкам до остановки. Подхожу как раз к нужному автобусу. Еду до музея, рассматривая быстро меняющийся городской пейзаж. Главная улица со спешащими на работу машинами и прохожими, открывающиеся магазины. А среди них мутные чёрные тени.

Брови ломаются, пока глаза пытаются всмотреться в линию противоположного тротуара сквозь заляпанное стекло автобуса. Вот рабочие, бегущие в свои блоки, вот прогуливающая школу детвора, группа детишек с воспитательницей, пенсионеры, бредущие по своим неизвестным, но важным делам. И тени. Чёрные, густые. Они машут мне своими размытыми руками, словно приветствуют единственного, кто их видит.

Будто блики солнца или чёрные вкрапления ещё сонного состояния.

Никого не дожидаясь, мы едем дальше. Тени следуют по пятам, всё мелькая и мелькая на горизонте. Тру переносицу, греша на ранний подъём, кошмары и большую порцию кофе с самого утра.

Выйдя на нужной остановке, вновь осматриваюсь. Поначалу из-за ясного дня кажется, что ничего подозрительного и нет. Но стоит мне моргнуть, как дюжина теней окружает меня, обводя плотным кольцом.

Стою на месте, опасаясь дотрагиваться до них. Жду, когда первыми пройдут люди, выходящие вместе со мной. Они теней не видят и спокойно проходят сквозь смоляную дымку. Значит, и я смогу.

Осторожно прохожу через одну из множества и запоздало осознаю, что слышала неразборчивое эхо — они нашли меня. Оборачиваюсь, подумывая всё же уточнить, знакомы ли мы, но улица оказывается пуста, не считая живых и пугливых.

— Ха-х! — смешок вырывается самопроизвольно. Эта глупая ситуация не сулит ничего хорошего.

Решаюсь оставить игру в прятки на вечер после работы. Хотя, думаю, и тогда мне явно не захочется с этим разбираться.

В музее первым меня встречает дяденька-охранник прямо у входа. Каморка сторожа сбоку от центрального входа напоминает картонную коробку — помятый, изжитый приют для изувеченной души. Из мебели там лишь стол и стул да пара сборников нерешённых кроссвордов. Сам обитатель — добродушный коренастый мужчина с сединой и колючей щетиной, а ещё с задорными карими глазами и остротами на языке.

Завидев меня, он тут же откладывает карандаш:

— Агата Романовна, доброго утра!

— И вам, Денис Викторович! — киваю, заглядывая внутрь. — Слушайте, такой неожиданный вопрос: скажите, вы видите эти чёрные тени? — Пальцем показываю их точное расположение.

Он долго всматривается, снимает очки, снова надевает, но так ничего подозрительного и не замечает. Значит, дело всё-таки во мне.

— Вы чего, Агата Романовна? Приболели, что ли?

Нет, конечно, обидно, что теперь на рабочем месте будут считать шизанутой, но проверить стоило.

Пожимаю плечами, не то чтобы оправдываясь, а скорее предполагая:

— Рано встала, уже успела выпить три кружки кофе.

На щетинистом лице тут же мелькает понимающая улыбка:

— Аха-ха! Ну это ясное дело. Я сам иногда на ночных сменах, чтобы не уснуть, столько кофе пью, что мне под утро не только чёрные силуэты мерещатся!

На том и рассудив, желаю ему продуктивного дня и поднимаюсь наверх. Крутая лестница прогибается под каждым моим шагом, изнывая от тяжести каблуков. Свет уже включён, общий кабинет открыт — значит, кто-то пришёл раньше.

Минуя узкий коридор с развешанными афишами вдоль стен, ощущаю себя Алисой в Стране чудес, что среди безумия и сказки ищет дверь в свою реальность. Моей оказывается кабинет в тёплых светлых тонах.

Музей — это настоящая сокровищница разномастных диковинок, что появляются здесь по самым разным поводам. В залах эти диковинки представлены в красивых рамках и стеклянных шкафах. Но если заглянуть чуть глубже, можно увидеть, что всё обстоит немного иначе. Тому подтверждение — наш кабинет, где располагаются рабочие места и царствует хаос раритетов, не совсем удачных работ творцов, найденных редкостей и подарков самых преданных.

Но сейчас меня интересует лишь то, что прячет обратная сторона входной двери, — крючок для верхней одежды и зеркало. Я скидываю пальто, вешаю его на крючок, смотрю на своё растрёпанное отражение, но оставляю всё как есть.

В старом помещении всегда душно и жарко, поэтому окно мы закрываем редко, чаще оставляем нараспашку. До плечей доносится промозглый ветер, колокольчики на люстре пропевают короткую мелодию, отдалённо напоминающую смех — девчачий, заливистый, что быстро растворяется в белом шуме радио, потерявшего сигнал.

Я смотрю через плечо, слегка прищурившись, чтобы чётче видеть себя в окне. Штор здесь нет, но солнце в отражениях гранёного стекла некоторых украшений кабинета лучше, чем штора. Я прохожу вперёд и выглядываю на улицу, перегибаясь через деревянную раму. Они никуда не делись. Всё ещё стоят на улице, напоминая разбросанные семечки или угольки.

— Ты это чего? — спрашивает меня тонюсенький голосок. Он принадлежит Нине.

Чтобы это понять, не нужно оборачиваться. Мы с ней здесь каждый день с утра до вечера, бывает, и сверхурочно. Я её вижу чаще, чем родную мать, так что могу описать даже с закрытыми глазами. Азарт заиграл в жилах. Чтобы подтвердить свои навыки, прикрываю глаза, припоминая её лик.

Пышная фактурная фигура, невысокий ростик и кремовая кожа, без прочих излишеств. Волосы кирпичного оттенка — не рыжие, но и не тёмные, что-то среднее. Прямые, гладкие, до плеч, всегда распущены. Лицо скромное, но лишь с виду: пуговичный носик, большущие кукольные глаза с золотисто-карей радужкой, пухлые губы. Из одежды она предпочитает кожаную юбку-карандаш по колено, остроконечные балетки или туфли на небольшом каблуке и белую блузку с коротким рукавом. Сверху — свитер или кофта крупной вязки её собственной работы. По словам Нины, за просмотром аниме полно времени, чтобы вязать.

Открываю глаза, проверяя себя. В блёклом отражении окна вижу её фигуру, что застыла на пороге. В руках у неё была жестяная банка колы, а на лице — немой вопрос.

Ха! Угадала!

Нутро защекотало приятное чувство победы. Кончики пальцев ощутили лёгкое покалывание. Возможно, всему виной ветер?

А потом в глаза ударил солнечный свет, заставив вновь опустить взгляд на разветвление улицы.

— Кажись, я схожу с ума, — говорю я, рассматривая колышущиеся на ветру чёрные мантии.

— Это возможно с нашей работой, — отвечает девушка, проходя к своему столу и устраиваясь в изогнутом, цвета светлой древесины кресле на колёсиках.

Моё безумие в лёгкой стадии расценили с хладнокровием. Впрочем, психи тоже люди, так что отреагирую аналогично.

Занимаю своё место, включаю ноутбук. Пока он загружается, успеваю написать маме, что у меня всё хорошо.

— Если я сойду с ума окончательно, закончишь отчёт за меня?

— Обойдёшься, — бросает Нина грубовато, но разумно. Это да, итогом будет лишь то, что и она сляжет в психушку вместе со мной. Не оставлять же всё на Татьяну Игоревну.

Проверяю рабочую почту, сверяюсь с графиком на неделю. Пара экскурсий, один мастер-класс и свободное посещение. Сегодня ещё и открытие выставки по картинам уральского художника. Не имея лишнего времени, делимся не самыми важными новостями и проходим в выставочный зал, где осматриваем помещение и произведения искусства перед приходом посетителей. Полотна по своей натуре странные, загадочные и сложные. В те времена при обидчивой власти творцы не могли открыто вещать, поэтому создавали некие ребусы из красок, слов и холстов. А вот ответы не подавали на обратной стороне, отчего многие картины всё ещё не разгаданы и окружены тайной.

Примерно об этом я и рассказываю местному люду — тем, кто интересуется культурой, творчеством и может выбраться в музей в будний день. Все посетители делятся на две категории. Первая — постоянные. Их я знаю хорошо, и они меня тоже. Мы улыбаемся друг другу ещё на входе, узнаём в толпе, можем обсудить новости и предстоящие мероприятия. Почти как родственники или друзья, что время от времени навещают. Спасибо, что не в больничке, уже хорошо. Вторые — те, кто пришёл впервые или заглядывает редко. Не имею привычки запоминать их силуэты и имена.

После экскурсии даём людям время для размышлений о смысле картин и блужданий от одной к следующей. Стоим с Ниной у входов, наблюдая за всем со стороны. Нерасторопное движение, присущее таким местам, вдумчивый шёпот и любознательные глаза.

— Занятное искусство, — звучит сбоку высоковатый мужской голос.

Складываю руки на груди и перевожу взгляд на говорящего. Им оказывается молодой человек в не совсем подходящей одежде: белая свободная футболка со вспышками ярких красок и застывшими лицами боли в сочетании с тёмно-зелёными спортивными штанами и кроссовками. У нас, конечно, свободный вход, но люди всё же стараются выглядеть «как положено». А этот словно намеренно выбивается из общей картины.

Рыжие взъерошенные волосы, курносый нос, веснушки и горящие хаосом глаза оттенка янтаря. Он явно адресовывает фразу мне, но продолжает следить за окружением.

Повторяет мою позу, делает наигранно серьёзное выражение лица, едва сдерживая смех. Он издевается?

— На то оно и искусство, — отвечаю просто и лаконично, не обращая внимания на вызов в поведении.

— Эти картины в особенности смехотворны и странны, — продолжает весёлый голос с каплей насмешки.

— Автор таков, — не изменяю коротким ответам, присоединяясь к наблюдению за толпой. Лишь боковым зрением слежу за ним.

— Своего рода магия!

— Самая реальная и бесценная.

— А вообще колдовство существует!

Неожиданно разговор заходит в тупик. Молчу, не зная, к чему мне эти знания. Молодой человек не заканчивает на этом:

— Я и сам своего рода колдун!

— Может, в психушку позвонить? — стараюсь спасти человека, предлагая неординарную руку помощи.

— Не-а, я только оттуда, — отмахивается он.

А, ну тогда понятно. Впрочем, многие творцы тоже были не в себе, но это не помешало им стать великими. Всматриваюсь в его выражение лица, проверяю, не буйный ли он. Глаза бегают, улыбка почти до ушей, но опасности не наблюдается. Единственное, чем он может мне угрожать, так это продолжением разговора:

— И у тебя есть склонность к магии.

Сокрушённо вздыхаю, понимая, что деваться-то мне некуда.

— Ты, кстати, не хотела, чтобы я говорил тебе об этом.

«Допустим, это читалось по лицу».

— Но бабушка твоя была права: у тебя дар. Тебе стоит попробовать карты Таро.

«А?»

Ломаю брови, впиваясь в него недоверчивым и растерянным взглядом.

— Откуда ты?

— Мне рассказали чёрные тени, — отвечает он быстрее, чем я успеваю излить на него весь спектр эмоций от волнения до негодования. — Ты же их тоже видела? Они-то тебя и нашли.

Сказав это, он машет на прощание и уходит прочь. Я провожаю его ошарашенным взглядом. Остаток рабочего дня уходит на нудную рутину. В перерывах я выглядываю в окно, проверяя, там ли те мрачные силуэты. А они будто не до конца уверены, стоит ли мне показываться: то появляются, то исчезают, будто бы их и не существовало. Словно противная рябь перед глазами.

— Биполярочники, в общем, — выношу вердикт и погружаюсь в бумажную волокиту.

Из-за неё, родимой, приходится ещё задержаться после работы, чтобы успеть доделать для директора отчёт по демонтажу старой выставки и анализ проведения новой. Покинуть музей удаётся лишь под мраком ночи.

Безлюдная улица, промозглый ветер, мигающие фонари, разрушенные постройки завода напротив. И я стою на крыльце музея. Автобусы явно не ходят, а до дома пешком около часа…

В гробовой тишине и завывании ветра раздаётся звонок телефона, на экране маячит слово «Мама». Ладно, свежий воздух полезен перед сном, не в первый раз же. Заодно скрашу путь болтовнёй о пустяках. Отвечаю на звонок, тут же задавая насущные вопросы:

— Привет! Да я нормально, писала же, ты сама как? Ну и отлично. Слушай, а у нас среди родственников есть парни с веснушками, янтарными глазами и рыжими волосами, примерно моего возраста?

— Да вроде нет, а ты к чему спрашиваешь? — отвечает ласковый голос с другого конца трубки.

Гулко выдыхаю в динамик и отвечаю как есть:

— Кажись, я схожу с ума. С утра мерещатся какие-то чёрные тени, да ещё и посетители странные.

— Чёрные тени? Так ты о них частенько в детстве говорила! Помню, помню! Мол, видишь, что они повсюду, следят и следуют за тобой.

Будто ящик Пандоры: родная женщина открывает правду о моём детстве. На фоне слышно шипение масла и радио. Она, как обычно, готовит на завтра и звонит мне, чтобы скрасить домашнюю рутину. В этом мы с ней схожи, ха-х. Не зря же родственники.

— И почему ты говоришь об этом только сейчас? Ты меня водила к врачу? Может, я какая-то психованная на деле и меня опасно с людьми оставлять?

— Дак ты же ребёнком была. Я думала, что это твои детские фантазии, бурное воображение и всё такое. Но раз ты и сейчас их видишь… Слушай, а это может быть из-за ваших этих всяких картин и скульптур?

Вполне… Я даже буду рада, если это так. Куда лучше, нежели версия про колдовство и всякое такое.

Домой возвращаюсь уже за полночь. Меня встречает домашний беспорядок и покой, а мне это и нужно. Еды совсем не хочется, в отличие от сна, поэтому роняю сумку у порога и плетусь в комнату. Под покровом ночи меня поглощает хаос вещей, в основе которого панцирная кровать и два столика: туалетный и кофейный. Падаю на кровать, и та пружинит пару секунд. Пока пытаюсь заснуть, размышляю о словах мамы.

А ведь она права… Я их уже видела, причём не редко. Как в детстве, так и в более осознанном возрасте. Почему же я об этом забыла?

Ночь сменяется непроглядной чернотой. Я вновь оказываюсь в королевстве смерти. На сцену в синевато-призрачных бликах выходит пиковая дама, протягивает ко мне руки. Она шепчет о том, что её слуги рады со мной познакомиться. Открываю глаза, мгновенно просыпаясь.

Опять около пяти утра, а сна ни в одном глазу. Встаю и только сейчас понимаю, что со вчерашнего дня так и не переоделась в домашнее. Тут же исправляю это, морщась от лёгкой прохлады. Затем плетусь на кухню, зажигаю одну из конфорок, ставлю чайник.

Взглядом тону в городских просторах за окном, медленно соображая и переваривая натощак всё произошедшее вчера.

Поднимаю из сна и ноутбук. Но вместо новой серии открываю поисковик, где вбиваю запрос о картах Таро.

«Таро — это колода карт, которая используется для предсказаний. Приверженцы этой системы верят, что читать карты Таро — значит анализировать прошлое, настоящее и будущее, опираясь на изображения персонажей и символов».

В дополнение к информации пролистываю фотографии вариаций этих карт. Из цветастых картинок в душу западает чёрный мешочек.

«Что-то такое уже было, только вот где?»

Чтобы отыскать ответ, забираюсь на антресоль в прихожей. Брошенный и позабытый хлам просит о пощаде, исходя на пыль, от которой уже свербит в носу. Морщу кончик носа, обращаясь в тирана, что игнорирует просьбы и мольбы своего народа. Нахожу нужную коробку, и она единственная, кому повезёт выбраться из этого загубленного поднебесья. Спускаюсь с табурета, ставлю её на пол и открываю мир ностальгии, убирая крышку в сторону. Внутри — старые, дорогие сердцу вещи. Они давно не нужны в быту, поэтому хранятся просто на память. Если размышлять, то, по сути, каждый из нас своего рода хранитель истории и редких диковинок. В особенности своей личной истории, что в разы дороже и уязвимее прочей. А наши дома, подвалы, антресоли и чердаки — это те же музеи, только без посетителей и огласки.

Если собрать их воедино, все вещицы и истории каждого человека, то что же это получится? Экскурсия длиной в жизнь? А то и больше. И ни один Эрмитаж или Лувр не уместит в себе столько экспонатов.

Сердце пропитывается светлой грустью при взгляде на личные дневники из детства, плюшевый брелок в виде зайчика, школьный фотоальбом, скетчбук, медную баночку и чёрный мешок.

Он сразу выделяется своей мрачностью и неприветливостью. Беру его в руки, верчу в пальцах, как головоломку. Приятная на ощупь ткань — шероховатая, но не грубая. Вязочки ниток сверху мешка. Тащу за обе сразу, словно растягивая в некой улыбке. Как лепестки чёрной розы, на пол опадают карты, окружая меня цветочной поляной тлена. Все лежат рубашкой вверх, без рисунков и символов, кроме одной.

За окнами разгорается золотистый рассвет, указывая на этот бумажный лучик в низинах. Такой лёгкий и наивный среди всего прочего. Я не торопилась поднять его, любуюсь издалека филигранной надписью золотистой краски — «Шут». Чайник на газу закипел, исходя на свист, доводящий ушные перепонки до притуплённого оглушения. В этом ярком свете и высоком звуке я утопаю, как в вакууме. Задыхаюсь и медленно растворяюсь. Нарастающий крик предмета не побуждает к действиям, являя лишь признаки тревоги. В разуме прорезается ответ без заданного вопроса.

«Дурак».

Рука неспешно подняла карту с пола, картинка заиграла пёстрыми красками на солнце. Нарисованный шут заплясал в лёгком танце, приветствуя меня.

Яркий костюм, рыжие кудрявые локоны, веснушки и янтарные глаза. А ещё эта небрежная ухмылка. Он шутил, но не для нас, а о нас. Насмехался над правилами общества, высмеивал навязанные нормы.

Работая с произведениями искусства, учишься выявлять глубокий смысл во всём. Но размытые поверхностные ответы — немного другая сфера. В ней я ничего не мыслила, по характеру ненавидя недосказанность. Но сейчас я без проблем и мучений нашла ответ. Будто его насильно заложили в мой разум ещё до того, как я достала карты Таро.

Роман «Королевство дворов и дураков» Дарлянки вышел в издательстве Язык в 2026 году. Узнавайте о книге больше и обретайте издание в онлайн-книжной лавке Чтива.

Этим летом мы с Леночкой сидели на спуске к воде у Эрмитажа, где в Неву впадает Зимняя канавка. Пили вино, конечно. Рядом очень молодые люди обоих классических полов источали запах марихуаны и слушали музыку через портативную колонку — своих новых красивых исполнителей с бритыми висками. На гитарах те ребята не играли, равно как и на дарбуках, шейкерах, тамбуринах, etc.

Мы с Леночкой слушали запах марихуаны, слушали новых красивых исполнителей с бритыми висками, пили вино и смотрели, как из Зимней канавки в Неву выходят прогулочные катера. Примечательным в этих катерах было то, что публика и облик каждого из них чудесным образом соответствовали его названию.

Вот идёт катер «Верность»: там сплошь парочки и пьяницы. Вот идёт катер «Мир»: там сплошь хиппи и глобалисты. Вот идёт катер «Звезда»: там сплошь модели и монополисты. Вот идёт яхта «Москва»: трёхэтажная, музыка долбит так, что новых красивых исполнителей с бритыми висками не слышно, светомузыка долбит так, что Зимняя канавка вроде как и летняя, а лето — вроде как и зима, вибромузыка долбит так, что запах марихуаны отступает, а пассажиры этого корабля кричат, фотографируются на фоне Эрмитажа, прыгают за борт с бутылками игристых вин, а вокруг стоит белёсое облако. А вот идёт пассажирское судно «Элегия», и что с ним не так, я сразу взять в толк не могу, но что-то не так — понимаю и ахаю.

На борту его все мои бывшие.

То есть прямо все мои бывшие на борту судна «Элегия».

Девушка, лишившая меня девственности под музыку вокально-инструментального ансамбля Slipknot, —здесь, на борту судна «Элегия». Татуированная девица со штангой в левом соске и с другим пирсингом в ещё четырёх интересных местах, с которой мы чуть не захлебнулись, кончая в ночном штормовом море, —здесь, на борту судна «Элегия». Андеграундная певица, с которой мы развлекались без глубоких чувств, но с глубоким сходством музыкальных вкусов, а потом она со своей идеальной грудью уехала в Москву петь джаз, — здесь, на борту судна «Элегия». Дорогая содержанка, улизнувшая на вечерок из золотой клетки, чтобы поучаствовать в трио со мной и той, чьё имя не называют, — здесь, на борту судна «Элегия». Рандомная девочка, которую устроил ответ «Почему бы и нет» на её вопрос «Почему именно я?»,— здесь, на борту судна «Элегия»; о, и ещё одна, и ещё... Капитан судна — тоже моя бывшая, та, имя которой не называют, чтобы не обжечь себе им язык, не выбить себе им зубы и не вызвать необратимый спазм челюсти. Даже дивно гладкокожая модистка, которую я лишь только из последних сил удовлетворил пальцами, прежде чем упал замертво под действием всего выпитого с ней в тот вечер, — здесь, на борту судна «Элегия».

Мог ли я поверить, что это случайность? Что все они незнакомы между собой и не организовали «Лигу злых бывших», чтобы довести меня до инфаркта во цвете лет? Все они вели себя потрясающе естественно —мои бывшие на борту судна «Элегия». Каждая была с новым мужчиной, весьма представительным и рослым, в хорошем костюме (некоторые при галстуках). Мог ли я поверить, что все эти мужчины — не актёры, нанятые «Лигой злых бывших», чтобы я увидел, как моим бывшим хорошо без меня и насколько лучше моим бывшим без меня, как каждой в отдельности, так и всем им вместе на борту судна «Элегия», окутанном какой-то злоебучей розово-лиловой дымкой, парящей вдоль Петропавловской крепости, влекущей за собой туда, в чёрные-чёрные-чёрные воды...

Я замахал моим бывшим рукой, потом другой рукой, потом обеими руками, потом тазом, но ни одна из них, моих бывших, не посмотрела на меня. Я прокричал их имена, каждой по одному разу, все, что только вспомнил, даже имя той, которую не называют, я прокричал несколько случайных женских имён, надеясь попасть пальцем куда следует, но ни одна из них, моих бывших, не дрогнула.

Леночка, внимательно наблюдая за моими деяниями, закурила папиросу, глубоко затянулась и спросила, что это на меня нашло, а я ответствовал впопыхах: «Леночка, ты, конечно, мне не поверишь, но там все мои бывшие, абсолютно все мои бывшие, на борту судна "Элегия", это не может быть совпадением, раздобудь скорей гарпун или ещё вина...»

Я разделся и прыгнул в Неву, силясь догнать своих бывших, сам не знаю зачем, это был порыв, импульс, безумие... Однако «Элегия» изящно и неуловимо быстро скрылась в молочной полутьме белой ночи. И другие суда тоже исчезли, и берега Невы вдруг стали не видны. И я кричал, не слыша сам себя. И я бы сгинул как пить дать, пропал бы в тёмной невской пучине — если бы только не раздававшееся из портативной колонки:

«Люби меня, люби ночью и днём,
Как рычагом, сердце сгибая,
Люби меня, люби, не утопай,
Не погибай, я твоя зая...»

И если бы Леночка не забила тревогу насмерть, и если бы не ржали надо мной очень громко, как дикие лошади, эти очень молодые, олицетворяющие собой наше бушующее будущее люди обоих классических полов. Вот какова была ситуация.

Корректор: Мария Иванова

Познайте также роман-геймплей «Сегамегадрайв» Сергея Дедовича — подробности на сайте Чтива.

Серафим Петрович Шарашкин слыл на районе весьма уважаемым йогином — с 1989 года он пребывал в состоянии просветлённого ахуя. В тот достопамятный год жена ушла от него ко второму секретарю райкома, что, согласно вселенскому закону причинности, тут же повлекло цепь событий, полностью изменивших судьбу обманутого мужа: госпитализацию соперника с переломом челюсти, исключение Серафима Петровича из рядов родной партии, а затем и увольнение с должности ассистента кафедры марксизма-ленинизма. В результате, полностью разочаровавшись как в людях, так и в единственно верном учении, бывший преподаватель научного коммунизма принял решение отречься от мирской жизни и полностью посвятить себя духовной практике. С тех пор Серафим Петрович вёл жизнь праведного садху, а по-простонародному — бичевал.

Основным занятием Серафима Петровича стало участие в политико-философских диспутах, традиционно разворачивавшихся вечерами на детских площадках и в дворовых беседках между представителями различных сект и направлений деклассированной постсоветской интеллигенции. Именно эти незатухающие дискуссии в облаках сигаретного дыма, сдобренные дешёвой сивухой, с короткими перерывами на домино и нарды, Серафим Петрович считал своей истинной стихией: гневно обличать толстовство и гнобить сталинистов, рассуждать о кармических связях и ошибках построения социализма, хвалить скопцов и духоборов, поддерживать Чубайса и ругать приватизацию, просвещать в основах тантры и рассуждать о роли ницшеанства — бессистемное ветвление обсуждаемых тем лишь возбуждало ораторский пыл Серафима Петровича. Во всём Поволжье не найти было лучшего специалиста по проблемам глобального масонства, бытового мондиализма и гэбистского заговора. Но его настоящим коньком была восточная эзотерика: суфизм, астрология, аварская йога, гностицизм и чувашская алхимия, а также каббала, теософия и, конечно же (куда без неё?), тибетская ваджраяна. Свободное от скамеечной софистики время Серафим Петрович посвящал сбору стеклянных бутылок, которые сдавал в кооперативный пункт приёма стеклотары, а также предавался созерцательной медитации.

Именно за этим занятием его и нашёл Ищущий. Ищущего звали Виктор Иванович Шулер, или просто Витька. Этот бывший студент питерской мореходки однажды приехал в наш забытый буддами и бодхисаттвами всех трёх миров провинциальный городок на летние каникулы, да так и остался здесь с целью познать себя и откосить от призыва в нашу когда-то победоносную, но в этот конкретный исторический момент погрязшую в нищете и дедовщине армию.

Витька давно находился в поиске настоящего Учителя. Своим увлечением он был обязан телепрограмме «Вокруг света», в которой впервые увидел чудеса, демонстрируемые буддийскими монахами. Каждое воскресенье он с замиранием сердца ждал очередного пятнадцатиминутного отрывка «Боевых искусств Шаолиня», которыми отечественные телевизионщики осторожно кормили голодных до экзотики советских граждан на излёте восьмидесятых. В отличие от сверстников, соревновавшихся в знании стоек и стилей кун-фу, Витёк грезил о монашеских одеждах и о том, как чётки с огромными деревянными бусинами (у киношных шаолиньцев именно размер бусин использовался в качестве знака различия — у военных этой цели служили звёздочки на погонах) оттягивают его по-детски тощую шею. Он даже подумывал сделать причёску «под Шаолинь», но родители не поддержали Витькину идею, объяснив, что наследник династии ленинградских интеллигентов не должен походить на малолетнего преступника.

Как вы понимаете, столь мелкие препятствия — ничто для серьёзного Ищущего. После отчисления из мореходки несостоявшийся младший лейтенант корабельной службы написал в далёкую Бурятию — в Иволгинский дацан, намереваясь присоединиться к когорте послушников этого самого известного на пространстве от Кореи до Карелии религиозного центра. Однако в ответ вместо ожидаемого приглашения или даже отказа Витька получил короткое письмо от проректора по воспитательной работе (удивительно, но в нашей стране бюрократический аппарат одинаков во всех образовательных учреждениях — что у бурятских буддистов, что в родной Витькиной мореходке), в котором выражалось удивление желанию юного отрока ехать за тысячи километров, когда совсем рядом с ним, в бывшей Калмыцкой АССР, проживает один из самых известных российских гуру. Так Витька и узнал о существовании Серафима Петровича.

Нужно сказать, что вначале никакого впечатления Серафим Петрович на Витьку не произвёл. Да и чем обросший щетиной человек в растянутых трениках мог поразить честолюбивого буддиста-самоучку? У входа в подъезд панельной многоэтажки, укрывшись в густой утренней тени бетонного козырька, тихо беседовали два просвещённых мужа. Первый из них — седой мужчина в перемотанных грязным лейкопластырем роговых очках расслабленно лежал животом на земле, оперев голову на скамью — в змеиной позиции, известной поклонникам йоги под названием «бхуджангасана». Второй очкарик, которым, собственно, и был Серафим Петрович, расслабленно застыл рядом на спине — в позе мертвеца «шавасана». Впрочем, закрытые глаза не мешали «мертвецу» поддерживать разговор.

— Западная наука уже давно в кризисе! Никто уже и не помнит, что изначально научный поиск начинался с самого исследователя. Европейские учёные ставили над собой опыты, попутно приводившие к величайшим открытиям… Например, при работе над масонско-талмудическим трактатом о телесных удовольствиях, Исаак Ньютон постепенно охладел к плетям и столь распространённому у британских мазохистов кипящему воску. Вместо этого он придумал ронять себе на голову предметы разного веса. Вот так простейший эксперимент над собственным организмом превратил Ньютона в гения механики. Другой прославившийся естествоиспытатель, голландец Левенгук, потратил годы, придумывая способы разглядеть свой маленький стручок…

— Серафим Петрович, извините меня ради бога, но вы, я вижу, окончательно впали в обскурантизм, — повизгивающим голосом ответил собеседник. — Цивилизационный кризис — заезженный аргумент, используемый, чтобы попугать современников и подогреть интерес к собственным идеям. Вам должно быть стыдно с высоты вашего интеллекта скатываться к банальной шпенглеровщине!

— Можешь как угодно это называть, но поворот на Восток не за горами. Никакой западной цивилизации давно не осталось — деградация сплошная. Об этом ещё Андрей Белый оставил нам послание. — Серафим Петрович громко прочистил горло и продекламировал мягким баском: — «Мы, слава Богу, русские — не Европа; надо своё неевропейство высоко держать, как знамя!»

В этот момент молча прислушивавшийся к разговору Витька громко кашлянул, обращая на себя внимание собеседников.

— Добрый день. Пожалуйста, подскажите, как я могу найти Шарашкина Серафима Петровича?

Лежащий в шавасане Серафим Петрович удивлённо приподнял голову, нарушая классическую асану.

— Вы кто такой, молодой человек? И зачем я вам понадобился?

— Меня зовут Виктор, — с почтением поклонился Витька (угол поклона и серьёзное выражение лица он точно скопировал у буддийских монахов из любимой телепередачи). — Встретиться с вами мне порекомендовали в Иволгинском дацане. Я хотел попроситься к вам в ученики.

— Ах, буряты?! — улыбнулся Серафим Петрович. — Да, я встречался с тамошними ламами во время полевой экспедиции атеистического общества. Мы знатно с ними тогда подискутировали.

— Вас-то каким ветром туда занесло? — вмешался лежащий в позе змеи.

— Нас туда по разнарядке послал деканат — вести антирелигиозную пропаганду среди представителей реакционных сил. Вот только спора у нас с ними не получилось — они просто согласились со всем, что мы им говорили. Даже Дарвиновская теория не вызвала у буддистов возражений, поскольку те же тибетцы всегда признавали своё происхождение от обезьян. Представляете, мы в итоге по приезде передали проректору бумагу с подписями всех бурятских лам и послушников, что они согласны с тем, что Бога нет! Я за ту поездку даже грамоту получил.

— Серафим Петрович, я давно интересуюсь Учением и хотел попросить вас поспособствовать углублению моих знаний, — снова обратил на себя внимание Витька.

— Вы, молодой человек, зря стараетесь. Я никого ничему не учу. Пойдите-ка прочь и не мешайте уважаемым людям общаться.

Витька не ожидал такого ответа и удалился, раздумывая о том, как найти подход к несговорчивому старпёру (сам Серафим Петрович отнёс бы себя скорее к мужчинам среднего возраста, но в глазах молодёжи все, кому минуло сорок, автоматически попадали в категорию трухлявого старичья). Нужно сказать, что, несмотря на молодость, Витька был на редкость упорным — он решил взять йогина измором. Каждое утро выходящего на крыльцо Серафима Петровича встречал поклон молодого преследователя. Эта церемония неоднократно повторялась в течение дня: у дверей магазина, на остановке общественного транспорта и возле пункта приёма стеклотары. Витька верил, что сможет заставить Серафима Петровича изменить своё решение. Такой случай ему скоро представился.

Тёплым калмыцким вечером (в нашей местности таких вечеров примерно в четыре раза больше, чем холодных) на подходе к дому Серафима Петровича Витька услышал звуки потасовки. Подойдя поближе, он увидел нескольких подростков, сосредоточенно пинавших неподвижный бесформенный мешок. Чуть в стороне от беснующейся молодëжи на асфальте блеснуло стекло. Витка сразу узнал очки с синей изолентой на дужке и, прорычав «Полундра!», бросился вперёд.

Эффект неожиданности, сила Витькиных ударов и громкий крик, которым он сопровождал своё появление, возымели действие, и спустя мгновение на улице остались только двое. Витька с поклоном протянул лежащему руку и помог подняться с земли. Нацепив на стремительно распухающий нос перемотанные изолентой очки, Серафим Петрович тщательно отряхнулся от пыли, подошёл к ближайшему мусорному баку, вытряхнул в него из авоськи разбитые бутылки, а затем, слегка подволакивая ушибленную ногу, заковылял к дому. Витька молча пошёл за ним следом. Остановившись у подъезда, Серафим Петрович повернулся к Витьке.

— Ты говорил, что интересуешься Дхармой. Знаешь про энсо?

В ответ на недоуменный взгляд Серафим Петрович поднял с земли усыпанную шипами ветку степной акации и быстрым росчерком начертил на земле перед собой довольно корявый кружок.

— Смотри. Понимаешь, что это?

Вопрос был задан с таким напором, что Витёк сразу заподозрил: за ответом может последовать неожиданная реакция.

— Это просто нацарапанный на песке круг, — неуверенно промямлил Витька.

Хлёсткий удар по лицу не заставил себя ждать. Из азиатских фильмов Витёк, конечно же, знал про традиционную строгость восточных наставников — всех этих сенсеев и шифу. Но одно дело видеть, как степенный настоятель Южного Шаолиня, цитируя Будду, учит послушника бамбуковой палкой, и совсем другое — получить по физиономии импровизированным карандашом от доморощенного гуру в трениках.

— Что это?

— Символ солнца, ну, или бесконечности жизни, — прижав ладонь к вспухающей щеке, быстро проныл Витька.

Вспышки боли сопровождали каждый из его вариантов. «По ощущениям, это не акация, а кусок колючей проволоки, — подумал Витька, зажмуриваясь и вжимая голову в плечи. — Как бы старый хрыч, раззадорившись, глаз мне не выбил. Не нужно было останавливать пацанят — лучше бы они его там у подъезда подуспокоили». Вдруг захотелось послать бомжеватого гуру в его собственную просветлённую задницу и сбежать подальше. Предшествующий Витькин опыт обучения не имел ничего общего с методом, который применил встреченный им йогин.

— Шар, колесо, цикл, бублик, ноль, пустота, ни-че-го-о-о…

На последних словах Серафим Петрович внезапно остановил экзекуцию и одобрительно кивнул исцарапанному Витьке.

— Молодец! Даже про бублик понял… Здесь действительно всё просто, как… Как чёрный бублик!

Так началось обучение Витьки у Серафима Петровича. Нужно сказать, что учёба была не слишком сложной — юный последователь всё ловил на лету, доказывая Учителю, что тот не зря снизошёл до Витькиного обучения. Как правило, образовательный процесс осуществлялся во время прогулок, посвящённых сбору пустых бутылок. Для случайных прохожих их общение выглядело как наставительная беседа отца с сыном. Впрочем, вскоре Витька стал не единственным почитателем Серафима Петровича.

* * *

Как-то во время очередного пешего тура по микрорайону они стали свидетелями сцены, чрезвычайно заинтересовавшей Серафима Петровича. Огромный лысый калмык в бордовом двубортном пиджаке держал за воротник клетчатой рубашки худенького продавца, наполовину выволоченного им из окошка круглосуточного киоска, торговавшего всем на свете: жевательной резинкой, шоколадом, сигаретами, польскими фруктовыми ликёрами и женскими прокладками. Правая кисть калмыка с выставленными вперёд указательным пальцем и мизинцем в такт раздающимся словам плавно двигалась вверх-вниз перед лицом повисшего в воздухе работника торговли:

— Ты что мне предлагаешь, сука? Палёнку? Хочешь, чтобы я ослеп?

— Мы палёнкой не торгуем. У нас вся водка настоящая… — лепетал в ответ несчастный продавец, с ужасом уставившись на смуглый мизинец с массивной золотой печаткой.

— По телику же сказали, что он на этикетке подмигивать должен! Думаешь, я не знал?

— У нас остатки старой партии распродаются. С новой этикеткой ещё не привозили. Я и сам эту водку пробовал — всё нормально было. Никто у нас ещё не ослеп.

В этот момент в развернувшийся диалог неожиданно вступил тихо наблюдавший за развитием ситуации Серафим Петрович:

— Зря вы так разбушевались, молодой человек. Тут у нас многие соседи покупают и, действительно, никто пока не отравился.

— Что? Кто тут вякнул? — коричневое от загара лицо ценителя легального алкоголя оскалилось в сторону вмешавшегося йогина. Вопрос сопровождался агрессивным жестом сложенных козой пальцев.

— Между прочим, вы карана-мудру неправильно держите! — с этими словами Серафим Петрович шагнул вперёд и потянулся к выставленной руке собеседника. — Нужно вот эти пальцы направлять не вперёд, а вверх. А большой палец не должен так оттопыриваться — им нужно зажать загнутые пальцы…

Серафим Петрович говорил мягко, словно педагог, что-то объясняющий непослушному ребёнку.

— Вот теперь всё правильно.

Пока калмык с удивлением рассматривал правильно сложенную карана-мудру, вырвавшийся из его левой руки продавец, извиваясь червяком, заполз обратно в отверстие, из которого его грубо выдернули секунду назад.

— И как это работает?

— Это традиционное положение пальцев, имеющее защитное значение. Я видел, как вы жестикулируете, но нужно держать мудру правильно, иначе не получите нужного эффекта. — С этими словами Серафим Петрович подозвал затаившегося в тени киоска Витьку. — Виктор, подойди поближе и тоже посмотри, как правильно складывать пальцы.

Серафим Петрович долго рассказывал новому знакомому, представившемуся Хилым, про различные положения пальцев, используемые в буддийских мудрах. Так Серафим Петрович завоевал расположение недавно переехавшего в их район авторитетного бизнесмена Бадмы Хиляева. Вскоре после этой встречи Хилый заслужил в криминальной среде новую кличку — Глухой, поскольку, пропуская мимо ушей слова оппонентов, при так называемой блатной распальцовке применял очень сложную жестикуляцию (спасибо науке Серафима Петровича!), напоминающую язык глухонемых.

Впрочем, с Хилым у Витьки была связана ещё одна история. Серафим Петрович был недоволен прогрессом в медитации, который демонстрировал его ученик. Уже год Витька часами просиживал напротив стены, уперев взгляд в побелку, но не мог порадовать Серафима Петровича глубиной познания своей внутренней сущности или, как говорил этот уважаемый йогин, «продолжал цепко держаться за своё "я"».

— Виктор, вижу, нам нужно попробовать другой подход. Сходите-ка, пожалуйста, в гости к Бадме Павловичу и попросите его поделиться Хокусаем. Он по моему совету купил в прошлом году альбом его иллюстраций для занятий медитацией. Скажите ему, что это моя просьба.

— Серафим Петрович, это точно нужно? — недовольным голосом спросил Витька, немного ревновавший Учителя к Хилому.

— Кацусика Хокусай был сильным практиком японской школы Нитирэн-сю. Его творчество — хорошие пособия для начинающих практиков. Почему бы тебе их не попробовать для достижения сатори?

— Я о другом. Зачем вообще иметь дело с этим Хилым? Он же просто бандит!

— Ах, вот ты о чём, — улыбнулся Серафим Петрович. — Буддисту нельзя так оценивать людей. Запомни, если по-настоящему внимательно присмотреться к самому закоренелому преступнику, то и в нём можно разглядеть тридцать два признака Будды.

Так Витька и оказался перед железной дверью, ведущей в жилище Хилого. Когда Витька нажал на кнопку дверного звонка, он ничего не услышал — вообще ничего. В то время подобные бронированные двери были в новинку, поскольку большинство населения довольствовалось типовыми пустотелыми изделиями из фанеры, которые не просто не скрывали, но даже, казалось, усиливали любой звук, доносившийся из квартиры. Именно поэтому их обшивали слоями ваты и дерматина — это позволяло хоть как-то бороться с доставляющими неудобство законами физики. Подумав, что звонок не работает, Витька начал стучать в дверь кулаком, а потом и ногой — в этот момент в беззвучно открывшуюся щель высунулся чёрный ствол обреза.

— Я тебе так по гробу постучу! — хрипло произнёс голос Хилого-Глухого. — Ты кто такой?

— Добрый день, я от Серафима Петровича.

— Один? — Дверь распахнулась, и Витька увидел перед собой стоящего в семейных трусах Хилого.

— Да. У меня к вам дело. Серафим Петрович попросил поделиться иллюстрацией Хокусая. Вы ему говорили, что купили какой-то альбом.

— Заходи. Дверь сам захлопни.

Положив обрез на плечо, Хилый развернулся и, шлёпая босыми ногами, пошёл внутрь. Стараясь не отстать, Витька разулся и поспешил вслед за его удаляющейся спиной в бледно-синих узорах татуировок.

Нужно сказать, что Витька впервые оказался в жилище «нового калмыка», как тогда называли выбившихся в люди предпринимателей. Кроме обычных предметов быта, которыми были заполнена любая среднестатистическая постсоветская квартира, холостяцкую берлогу Хилого украшали элементы роскоши в виде коричневого кожаного дивана, японской видеодвойки и заполненного бутылками с разноцветными этикетками журнального столика с гнутыми ножками в виде львиных лап.

Усадив Витьку на диван (потная после подъёма по лестнице спина тут же противно прилипла к холодной обивке), Хилый распахнул дверцы мебельной стенки, растянувшейся вдоль стены напротив. Витька понял, что видит перед собой домашний алтарь Хилого — в нише стояла крупная статуя тибетского йогина Падмасамбхавы со стоящими перед ней чашечками с водой. Никаких иных изображений или статуй рядом не было.

— Почему Падмасамбхава? — поинтересовался Витька.

— Узнал? — довольным голосом ответил Хилый. — Во-первых, это мой тёзка, а во-вторых, взгляни на его правую руку. Самый уважаемый и распальцованный гуру!

Витька с удивлением посмотрел на правую руку позолоченной статуи и увидел пальцы, сложенные в уже известную ему карана-мудру. В это время Хилый вытянул из-за статуи большой альбом и, перелистнув несколько страниц, вынул одно из изображений. Он с сожалением взглянул на него, вздохнул, затем, быстро свернув в свиток и обернув лежавшей неподалёку газетой, протянул Витьке получившийся рулончик.

— Держи. Дома развернёшь. Только верни потом — любимую картинку отдаю. Только из уважения к твоему Учителю…

Когда через несколько дней Серафим Петрович задал Витьке вопрос о том, как продвигается медитация, Витька как-то странно покраснел и опустил глаза.

— Нормально продвигается, Серафим Петрович.

— Это хорошо. Не все могут сразу понять стиль Хокусая. Он называл его «укиё-э», что в переводе означает «картины ускользающего мира». Рисуя их, Хокусай пытался отразить бренность всего, что нас окружает. На какую гравюру медитируешь?

Тут Витька покраснел ещё больше и потянулся к рюкзаку. Через секунду он передал Серафиму Петровичу картонную папку с полученной от Хилого иллюстрацией.

— Да уж… — смущённо произнёс Серафим Петрович, разглядывая изображение. — Не ожидал, что он тебе это отдаст. Думал, будет что-то более распространённое и популярное: один из видов Фудзи, например, или «Большая волна в Канагаве».

— Вы же сами сказали, что Хокусай — великий буддийский практик. Когда я сказал Хилому, что пришёл от вас, он мне выдал любимую гравюру. Я ещё обещал вернуть ему её, когда закончу практиковать.

— Всё верно, но «Сон жены рыбака»? Расскажи мне про свои ощущения.

— Ну как… — нехотя начал Витька, чувствуя, как его рот непроизвольно наполняется слюной. — Смотрю, визуализирую себя в виде персонажа Хокусая…

— Имеешь в виду жену рыбака?

— Нет, вообще-то осьминога… — если прежде Витька думал, что не может покраснеть ещё больше, то теперь оказалось, что он ошибался. — Ну, того, который побольше…

— Ясно, — грустным голосом констатировал Серафим Петрович. — Лучше не надо нам с тобой экспериментировать. Верни эту гравюру…

* * *

За годы, проведённые рядом с Серафимом Петровичем, Витька сильно продвинулся в изучении основ. Серафим Петрович оказался настоящим источником мудрости: он мог часами рассказывать ученику о тайном смысле мантр, раскрывать истинное значение сутр и пересказывать сотни древнеиндийских джатак. При этом Серафим Петрович не принадлежал ни к одной из школ современного буддизма — он скромно называл себя «буддийским экуменистом», делая акцент на единстве всей восточной атеистической традиции: «Я бесконечно уважаю ваджраяну, но мне сложно практиковать тантрическую визуализацию кровожадного многорукого Махакалы, если у меня дома хранится его японское изображение. Там он известен как Дайкокутэн — пузатый и весёлый покровитель кухни и семейного очага. Так не проще ли забыть обо всех этих мелких различиях и сконцентрироваться на основах Дхармы?»

Чем больше Витька узнавал Серафима Петровича, тем более глубокое уважение он испытывал к своему наставнику.

В числе прочего Серафим Петрович учил Витьку видеть буддийские истоки обычных вещей, на которые не слишком просвещённые соотечественники не обращают особого внимания: от названной в честь всё того же Махакалы (вот только не чёрного, конечно же, а его революционно-красного проявления) столицы Дагестанской АССР до не раз перерождавшихся в России великих Учителей прошлого.

— Тибетцы называют их «ринпоче», или «драгоценность». Такие йогины навсегда остаются с людьми, перемещаясь из одного физического тела в другое. Бывают ситуации, когда перерождающихся Учителей не могут найти, и они проживают очередную жизнь среди обывателей, не подозревая о своём предназначении.

— И часто такое бывает?

— Достаточно. Территорий, где монахи ищут родившихся ринпоче, не так уж много, и, исходя из статистики, они время от времени должны появляться там, где их никто не обнаружит. Скорее всего, у нас таким был Лев Николаевич Толстой, и совершенно точно Корней Иванович Чуковский.

— Чуковский? Это который «Муху-Цокотуху» написал?

— Всё верно, — кивнул Серафим Петрович. — В этой сказке им описан жизненный путь мухи как живого существа: мимолётные удовольствия и наслаждения (неожиданное богатство, употребление чая с крендельками и вареньем, почитание со стороны других насекомых), затем столкновение со страданиями в лице паука и, наконец, появление света истины в виде фонарика в руке избавителя-комарика.

— То есть это он так буддийскую притчу для детей изложил? — с недоверием в голосе спросил Витька.

— Вот именно! И таким было всё его творчество: сказка «Мойдодыр» — об очищении кармы, в «Чудо-дереве» он пересказывает древнеиндийский миф про дерево желаний Калпаврикша. При этом Корней Иванович мог и сам не понимать, о чём именно рассказывает его подсознание. В общественном сознании он так и остался великим детским писателем.

— Серафим Петрович, а вы знаете, перерождением какого именно духовного Учителя был Чуковский?

— К сожалению, нет. Это тема отдельного исследования, проводить которое у меня нет ни времени, ни сил.

— Но хотя бы его любимое произведение у вас есть?

— Да, это «Телефон», но я хотел бы, чтобы ты сам разобрался и завтра рассказал, почему оно мне нравится.

Всю ночь Витька сидел с книжкой стихов Чуковского, пытаясь уяснить смысл того, что имел в виду столп советской детской литературы.

— Ну что, Виктор? Удалось разобраться?

— Да, Серафим Петрович. Кажется, я понял смысл.

— И что же ты можешь рассказать?

— История о беспокоящих телефонных звонках показывает, как происходит отвлечение от основного — постоянные обращения страждущих мешают герою следовать парамите усердия. Но герой всё равно отвечает на их запросы — здесь речь уже о парамитах даяния и терпения. Газели и карусели символизируют Учение, поскольку именно газели были слушателями первой проповеди Будды. А вытягивание бегемота из болота — аллегория спасения ученика от привязанностей сансары. Это история о вас, Учитель.

— Спасибо, Виктор. Я рад, что ты смог во всём разобраться.

Некоторое время Серафим Петрович сидел беззвучно и с закрытыми глазами, словно бы забыв о присутствии Витьки. Казалось, что неподвижен не только сам Серафим Петрович, но и его мысли. Молчал и Витька, спокойно наблюдая за Учителем — он уже был свидетелем пророческих видений Серафима Петровича.

— Я увидел его. — Открыл глаза Серафим Петрович.

— Кого?

— Демона, об укрощении которого буддийским гуру рассказывал нам Чуковский. Я видел Бармалея.

— Серафим Петрович, история о встрече преисполненного состраданием Учителя с несущим смерть и ужас чудовищем повторяется в буддийской мифологии постоянно. У тибетцев таких сюжетов десятки — меняются лишь имена покорителей демонов и превращённых ими в гневных защитников Учения — дхармапал. Почему вы считаете, что видели именно Бармалея?

— Это был Бармалей. Его имя должно читаться как «парама» и «лайа», что с санскрита переводится как «абсолютное уничтожение». Предсказанное Чуковским перерождение в нашей стране очень опасно — это и было главным предупреждением Корнея Ивановича. Если на его пути не встретится бхагаван такого же уровня как Айболит, то нас всех ждёт огромная опасность. Надеюсь, у нас ещё достаточно времени, чтобы продвинуться в практике Дхармы — именно нам нужно будет его остановить.

— Но как его узнать?

— Внимательнее читай «Бармалея», у Чуковского всё написано.

Серафим Петрович медленно продекламировал:

«"Как я рад, как я
рад, Что поеду в Ленинг
рад!" Пляшет, пляшет Бармалей,
Бармалей! "Буду, буду я добр
ей, да, добрей! Напеку я для д
етей, для детей Пирогов и кренделей, кренделей!"»

— Он переродился в Ленинграде, но его всю жизнь будет тянуть в родную Африку, а заниматься он будет тем, что будет кормить детей. Я думаю, что мы все узнаем Бармалея, когда он осознает свою силу и начнёт сеять смерть…

* * *

Техника шла без остановки. Нагретый июньским солнцем асфальт трассы М-4 «Дон» таял под огромными колёсами, приближая ощетинившиеся стволами и антеннами зелёные коробочки всё ближе к столице. Вдруг двигавшийся во главе под чёрным флагом бронеавтомобиль «Тигр» начал резко снижать скорость. Посреди полосы движения возникло неожиданное препятствие — бородатого старика в перемотанных изолентой очках поддерживал под руку мужчина средних лет с крупными деревянными бусами на шее. Бородатый поднял вверх морщинистую руку, чтобы обратить на себя внимание высунувшегося из люка военного.

— Почему остановились? Немедленно продолжить движение! — прошуршала ожившая рация.

— Первый, тут какие-то двое на дороге. Бомжеватого вида. Под колёса бросаются, — ответил командир головной машины. — Спрашивают какого-то Бармалея. Говорят, что ему нужно остановиться.

— У кого такой позывной?

— Нет у нас таких.

— К чёрту их тогда. Своих пришибленных достаточно…

Очередь из крупнокалиберного пулемёта разорвала сумасшедшего старика и его незадачливого спутника на кровавые ошмётки. Аккуратно объехав тёмные кучки в расплывающихся вокруг них лужицах, пыльные бронемашины начали с рёвом набирать скорость — до Москвы оставалось ещё 800 километров.

Редактор: Глеб Кашеваров

Корректор: Ксения Шунькина

Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.

В школу я пришёл работать с улицы — в прямом смысле слова — с ночного проспекта, где охранял проституток вместе с Юлианом-корейцем.

Во время разборок в августе мне раскроили губу. В сущности, я сам виноват. Не нужно было напрашиваться на кулачный бой с тремя залётными бандитами из другого города. Троица вышла из «Центральной» гостиницы и направилась к двум знакомым девочкам, которые платили нам за охрану. Дело в том, что сначала девчонки согласились поехать с гостями куда-то на квартиру, но потом разглядели их татуировки и поняли, что от этих можно ожидать всего, и поспешили отказаться. А мы с корейцем вмешались и стали говорить, что девочки эти наши и что мы никуда их не отпустим. Слово за слово. Один из гостей предложил мне выяснить отношения в тени лип в сквере, я согласился, но за ним тут же направились друзья, а кореец остался с проститутками на освещённом проспекте. Короче говоря, я очнулся на земле. Футболка была залита кровью, а надо мной болталось лицо одной из девчонок. Она поливала меня водой из бутылки. Деньги нам заплатили, но губа была разорвана в клочья. Я приехал домой, обработал кремом, потом влил в себя спирт и посадил губу на прищепку, чтобы срасталась. В конце концов образовалась бороздка, которая мешала мне бриться. Носить щетину я не любил, поэтому на бритом лице шрам выглядел немного уродливо.

В таком виде я пришёл проситься на работу в школу.

В то время проспект взяли под свою охрану патрули из полиции — мои коллеги в прошлом. Денег я успел заработать, нужно было немного переждать уличные катаклизмы где-нибудь в тихом месте. А так как я работал в школах тренером и физруком, то и пришёл в сороковой лицей с предложением занять появившуюся ставку.

А директору нужен был учитель рисования. Она заглянула в мою трудовую, увидела запись о службе в МВД, предложила несколько часов физкультуры и рисования. Одно время я подрабатывал художником в кинотеатре. Вероятно, чем-то я ей приглянулся: у неё два сына погибли во время спецопераций в Чечне, она не стала задавать мне лишних вопросов. Оформила по трудовой книжке, и я легко влился в новый коллектив.

На переменках пил чай в учительской. Коллектив большой, в основном женский. Наслаждался контрастом между тем, что было год назад в моей жизни, и тем, что сейчас. Упивался не только ароматным чаем, но и интеллигентной обстановкой, царившей в школе. Совсем другой мир.

Костюмов не носил. Джинсовая куртка, серый свитер под горлышко — и вот вам новый учитель. Ученики меня обожали: во-первых, я просто играл с ними в школьный предмет под названием «Изобразительное искусство», а во-вторых, никогда и никому не ставил плохих оценок. В моём представлении рисование — это проявление свободы человека, его таланта, а если ребёнок от природы имеет определённый дар и рисует в соответствии с этим даром, то кем же я буду, если поставлю маленькому творцу двойку или тройку? Кем я буду? Великим инквизитором? Нет, это не по мне. Только при условии свободного творчества может родиться художник.

Тему урока обычно придумывал во время пешей прогулки от дома до работы, а это ни много ни мало — пять километров. Чаще всего просил учеников проиллюстрировать текст, который читал или передавал по памяти. Иногда сам сочинял истории для того, чтобы стимулировать творчество. Школа была элитная. Вскоре обо мне заговорили. Сам того не ведая, я оказался «яркой личностью» на блёклом педагогическом небосводе.

Физкультуру вёл в старших классах. Бегал, прыгал, отжимался вместе с учениками, организовал секцию бокса, тренировал мальчишек и сам поддерживал форму.

О том, что директор взяла меня не только и не столько чтобы заполнить ставку, я узнал позже.

В тот период я не был женат официально. Были случайные связи — призраки прошлого, но я постепенно отдалялся от них. Лишь плохо зарубцевавшийся шрам над губой и память тела не давали окончательно забыть ночной проспект. Нельзя служить двум господам, разрывать себя больно.

Мне нравилось быть хорошим учителем и — чёрт возьми! — даже и новатором в методике преподавания изобразительного искусства. Никогда о себе не знаешь того, что могут придумать люди. Школа, повторюсь, элитная. Родители детей, которых я учил рисованию, были не последними людьми в городе.

Во время «окон» я выходил на школьный дворик, крутился на турнике, отжимался на брусьях, а если погода плохая, то читал в школьной библиотеке. Достоевского. «Преступление и наказание». Много разговаривал о литературе с библиотекарями. Потом Ольга, старший библиотекарь, шепнула мне, что группа девчонок из выпускного класса неожиданно стала посещать библиотеку и читать Достоевского. Шутила: «Благодаря Андрею Ивановичу резко повысилась читаемость в школе».

Как-то раз после звонка на урок на лестнице в толпе меня специально толкнула старшеклассница — весёлая крепкая рыжая девица с накрашенными губами. Я подумал сначала, что это какая-то новая учительница или практикантка. Однако выяснилось, что это ученица одиннадцатого класса. Девушка зрелая физически, может быть, в ущерб эмоциональной части. Толкнула специально, чтобы обратить на себя внимание.

Потом я заметил её в библиотеке как раз за чтением Достоевского, а зимой она с подругами учудила пойти по заснеженному городу вслед за мной через заброшенный парк. Был вечер, время опасное. Я остановился, подождал компанию. Попросил девчонок вернуться, потому что в парке темно.

— А мы просто гуляем, — рассмеялась та, что толкнула меня локтем в школе.

— Девчонки, — сказал я, — вернитесь в свой район. Здесь по вечерам шпаны много.

— Ну так вы ж идёте! А нам что!

— Я поеду на трамвае.

— А вы где живёте? В Балтийском? Или на Шпандине?

— В Балтийском. Вы что, не слышали, что творится в этом парке по вечерам? Вижу по глазам, что слышали. Газеты читаете, телевизор смотрите. Пойдёмте, я провожу вас до остановки, сам поеду на трамвае.

Похоже, что их это удовлетворило. Или, скорее, напугало. Я был доволен. Однако с весёлой девицей потом говорил отдельно. Щекотливая ситуация, должен сказать. Нужно провести беседу так, чтобы не обидеть и одновременно чётко провести границу «учитель — ученик». Не помню, что именно я ей плёл про нравственность и высшую миссию педагога, но, кажется, сработало: Валентина стала публично отворачиваться от меня и фыркать, будто у нас с ней что-то было, но я романтические запросы не удовлетворил. Наверное, натрепала что-нибудь своим подружкам, а потом сама же выкручивалась. В общем, разные мы, и педагогика ни при чём. Как можно знать, что происходит в голове у девушки-подростка, которая пытается неуклюже выражать свои чувства к мужчине старше на десять лет? Вероятно, окончательно оскорбило её то, что напоследок я посоветовал перечитать Достоевского. С Фёдором Михайловичем хорошо: им можно отпугнуть человека. Отпугнуть или приблизить.

Среди учителей выделялась Анжела Игоревна: прямая спина, заплаканные глаза-щёлочки, строгие костюмы, которые ей очень шли, плавность в движениях, какая-то даже отстранённость от происходящего в школе. Блондинка. Улыбка на тонких губах, как бы всегда извиняющаяся. Женщина симпатичная, но чем-то подавленная. Заметно с первого взгляда.

Она не вступала в разговоры ни о чём и этим сразу обращала на себя внимание. Однажды одарила меня ослепительной улыбкой и тут же уронила взгляд в пол. Улыбки хватило, чтобы я начал искать повод познакомиться с ней поближе.

Повод быстро нашёлся: я, директор школы, два физрука и Анжела Игоревна вошли в судейскую коллегию чемпионата школы по отжиманию на перекладине. Анжела была мастером спорта по академической гребле в родном Ташкенте. Поэтому директор — тоже учительница истории — пригласила её в состав жюри. После конкурса я вызвался Анжелу проводить.

Утром выдали аванс, поэтому я ощущал себя калифом на час. Строго говоря, за одну ночь на проспекте я зарабатывал в шесть раз больше, чем учителем за месяц. Но разве можно оценивать всё деньгами?

На проспекте был уютный погребок недалеко от гостиницы. Обычно там по вечерам собирались местные клофелинщицы. Многих из них я знал в лицо. Девочки казались загулявшими школьницами, но у каждой был свой охранник и артистический подход к наивным гостям города.

Чтобы не испытывать неудобных минут, я заказал коньяк и закуску. Анжела быстро пьянела, но мне это нравилось. Мне вообще нравятся выпившие учителя: из них изливается достоевщина, спрятанная за профессиональным фасадом. Открывается человек униженный и оскорблённый.

Аванс кончился на повторном заказе. Потом мы вышли прогуляться. Анжела нежно обвила мою руку и стала плакать по мужу, который оставил её и ушёл к другой — какой-то «шлюхе из следствия». Это был плач по утраченным иллюзиям.

— Как он мог? Я с него пылинки сдувала. Молилась. Как мог? Он следователь. К ним в отдел перевелась молодая татарочка, симпатичная и в постели всё умеет. А я не умею. Понимаешь, Андрей, не умею! — Анжела смеялась и плакала одновременно. — А ты похож на моего брата. Такой же. В истории вечно попадает. Ты же попадаешь в истории? Я вижу-у-у! По лицу вижу-у-у! И что я не умею из того, что умеет она? Скажи мне, братец. Я что, некрасивая?

— Красивая.

— Вот видишь. Красивая. А ему надо ещё что-то.

— А где твой брат?

— В тюрьме сидит за наркотики.

— А муж — следователь?

— Да. Познакомились с ним в спортивной школе. Он тоже греблей занимался. Переехали из Ташкента сюда. Когда русских зажимать стали. Повтори мне, что я красивая.

— Конечно, красивая.

— Обманываешь? — началось кокетство. — Скажи честно, я пойму. Наша добрая директриса попросила тебя за мной поухаживать?

— Анжела, я ничего не делаю по указке. Ты мне понравилась.

— Ещё раз скажи, что я красивая.

— Красивая.

Я притянул её к себе и поцеловал.

— Ну хорошо… — прошептала Анжела и тут же: — У, как он мог? Как?

И зарыдала.

* * *

Весной Анжела впервые осталась у меня на ночь.

Потом я несколько раз оставался у неё потому, что она жила рядом со школой.

В её комнате стоял ящик с конфискованной водкой — подарок от мужа. Водка была хорошая, крепкая. Депрессия Анжелы ещё крепче.

Когда мы сближались, в её голове срабатывал какой-то сигнальный колокол. Она подпрыгивала на постели и начинала снова плакать по мужу. А потом просила рассказать ей о том, что она не умеет делать — из того, что делает «та молодая сучка». Что я мог ей ответить? Чувствовалось, что внутри у неё миллион запретов. Она не могла раскрепоститься настолько, чтобы забыться на время нежности. В сущности, мне было всё равно, как она себя ощущала. Главное — в минуты наивысшего экстаза она впивалась в мою спину пальцами, как хищная кошка. Шрамы украшали теперь не только моё лицо. Анжела была спортсменка, это чувствовалось по глубине проникающих в кожу ногтей.

Однако депрессия не уходила. Как-то я сказал ей банальность:

— Анжела, ты просто похорони свои старые отношения, сделай красивую могилку, усыпь розами, венками и забудь.

Через неделю социальный педагог Марина Александровна отвешивала мне в школе комплименты — разумеется, с глазу на глаз.

— А ты молодец, Андрей. Мы с директором уже боялись, что Анжела Игоревна рассудок потеряет. Полгода всё плакала и пила. Работу забросила. Сына к матери отправила в Ташкент. Боялись мы за неё. А тут появился новый учитель. Решили тебя… как бы сказать мягче… свести с Анжелой. Ты молодец! Анжела теперь светится и всё твои слова повторяет: «Сделай красивую могилку и забудь».

— Она что, всё тебе рассказывает? — удивился я.

— Как психологу. Почти всё, — смутилась Марина. — В общем, постель мы как бы… обходим стороной. Но иногда… она сама проговаривается. Будто бы у вас всё так замечательно. Она закрывает глаза и думает, что ты её муж. Странная у нас немного Анжела. Хорошая и странная.

Было ощущение, что социальный педагог с удовольствием пустилась бы со мной в смакование интимных деталей, но я поспешил перевести разговор в другое русло. Выяснилось, что Марина живёт со мной по соседству. И что муж у неё отравился спиртом в Киеве год назад, и что Марина ищет себе соратника и психолога, чтобы создать молодёжное движение юных лидеров. Достоевского Марина терпеть не может, но обожает французских экзистенциалистов и труды Карлоса Кастанеды. И вообще, она очень раскована не в пример некоторым педагогам, к сексу относится авантюрно, а пить предпочитает сухое вино. В общем, мне ничего не оставалось делать, как наговорить ей кучу комплиментов.

* * *

Во время майских каникул я ушёл в глубокий запой. А когда пьёшь, внутри просыпается чертёнок. И тогда меня тянет на приключения. Права Анжела: я человек исторический, всё время попадаю в какие-нибудь истории. Если бы я был настоящим учителем, тогда алкоголь открыл бы во мне существо униженное и оскорблённое, и неизвестно, чем бы это всё обернулось. А так — бесёнок потащил меня на ночной проспект.

Корейца там уже не было, он бесследно исчез. Власть сменилась. Теперь проспект патрулировали люди в полицейской форме. Выглядели все довольными: и те, кто предоставляет услуги, и те, кто эти услуги сторожит. Клиенты тоже радовались. С полицейскими проще разговаривать, потому что общение ведётся на одном языке.

Бывший смотрящий за проститутками Шаман предупредил, что мне лучше поскорее убраться отсюда: в управлении ему показывали мою фотографию в милицейской форме, шесть на шесть, из архива и спрашивали, могу ли я быть причастным к убийству какого-то янтарного королька. Когда я работал оперативником, обслуживал янтарную зону. Многих агентов засыпало в шурфах, кого-то постреляли.

— Чушь собачья, — отмахнулся я. — Весь год работал школьным учителем.

— Ты? Учителем?

— Да. Я.

— Ну-ну, — усмехнулся Шаман. — Учитель. Ты это оставь для органов дознания.

— Работы, стало быть, нет? — спросил я.

— Запретить не могу. За год тут многое поменялось. Иди на поклон к своим бывшим коллегам.

— Не хочу.

* * *

Учебный год я довёл до конца. Не хотел подводить директора. С Анжелой продолжал встречаться, но без былой прыти.

Как-то раз увидел по телевизору бегущую строку. Среди прочего высветилась вакансия гравёра в цех по изготовлению памятников. Работа денежная. И в нравственном отношении пригляднее ночного проспекта. Берёшь скарпель и режешь буквы на памятниках.

«Помню. Люблю. Скорблю».

В новую работу вошёл хорошо: силы много, рука твёрдая. Выпивать умел. Раз или два на новом месте меня навестила Анжела. Болтала какую-то чепуху, веселилась, рассказала, что к ней вернулся муж. Лицо моё было всё в белой мраморной пыли, руки не переставая долбили буквы, я вспомнил с улыбкой, как советовал ей красиво похоронить отношения. И улыбнулся. Хотя бы так чем-то помог бедной Анжеле в депрессии.

А в июне ко мне в цех пришла психолог Марина. Странная женщина, интересная. Вдова. Говорит только по делу. Лицо худенькое, глаза решительные. Марина спросила, закончились ли у меня отношения с Анжелой. Сунула мне записку, в которой признавалась в сердечных чувствах. Как-то по старинке, по Достоевскому. Чёрт возьми, подумал я, ничего не понимаю в женской психологии. Ни-че-го!

Одни отношения хоронишь, другие тут же рождаются. Круговорот любви в природе. Прямо как у Карлоса.

Редактор: Александра Яковлева
Корректор: Мария Иванова

Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.

— Пришли, — сказал я, кивая в сторону живого знака препинания, — военкомат где-то рядом.

Когда мы проходили мимо пьяного, он поднял голову и попытался что-то проговорить. Это был молодой человек, даже моложе нас, девятнадцатилетних. Его пепельно-серые губы шевелились, а сверкающие влажным светом глаза ничего не видели. Мне даже показалось, что он слеп от рождения.

— Ну орёл! — в Колькином голосе смешались поровну презрение и восхищение. — Это же надо столько выпить.

— А, — со знанием дела махнул я рукой, — тут вопрос не в количестве, а в тренировке.

Витька промолчал. Он одинаково дурно относился и к спиртному, и к пьющим.
Впереди послышался звон гитарных струн.

— Были бы нормальные предки, — усмехнулся Колька, — отдали бы меня на курс гитары, а не пианино.

— Дурак ты, — возразил я скорее по привычке, чем не соглашаясь с ним, — этим стонам ты и без музыкальной школы научишься.

Пахло сапожным кремом. Из глубины здания, перекрывая гул сотен голосов, доносился командирский рёв, густо сдобренный матом.

— Вот мы и дома, — Витька вздохнул и оглянулся на тяжёлую дверь, захлопнувшуюся позади нас.

— Не пори чуши — ни ты, ни я ничего подобного от своих предков не слышали, — я отодвинул какого-то паренька и увидел за стеклом с надписью «дежурный» симпатичную девушку.

— Вы нас вызывали? — я протянул ей все три повестки.

Девушка подняла взгляд от стола, на котором что-то писала, не спеша окинула нас взором и чему-то удивилась. Потом просмотрела повестки и улыбнулась:

— Паспорта не забыли?

У неё были удивительно тонкие пальцы с розовыми ноготками, не покрытыми лаком.

— Знал бы, — проговорил я, понижая голос, — привёз бы вам французский лак.

— Мне это без надобности, — непролитой смешинкой прозвенел её голос.

— И действительно, вы и без косметики прелестны.

Она протянула нам документы и, гася улыбку, кивнула в сторону коридора:

— Вам в четвёртый кабинет.

Крик, мат, перегар — этот бесконечный и тягостный день, казалось, не кончится никогда. Я не выдержал только раз, когда, непонятно за что, меня стал ругать какой-то медик в ослепительно-белом халате.

— По какому праву вы на меня орёте? — спросил я.

Он мгновенно покрылся красными пятнами.

— Ах ты, щенок, да я тебя...

Медсестра, сидевшая справа, поднесла к его лицу какую-то розовую картонку. Он коротко глянул в неё и опустил глаза. С секунду в кабинете царила тишина, потом врач кивнул, разрешая мне уйти:

— Пригласи следующего.

Солнце едва цеплялось за горные вершины, когда нас в очередной раз собрали во дворе военкомата.

— Завтра в шесть утра построение. Вы уже призывники. Кто не придёт — тот дезертир, а за это уголовная ответственность.

— У нас первый автобус только в семь, — Колька толкнул меня локтем.

Я не успел задать вопрос, как кто-то из строя крикнул:

— А спать?!

— Где мы будем спать? Нам ещё до дома добираться... Автобусы уже не ходят... — зачастили со всех сторон.

— Молчать! — заорал майор. — Меня это не касается. Разойдись!

Колька выругался. Я пожал плечами. Витька вздохнул:

— Может, на автовокзале?..

Толпа через огромные кованые ворота вытекала из двора.

— Пошли, как пришли: через дверь, — я потянул приятелей в здание, — может, тут есть какой-нибудь кинотеатр, пойдём на последний сеанс и чуток поспим. Спросим ту девушку.

Теперь в дежурке сидел капитан. Он был в полевой форме с портупеей через плечо. В поисках поддержки я оглянулся на приятелей. Колька пожал плечами. Витька улыбнулся, и я понял, что сегодня мы вообще не будем спать. На ступенях военкомата лёгкий ветерок шелестел клочками бумаги и похрустывал шелухой подсолнечных семечек. Вдоль забора стояло несколько скамеек, но они все были заняты.

— Пойдём поищем, где можно поесть, — предложил Витька.

Сзади заскрипела дверь, мы оглянулись. Это была она, та девушка из дежурки. Голубоватое платье, белые туфельки, серая сумочка. У неё были лучистые глаза и ямочки на щеках. Она улыбнулась и легко сбежала по ступеням. Приятели дружно посмотрели на меня. Я вздохнул:

— Извините, пожалуйста, мы тут в недоумении: в какой стороне находится ваш кинотеатр?

Незнакомка весело рассмеялась.

— У нас нет кинотеатра. В клубе кино крутят только по воскресеньям. Один сеанс утром, другой вечером. Так что вам придётся ещё пару дней подождать.

Я снова вздохнул и развёл руками. Только сейчас я увидел на её пальце обручальное кольцо и смешался.

— Вам, наверное, спать негде. — Девушка на секунду задумалась, потом оглянулась на компанию, шумевшую на ближайшей скамейке. — Я дам вам адрес одной старушки. Сейчас направо, третья улочка с левой стороны, спуститесь к самой реке. Там маленький деревянный домик с резным крыльцом. Увидите — другого такого нет. На нём номер три. Ворошилова три. Баба Матрёна. Заплатите ей по рублю. Если не возьмёт, оставьте на тумбочке. Она добрая. Она вам не откажет. Ну дай вам Бог!

Последняя фраза так ошеломила нас, что я пришёл в себя, только когда девушка отошла от нас шага на четыре. Но и тогда я не решился догнать её и прокричал вслед:

— Спасибо вам, прелестная незнакомка!

Девушка приостановилась, оглянулась и улыбнулась. Улыбнулась не одному мне: что-то лучистое, горячее, доброе окутало сразу нас троих. Так способна мать-невеста — если можно соединить эти два понятия — одним взглядом согреть, обласкать и поддержать своё любимое дитя.

Она ушла, а мы все стояли, оглушённые или облучённые её взглядом. Потом сквозь этот туманный, обездвиживающий свет пробился пьяный вскрик кого-то из мальчишек с ближайшей скамейки.

Я прикрыл глаза и, не оглядываясь, пошёл в сторону. Не туда, куда указала нам девушка, а вслед за ней. Рядом со мной шли мои приятели. Пустынная, немощёная, почти сельская улица, застроенная кое-где кирпичными и каменными двухэтажками, давила нас чем-то незнакомым, чужим, но странно домашним. Мы, трое горожан, привыкли к строгости асфальтированных пространств. Здесь всё было непохожим, но, как мне казалось, родным. Незнакомка из военкомата исчезла.

— Странно, — негромко сказал Колька, — тут так тихо и пустынно, словно мы не в населённом пункте.

— Это ты оглох от криков этих стукнутых военкоматских крыс, — усмехнулся Витька, но и в его голосе было что-то мне незнакомо-потаённое.

— Ладно, — вздохнул я, — привыкнем. В армии главное — самим не оскотиниться.

Наш короткий разговор разорвал паутину, сотканную девичьим взглядом. Мы остановились и огляделись. Улица была по-прежнему безлюдна и тиха. Только редкие липы что-то шелестели на своём языке. Надо было решать, куда идти дальше.

— Смотрите, — кивнул Витька, — столовая.

Только сейчас я увидел на противоположной стороне улицы небольшую вывеску над двумя цементными ступенями.

— Поедим и пойдём нашу старушку искать, — предложил я. — Раз тут нет кинотеатра, то и развлечения не поднимаются выше бутылки водки, а пить что-то не хочется.

Пахло наваристым борщом. Такой могла сварить только Витькина мать. Как говорила моя мама: «Настоящий украинский борщ».

Это был не зал, а большая, чисто прибранная комната. В ней стояло всего шесть столиков. Занят был только один. У окна, о чём-то негромко разговаривая, ели двое мужчин. Больше всего меня поразила обстановка столовой. На окнах красовались горшки с цветами. В центре каждого столика возвышалась вазочка с полевыми ромашками. Стены украшали не картины или лозунги, а вышивки и вязание. Но самым удивительным для меня были столики, покрытые скатертями. «Почему не клеёнками, — подумал я, — может быть, мы попали в ресторан?!»

С левой стороны комната была отгорожена стойкой, за которой стояла широкая плита. Около неё пожилая женщина что-то жарила на большой сковороде. Ещё одна работница сидела за кассовым аппаратом. Возле него возвышалась небольшая стопка алюминиевых подносов.

— У меня только трёшка, — прошептал Витька.

В моём кармане было не больше. Я поискал глазами меню и, не найдя его, шагнул ближе к стойке. Я перегнулся через неё и увидел девушку, стоявшую у выходящего в бездну неба окна. Лучи заходящего солнца тёплым золотом очерчивали летящую, как мне показалось, фигуру. Белая блузка, пронизанная светом, не скрывала высокую грудь и покатые плечи. Длинную шею, подчёркнутую крупными красными бусами, венчала голова, клонившаяся назад от тяжёлой смоляной косы. На тёмно-синей юбке белело громадное пятно. Рядом шумно вздохнул Колька, и я захотел, чтобы она обернулась к нам.

— Только в этом медвежьем углу могли чудо — работы Страдивари — прислонить к мешку с мукой, — мне не надо было выдумывать слов или наполнять их звучанием. Я был действительно восхищён и поражён тонким совершенством линий, соткавшим её фигуру.

Она стремительно повернулась. Чёрные глазищи полыхнули обидой, затем удивлением и чем-то трепетным. Моё дыхание перехватило. В следующее мгновенье я моргнул, и девушка исчезла.

— Дурак! — довольно громко сказал Колька. — Вечно ты со своими шуточками.

Я оглянулся. Женщина за кассовым аппаратом внимательно и с каким-то интересом смотрела на меня. В её взгляде было что-то пронизывающее, словно она желала рассмотреть меня изнутри. От стеснения я не нашёл слов: лишь беспомощно разводил руками и пытался что-то промычать.

— Здравствуйте, — звучный голос за моей спиной едва не заставил меня подпрыгнуть.

Это была она, только что исчезнувшая и вновь появившаяся девушка. Не знаю, ответил ли я ей. Она смотрела на меня, и мне показалось, что я исчез, растворился в её глазах, в их бездонной океанской глубине.

— Сейчас я покормлю вас, — кажется, проговорила девушка.

Дальше всё происходило как в тумане. На поднос, появившийся передо мной, тонкая девичья рука выставляла одну за другой тарелки с едой. У кассы я увидел другие руки — полноватые с широкими ногтями. Потом услышал голос кассирши, которая тихо спросила:

— Это твои друзья?

Наверное, я кивнул.

— Я вам тут домашних пирожков с капусткой и яйцами положила, откушайте на здоровье.

Тёплая рука слегка коснулась моего запястья:

— Сынок, ты еду-то возьми.

— Ты куда направился? — Витька с озабоченным лицом стоял передо мной. — Мы заняли вот этот столик. Да что с тобой?!

Я сел. Машинально взял ложку, зачерпнул что-то из тарелки и вскрикнул. Жар опалил язык.

— Господи!

Я увидел, как кассирша вскочила со стула и кинулась куда-то вглубь кухни. Девушки за стойкой не было. Женщина почти бегом вернулась назад со стаканом воды в руке. Она стремительно подлетела к нашему столику и протянула его мне:

— Да разве можно ж так-то, не глядя?! У нас всё с пылу с жару, как дома. Обжёгся, сынок?

Я глотнул ледяной воды и только тогда смог прийти в себя.

— Спасибо, всё нормально. Спасибо вам.

Она снова внимательно глянула мне в глаза и, вздохнув, опустила свои:

— Кушайте, сыночки, на здоровье, кушайте.

Мужчин у окна уже не было. Кассирша убрала их столик и унесла посуду. Витька хвалил пирожки. Колька тыкал меня пальцем в бок и над чем-то посмеивался. Когда мы закончили с едой, женщина снова подошла к нам:

— Хотите ещё?

Я, взглянув в сторону пустой стойки, отрицательно покачал головой.

— Тогда прощевайте, мы тут уже закрываемся...

— Спасибо.

У самой двери я оглянулся. Неслышно появившаяся девушка стояла рядом с кассиршей. Они обе смотрели нам вслед. Тонкие девичьи пальцы теребили кончик лежавшей на груди косы, а глаза... Она смотрела на меня и словно чего-то ждала, спрашивала, просила. Её полуоткрытый рот, казалось, сейчас исказится гримасой боли и слёзы поползут по щекам. Что-то полыхающим жаром растекалось по моей груди. Мне вдруг захотелось шагнуть назад, обнять её, прижаться к её груди. Это было так незнакомо и так влекуще, что я едва сдержался и вышел вслед за приятелями. Сзади щёлкнул закрываемый замок.

— Нет, ты слышь, — Колька тронул меня за плечо, — она взяла с нас по сорок копеек.

Витька усмехнулся:

— Во даёт бабка, таких цен нет. А с тебя она вообще ничего не взяла. Ты так засмотрелся на эту девчонку, что чуть поднос себе на ноги не уронил. Нет, слышь, тут что-то не то. Может, родственница какая?

Я, не отвечая, развернулся и пошёл в сторону военкомата. За спиной заговорил Колька:

— Ну чё ты к нему пристал? Хорошо покормили, денег почти не взяли — радуйся, а ты бухтишь.

Домик, о котором говорила девушка из военкомата, действительно стоял на берегу крохотной речушки. Её воды едва покрывали камни и не журчали, и не плескались, а странно шелестели.

Баба Матрёна была по-старчески суха, но передвигалась довольно бодро. Меня привлекли её глаза и руки. Кисти, увитые толстыми венами, были обтянуты тонкой, кажущейся прозрачной кожей. Она была так тонка, что казалась прозрачной. Глаза... В первое мгновение мне почудилось, что в них нет зрачков. Два огромных озера, освещённых откуда-то изнутри. И свет этот растекался по лбу и чуть-чуть захватывал переносицу. Что было ниже, я так и не увидел. Это было странно, но стоило взглянуть на лицо этой старушки, как ничего, кроме глаз и этого света, я не мог рассмотреть.

— Вам-то зачем эта армия? — Её вопрос удивил нас. — Вам на роду написано учиться. Да и родители, когда узнают, не одобрят. Зря вы таким макаром бежать из дома надумали.

Я от удивления чуть не открыл рот: она только что на наш стук открыла свою калитку, и мы не произнесли ни слова.

— Девушка, — я на секунду замер, раздумывая, как охарактеризовать незнакомку из военкомата, — нас...

Она чуть шевельнула рукой:

— Оленька, внучка моя, это она так ухаживает за мной. Как увидит что-то занимательное, так ко мне шлёт. Входите, дам вам приют. Вижу, сыты, а чаю через часик согрею, попьёте с баранками.

Мы ошеломлённо молчали.

— Входите, милости прошу.

Она провела нас через неширокий двор. Ступени крыльца, которое мы пару минут назад рассматривали через забор, не скрипели. Сенцы были так малы, что мы почти прижались друг к другу, ожидая, пока хозяйка откроет дверь в дом. Дальше шла небольшая комната, начисто лишённая убранства. Из мебели тут были только тумбочка да потемневшая от времени табуретка. В правом углу висела икона, около которой теплилась лампадка. Такую комнату я видел только в кино. Витька открыл рот — наверное, хотел, как и я, поинтересоваться иконой. Я дёрнул его за рукав, и он не произнёс ни слова. Бабка перекрестилась и повернулась к нам:

— Вот тут и будете спать. Сейчас принесу вам что постелить и чем укрыться.

Колька шагнул вслед:

— Можно я помогу вам?

Она не улыбнулась, повернулась и не ответила.

Мы с Витькой переглянулись, а Колька замер в середине комнаты. Хозяйка почти сразу вернулась. Над её головой возвышалась горка подушек и два одеяла.

— Красное постелите на половик, а другим укроетесь, — её голос был ровным, — всё остальное — во дворе. Там домик, увидите. Чай будем пить в летней кухне. Она там, — бабка махнула рукой в сторону двери, через которую мы вошли, — под навесом.

Хозяйка, не оглядываясь, скрылась за ситцевой занавеской, висевшей над дверным проёмом, ведущим вглубь дома. Мы сложили наши рюкзаки в ближайший угол.

— Пойдём, — предложил Витька, — посидим на берегу. Всё равно одной табуретки на всех не хватит.

От воды тянуло прохладой. Теперь я различал тихое журчанье речушки. Мы сели на камни и молча уставились на воду. Едва различимые завитки облаков уже потемнели и только редкие лучи опустившегося солнца местами ещё подсвечивали их. Что-то незнакомое давило мне грудь и тянуло в сторону. Приятели молчали, и я поднялся.

— Не знаю... — Слова с трудом протискивались сквозь губы. Теперь в груди поднимался жар. — Не могу объяснить... Мне надо идти.

Они недоуменно переглянулись.

— Оставайтесь здесь, я к чаю вернусь.

Я пошёл по узкой улочке, туда, куда меня тянуло сердце. Вокруг было по-прежнему пустынно. В окнах большинства домов горел свет, но странно — из-за занавесок не доносилось ни звука. Уличного освещения почти не было. Лишь в некоторых углах одинокие деревянные столбы стояли в жёлтых отблесках света. Вывеска столовой не горела.

Едва дыша, я поднялся по ступеням и потянул на себя дверь. Она легко поддалась. Откуда-то из глубины комнаты в мою сторону тянулась желтоватая призрачная дорожка. Я шагнул на неё, и она ожила. Что-то нестерпимо жгучее охватило мои плечи и сладостной болью потекло по телу. Губы заполыхали. Я вдруг почувствовал запах сирени. Сердце раскололось на тысячи осколков, и каждый из них я чувствовал всем своим телом.

— Золотенький мой, — серебряный колокольчик зазвенел в моих ушах, — счастье-то, счастье... Как увидела тебя, так сердце сразу и обмерло, чуть в обморок не упала...

Огонь от прикосновения губ ползучим ожогом покрывал мои лицо и шею. Иногда мне удавалось ответить. Нежная кожа, тепло дыхания, ледяная мочка крохотного уха — они были рядом и их не было. То жар, то холод... И руки!.. Нет, это были не руки, а мечущиеся языки пламени. Я тщетно пытался достать, поймать, укротить их.

— Меня никто никогда не целовал, — лихорадочно захлёбывалась звуками темнота. — Господи! Ведь не грех же это?!

Мольба, страх, неистовость и жажда. Невиданная, неутолимая жажда чего-то звонкого, сладкого до горечи или горького до сладости. Что было в её шёпоте или крике?! Что?

— Нет! — резкий вскрик незнакомки разбросал мои руки, поплывшие по её бьющемуся, как живая рыба, телу.

— Нет, нельзя! Я детей хочу. Нельзя в грехе. Нет! Вот нацелуюсь на всю жизнь, и всё. Меня ведь никто и никогда не целовал. Мужняя, а нецелованная. Только в кино и видела.

Она была рядом и где-то далеко. Я ловил её губы, а они ловили мои. Короткие мгновения встречи били меня, как током. Её летящие ладони крохотными мазками огня покрыли мои щёки, уши, брови, волосы, но ни одна пуговица рубашки даже не была задета.

— Отцы наши воевали вместе, вот и решили всё за нас, когда нас-то и в помине не было. Год уже живём, а... — Гудение пламени в её голосе чуть ослабло. — Господи, ведь не грех же это! — метнулось до самого неба. — Свекровь меня понимает. Это она сегодня тут, за кассой, пирожками тебя кормила. Это она меня остаться надоумила. Нацелуюсь на всю жизнь, и всё, — теперь это было как заклятье, как обет.

Неожиданно темнота отшвырнула меня к самой стене.

— А что, взял бы меня в жёны?! — Словно весенняя капель простучала за окном.

— Да, — из самой глубины сердца выдохнул я.

— А где живёшь?

— Недалеко, километров триста, в военном городке.

— Офицерский сын?

— Да.

— А в армию-то что?

— Сам хочу.

— Мальчишка, — теперь в её голосе мне послышались отзвуки фуг Баха.

Темнота снова сгустилась и обогрела мои губы:

— Господи, сласть-то какая...

Меня начало лихорадить. Во всём теле клокотал горный ручей, жаждущий вырваться из своего каменистого ложа.

— Нет! — Как плетью хлестанул меня её вскрик. — Нельзя.

Теперь меня жёг влажный лёд. Казалось, её губы начали таять. Крыльями ночной птицы по моим щекам пролетели прохладные ладони:

— А теперь уходи! Всё, нет у меня больше сил.

В её голосе не было усталости. Он сочился невиданным напряжением неба, напоённого до самых краев грозой. Ещё чуть-чуть — и полыхнёт от горизонта. Я протянул руки и поймал пустоту.

— Нет, — ответил я, стараясь ни единой интонацией не тронуть этой мощи, не дать ей пролиться раньше времени ледяными струями.

— Да. — Теперь в её устах чуть грохотали камни стремнины. — Солнце может обжечь до смерти, а тебе, мальчишечка, ещё жить и жить.

Теперь она говорила обо мне и в её голосе я слышал свою мать.

Нежная ладошка накрыла мои губы:

— Уходи. Я буду помнить тебя до самой смерти. Ты у меня в душе, как яркое солнышко. Теперь я нацеловалась на всю оставшуюся жизнь. Уходи.

Что-то произошло, и я не понял, как очутился за дверью. Где-то надо мной поскрипывал колпак лампы, раскачиваемый ночным ветром. Холодная пустота заполняла грудь. Я спустился со ступеней и, словно ведомый кем-то невидимым, медленно побрёл в сторону.

Я пришёл в себя на скамейке под навесом. Напротив меня сидела баба Матрёна, а между нами горела тонкая свеча.

— Выпей, — каким-то незнакомо глубоким голосом проговорила старушка, — полегчает. Я уж думала — утонешь... Выпей, ослабони душу-то.

— От чего, — чуть не закричал я, — от любви?!

Она, не отвечая, ткнула мне в руки наполненный до краёв гранёный стакан. Я поднёс его ко рту и понял, что это водка только тогда, когда на зубах захрустела луковица.

— У тебя ещё будет любовь, — совсем тихо проговорила хозяйка, — а это, — она зашевелила пальцами, словно перебирая чётки, — Бог отметил тебя. Чистый ты, таких сейчас мало. Вот он тебя и отметил, и ангела, защиту, значит, тебе послал. Будет тяжко, вспомнишь... А сейчас иди спать.

Неожиданно я вспомнил, что даже не спросил, как её зовут.

— А и не надо, — проговорила старуха.

Моё сердце скакнуло в груди. Я точно знал, что не произнёс вслух ни слова.

— Так оно даже лучше.

Я поднял лицо и посмотрел в глаза бабы Матрёны. Из них лился свет. Он не смешивался с суетящимся золотом свечи, и мне вдруг показалось, что в военкомате, в столовой и сейчас передо мной одна и та же женщина.

Редактор: Алина Кушнир
Корректор: Ксения Шунькина

Больше прозы Бориса Майнаева — в сборнике «Дочь греха».