russiandino

Два закона должен уяснить себе каждый: времени нет, а есть вечность. И сердце неспособно долго сопротивляться уму.

Есть в тебе вера или нет её, хочешь прожить с радостью в душе на фоне всеобщего безумия — вдолби в себя эти правила. Если нет времени — значит, некуда спешить. В спешке всякая мысль скрадывается, в покое — расцветает. В спешке не замечаешь образов, потому что всё летит мимо тебя. А мимо — все мы знаем, что такое мимо. Главное — не унывай.

Только притворившись безумцем, можно оставаться в здравом уме в огромном сумасшедшем доме.

— Раздевайся. И трусы снимай, — говорит санитарка приёмного покоя. — Я тебя смотреть буду.

— Зачем меня смотреть? Я и без того весь на виду.

Санитарка молодая, весёлая, опытная. Улыбается в усики, которые покрывают верхнюю губу. Глаза чёрные, с искрой. Движения быстрые. Уверенные. В белом халате она красивая. Важно, как человек одет. Очень важно. Форма, влияющая на содержание.

— Ну точно по адресу заехал! — смеётся она. — Мне до твоей души дела нет. Душой заниматься на отделении будут. Врачи. А у меня инструкция. Прежде чем оформить, я должна осмотреть тело. А вдруг у тебя инфекция? Тиф какой-нибудь или сифилис? Понял? Ты думаешь, мне приятно всех осматривать? Инструкция.

— Угу, — киваю я и медленно снимаю с себя одежду. И слегка краснею.

— Что «угу»? Думаешь, нравится?

— Нет, что ты. Я об инструкции. Знаю, что это. Очень хорошо знаю.

— Ладно, не обижайся.

Ванная комната — три на три. Белый кафель цветёт чернотой и зеленью. Ванна ржавая, у сливного отверстия сидит тёмный жук. Не обращает на нас внимания. Умывается, наверное. Усики раскинул — хорошо ему здесь. В стене пробоина с решёткой, как в казематах. Наверное, раньше в этих подвалах был острог. Застенки уж больно прочные. И жук такой старый и наглый — точно из поколения тех жуков, что были тут до сотворения мира.

— Разделся? Теперь в ванну шагом марш!

— Я мылся, — пытаюсь протестовать. — Меня ж только из казармы привезли. И жук здесь.

— Ты что, жука боишься?

— Боюсь. Боюсь его испугать. Шагну в ванну, а он испугается.

— Не испугается. Он всякого навидался. Мне тебя удобнее осматривать будет. Залезь и плавно повернись во все стороны. Руки раскрой, покажи подмышки. — Голос её певучий и ласковый. — Не стесняйся. Так-так-так. Повернись спиной. Теперь обратно. Так-так-так. Мошонку подними. Одевайся. Кожа чистая. Руки только все в шрамах. Наркотики? Кололся в руки?

— Нет. Кислыми щами в пятку.

— Артист, — смеётся девушка, и от её смеха и абсурда происходящего мне становится спокойно и хорошо. Когда находишься внутри абсурда, нельзя протестовать: будет больно. Так же, как биться головой в закрытую дверь. А вот когда голова не чувствует удара при столкновении, абсурд внутренний сопрягается с абсурдом внешним, и тогда легко. Мне стало легко от собственных шуток, жука в ванне и девушки в метре от меня. В иных обстоятельствах мне бы, возможно, стало «больно» — стыдно то есть. Я захотел бы выпрыгнуть из своей кожи и убежать — а это, ей-богу, больно. В сумасшедшем доме стыд — нелепость.

Теперь между нами образовалась особенная связь — она меня рассмотрела под микроскопом инструкции. И смеётся. А я верчусь перед ней, как барашек на вертеле. Психологи, наверное, знают, в чём тут фишка. Она меня видела со всех сторон в мельчайших деталях. Я смог узреть только её весёлые глаза и губы с пушком. Мне остаётся мысленно дорисовать то, что ушло за кадр. В жизни много недоделок. В этом особая прелесть странных минут.

— Надевай больничное. Твои вещи на склад пойдут. Ты не шути, когда тебя психолог расспрашивать будет. Вопросы глупые задавать начнёт. Типа, чем луна от денег отличается? Или дерево от полена. Отвечай серьёзно. А то поставит тебе слабоумие. Тебе это надо?

— Не знаю, — отвечаю я, облачаясь в выцветшую вельветовую пижаму. — Трусы свои оставить можно?

— Можно. Только ну-ка, проверю резинку. Не сунул ли туда что-нибудь запрещённое?

— Угу, бутылку водки и две гранаты. А ещё предмет интимного назначения.

— Артист! — хохочет санитарка. — Ладно, трусам твоим верю. Одевайся. Пойдём со мной на первое отделение.

— Спасибо, — неожиданно вырывается у меня. — За трусы спасибо.

— Спасибо? Хм… Странный. И зачем к нам? На первое отделение сумасшедших привозят. Спасибо сказал… зачем-то. За трусы. Странный какой-то.

Я улавливаю, что девушка краснеет.

Значит, не всё так просто, как кажется.

Пока санитарка сопровождает меня на первое отделение, мы знакомимся. Любопытно. В приёмном покое такого добра, как моя персона, хватает. Я не о предметности. Я о минутах. Интересно, что бы я испытывал на её месте? Инструкция. Теплоту в районе солнечного сплетения? Или брезгливость? Точно не брезгливость. Работа изменяет существо времени, наполняет минуты эмоциональным напряжением. Чем сложнее человек, тем тоньше переживания. Жалость вплеталась бы в каждое подобное мгновение. А жалость — это минное поле для любых страстей. Вспыхнуть, взорваться можно в секунду.

Тишина. Только сверчки где-то поскрипывают.

Долго идём по коридорам внутреннего лабиринта. Из приёмного покоя через потайную дверь. Потом какая-то арка, снова переход, как в московском метро, только без людей, и, наконец, предбанник. Звонок в дверь. Появляется медсестра — крепкая, круглолицая, с перманентной улыбкой, как будто где-то в районе ушей зацепили кожу прищепками. Глаза узкие, губы надутые. Либо красавица, либо чудовище. Одно из двух, в полутьме не различить. Лицо грубое — в атмосфере абсурда такое можно принять за лицо душевнобольного, или будто оно из-под скальпеля пластического хирурга. Предпочитаю последнее. А там станет ясно.

— Кого привела, Светка? — Глазки становятся узенькими, как лезвия бритвы.

— Вроде армейский. Новичок. Наркотики под вопросом.

— Зовут как?

— Андрей Соловьёв.

— Ну, пойдём, Андрей, в наши пенаты. Дурно станет — постучи ко мне в сестринскую. Успокоительное дам.

Света передаёт сначала папку с историей болезни — французский бутерброд — обложка насквозь просвечивается. Потом из рук в руки — меня, такого же худого, как история болезни. Худого и лысого. Вельветовая пижама болтается на мне, как колокол. Я, стало быть, язычок музыкального инструмента. Забавно всё. Могу подавать невидимые сигналы миру.

Девушка, рассмотревшая меня под микроскопом инструкций, растворилась.

И вот я внутри новой жизни — странной, немного страшной, таинственной. Медсестра показывает койку в палате, уходит. Сосед слева что-то бормочет и выгибается на спине, справа бородатый человек раскачивается маятником. Дверей нет. В коридоре шумно. На меня никто не обращает внимания. Вечер. Фиолетовая лампа под потолком окрашивает безумие в акварельные тона.

Расправляю койку — на матрасе жук. Чувствует себя старожилом. Может быть, он выполняет функцию тайного наблюдателя и слушателя? Вот было бы классно общаться через него с внешним миром. «Веду трансляцию из сумасшедшего дома. Меня исследовала молодая девушка по имени Света, заглянула под мошонку, спросила, не прячу ли я там ядерное оружие. Ха-ха-ха! Конечно, прячу. Все мы маленькие ядерные станции. Не знаем только ключа активации. Может быть, ключ в мошонке? В этом что-то есть. Приём! Приём!»

Чувствую, что за моей спиной кто-то стоит. Резко поворачиваюсь. Лысый жилистый темнокожий человек с татуировкой на лбу в виде трёх шестёрок. Рисунки на теле повсюду. В глаза бросается узкая лобная доля. Скорее всего, он тут главный. Потому что без пижамы, в спортивных штанах и майке без рукавов. Лицо бурое, как у покойника. Белки глаз жёлтые. Зубы через один гнилые.

— Ты кто? — спрашивает носитель знака антихриста.

— Человек, — выдыхаю я не без страха.

Очевидно, мой ответ его удовлетворяет.

— Не на судебке?

— На комиссии из военно-окружной.

— Колёса есть? Сигареты? Хавчик?

— Ничего нет, кроме пижамы и желания свалить отсюда поскорее.

— Ладно. Вопросы будут — ко мне. Кликнешь Витьку Тамбовского. Это я.

После всех потрясений сегодняшнего дня хочется спать. Но знаю, что спать не буду. Потому что выдернули меня из привычного распорядка: из ежедневных пайков опиумного раствора, из радости предвкушаемого расставания с училищем. Потому как рапорт об увольнении давно написан. Но просто так «уходить» меня не хотели. Выдернули, чтобы отравить мою жизнь. Чтобы узнал, что есть места хуже казарменной неволи. Однако я спокоен: мир катится в пропасть. Остановить поезд всеобщего безумия невозможно. Хочу выпрыгнуть из состава на ходу и погулять на свободе, вдоволь надышаться. Нетрудно пережить двадцать один день в аду, зная, что времени нет, а есть вечность. Понимая, что сердце не может долго противиться уму. К приказам хочется добавить химии. Стучу в медсестринскую, получаю обещанные пилюли. В ярком свете ламп старшая медсестра кажется красавицей. Вероятно, от природы такая — с полными губами и глазами раскосыми. Никакой пластики.

Пилюли пошли хорошо, плавно — не заметил, как погрузился в сон.

И какое мне дело до жука на матрасе? Главное — отрешиться от соседа, который выгибается всё сильнее, и от этого тревожно. Койка лязгает, а я тихо уплываю в мир сновидений.

Санитарка приёмного покоя молодец. Предупредила о вопросах, которые задаст психолог. Иначе я потерялся бы. В сумасшедшем доме теряться нельзя: можно нарваться на диагноз, который станет сопровождать пожизненно.

Утром санитар ведёт меня теми же потайными ходами в кабинет психолога. Слева двери приёмного покоя.

За столом сидит женщина лет сорока в белом халате. Красивые очки, тонкая шея, стрижка под мальчика, голос грубоватый, прокуренный. Нравятся мне такие психологи. Есть в них что-то помимо инструкций.

— Почему наркотики? Третий курс училища. Через два года выпуск. Моря. Романтика. Почему?

— Наркотики? Понятия не имею. Никогда не употреблял и не буду. Они же мозги выедают и печень. Вы разве не знаете? А я не хочу стать инвалидом в двадцать лет. Следы от уколов витаминами. Качались в спортивном зале с курсантами.

Психолог не может сдержать улыбку, глядя на мой худосочный вид.

— Понятно. Врать умеешь. Теперь речь о тебе. О будущем твоём. Ответишь на некоторые вопросы теста?

Приятно, что психолог легко перешла на «ты».

— Готов.

— На ответ даётся две-три секунды. Отвечаем чётко, уверенно, односложно. Встречных вопросов не задаём. Понятно?

— Да.

— Чем дерево отличается от полена?

— Живая-неживая природа.

— Чем луна — от сапога прапорщика?

— Ничем. Оба сверкают.

— Чем трактор отличается от лошади?

— Живая-неживая природа.

— Чем мужчина отличается от женщины?

— Мужчина глупее и рожать не может.

— Что такое красота?

— Свойство материи.

— Что такое безобразие?

— Свойство красоты.

— Столица Африки?

— Африка — континент.

— Столица Бразилии?

— Буэнос-Айрес.

— Кем ты хочешь стать в будущем?

— Человеком.

Психолог взяла со стола картинку с какими-то кляксами и попросила сказать, что я вижу.

— Женщина с распущенными волосами. Две женщины. Мужчина. Женщина в лодке. Женщина на лошади. Ёжик. Ёжик. Большой ёжик. Обнажённая женщина.

— Достаточно. Сейчас на отделение. Нарушений психики я не нахожу. Но двадцать один день провести у нас придётся. Родители знают, где ты находишься?

— Они думают, что я в казарме.

— Можешь написать им письмо и рассказать то, что посчитаешь нужным. Письмо я отправлю сама. Обещаю. Жалобы на обстановку есть?

— Только на жука в постели.

— Какого жука?

— Большого, чёрного, наглого.

— Это не жук. У нас тараканы. А наглые они, потому что находятся под действием препаратов, с помощью которых их пытались вывести.

— Как пациенты?

Психолог отрывается от бумаг и смотрит на меня пристально. И снова улыбается.

— А ты шутник. Это хорошо.

Время течёт бесконечно, но я об этом уже знаю. На календарь не смотрю. Атмосфера сумасшедшего дома могла бы заморозить меня, превратить в ископаемое, похожее на жука, если бы не мысли. Единственная защита от хаоса и безумия — мысли. О чём я только не думал, забираясь после отбоя под грязное одеяло из верблюжьей шерсти. О ком не мечтал, просыпаясь рано утром от лязга кровати соседа, который, кажется, источал бешеную энергию из резких изгибов тела. Он не спал, не ел, не ходил в туалет, не говорил — только вырабатывал энергию. И теплоту, конечно. Всё-таки энергия движения. От него шёл резкий, словно звериный, запах. Не знаю, что у соседа в голове: представляет себя вечным двигателем или маленькой электростанцией? Почему бы не подключать больных к динамо-машинам, чтобы вырабатывать электрический ток?

Я защищаюсь мыслями. Они незаметны, но как эффективны! Без мыслей я впал бы в хандру. Тело болит. Отрываешься от наркотиков — тело начинает выздоравливать через ломку. Выздоровление начинается с грубых вещей, и первое — это удовлетворение запросов тела. Думаю о Светлане, которую несколько раз мельком видел на отделении. Не просто думал, а предавался мечтам. Девушка улыбалась. Как-то раз принесла пачку сигарет и чай. Это раскрашивало мои мысли.

Тяжелее ночами.

— Ну что, курсантик, плохо тебе? — подходит ночью старшая медсестра и садится на край кровати. — Ты скажи мне — я принесу снотворное.

И улыбается ласково и фальшиво. Пахнет от неё медикаментами и женщиной. Она видит, что я не могу уснуть.

— Мне хорошо, — говорю я через силу и улыбаюсь в ответ. Потому что знаю: если попрошу снотворное, то это будет означать косвенное признание ломки и штамп в военном билете при выписке: «Наркомания опийного ряда».

Нетрудно догадаться, что на отделении наблюдают за всеми, тем более за первичными больными. Койку мою вынесли из палаты в коридор. Больница переполнена.

— Ну, если что, скажи, — снова ласково улыбается медсестра и поглаживает меня по руке, истыканной иглами.

— Мне хорошо, — упрямо твержу я. — Колол витамины. Никаких наркотиков не было. И ломки нет.

Ночью и в нормальном состоянии заснуть невозможно. Лежащие на полу больные занимаются самоудовлетворением, стоит треск и шёпот. Верблюжьи одеяла то и дело колыхаются на полу волнами, как на море. Санитары смотрят на всё это снисходительно. Спят они у выхода в виде двойных дверей.

Туалет просматривается через откидное окошко, поэтому покурить или попробовать выбросить «конёк» через решётку на волю, чтобы кто-то из знакомых привязал шприц, рискованно.

Я терплю.

Днём спать не получается. Пациенты ходят цепью по узкому коридору взад-вперёд и тайком едят чай всухомятку. Заводить знакомство с кем-то из них рискованно. Медсестра тут же узнала бы, что мне нужно. А мне нужен чистый военный билет.

* * *

Первую неделю я кое-как перетерпел. Притворился здоровым. Хотя и холодный пот градом, и общая слабость, и зрачки величиной с океан.

И снова — ночное искушение: ласковая медсестра, поглаживающая руку.

— Ну, если тебе, курсантик, плохо, пойдём в процедурную. Я тебе вместо таблеток укол сделаю. Поспишь немного.

— Мне хорошо.

Наверное, в фиолетовом свете я выгляжу ожившим мертвецом в морге.

Днём умер какой-то старик-шизофреник, и я прошусь помочь вынести его в пакете на улицу. Хоть какое-то дело, свежий воздух, вольная жизнь. Пусть и на пять — десять минут.

Медсестра строго поджимает губки.

— Тебе нельзя. Ты находишься на экспертизе. Вот если бы мы с тобой сели и поговорили… И ты рассказал правду, тогда…

Я отворачиваюсь и вливаюсь в живую сумасшедшую цепь. В конце концов, силы можно израсходовать на пустое движение. Скоро я должен заснуть естественным образом.

* * *

Однажды ночью ко мне подослали шпиона, который предложил сильный препарат «ф-л». Молодой паренёк в татуировках не должен был вызвать недоверие. Тем более предложил за деньги. Несколько сотенных купюр я успел припрятать в резинке трусов, когда просил санитарку приёмного покоя оставить на себе хоть нижнее бельё.

Договорились совершить сделку ночью.

И вот я держу в запотевших ладонях три сотни, ожидая торговца. И он пришёл. Сердце возликовало. Кажется, я смогу продержаться и выйти без статьи.

Во время обмена денег на «колёса» неожиданно появляется медсестра. Шпион тут же удирает. Медсестра просит меня пройти с ней в процедурный кабинет. Я иду за ней, как барашек на заклание. Успел закинуть два колеса. Меня повело сразу. Глаза начинают слипаться. Остальные колёса я выбросил в темноту.

В процедурной холодно и пахнет карболкой.

— Ну что, начнём нашу беседу? Итак, сегодня ночью ты приобрёл у пациента М. упаковку снотворного. Так или не так?

Меня ведёт, как пьяного.

— Что? — спрашиваю я, зевая. — Спать хочу.

— Ты должен рассказать мне всё как было. Потом расписаться. И спать. Да?

— Нет, — отвечаю я, чувствуя опьяняющую силу колёс. — Я не наркоман. И наркоманом никогда не был. В училище мы кололи себе витамины для мускулов.

Она не выдержала:

— Иди. А то рухнешь, атлет, прямо тут, в процедурной.

* * *

Перед выпиской меня снова ведут к психологу. Кабинет находится в недрах больницы, рядом с приёмным покоем. По лабиринтам меня ведёт санитар Вася, которому я заказал сигареты.

В крохотном помещении сидит женщина в тёмных очках и что-то пишет. Василий усадил меня на стул, сам удалился. Женщина долго пишет, очень долго. Меня словно нет. Да мне на это было наплевать. Ради развлечения я внимательно разглядываю психолога. Во-первых, это другая — не та, что допрашивала меня об отличии луны от армейских ботинок. Во-вторых, она сидит за столом в коротком халате, а под столом круглятся аппетитные ноги в тёмных чулках, и туфельки слегка сняты — для удобства, вероятно. Над её головой с короткой стрижкой витает нимб от подсветки зарешёченного окна.

Я не люблю долго сидеть без дела. Прикрыл глаза и стал считать розовых слонов. Если после сотого слона она будет продолжать писанину, я спрошу, зачем я тут нахожусь. На восьмом десятке слонов женщина задаёт мне почти тот же вопрос, что и первая:

— Как вы думаете, зачем вас сюда привезли?

— Старшине роты нужно было найти козла отпущения.

— Это как?

— Я уже рассказывал. Нам должны были открывать заграничные визы, а я оказался тем самым козлом, за которого старшина получил поощрение.

— То есть наркотики вы не употребляли?

— Нет.

— Просьбы есть?

— Да. Я хочу читать. Что-нибудь, если можно, из журналов зарубежной литературы. Я видел связанную стопку в красном уголке.

— Хорошо. Я попрошу врача. Вам дадут журнал.

Василий снова ведёт меня на отделение. Санитар измождённый, крупный, с красным лицом с маленькими безразличными глазками, в которых ничего, кроме желания выспаться и сорвать с кого-нибудь куш.

— Сигареты — завтра, — вяло говорит он, будто понимая мои мысли. — Опять моя смена. Серёга запил.

* * *

Из коридора меня переселили в палату на место умершего старика. В палате четверо. Один высокий худой студент, который каждую минуту отплёвывался, — будто бы год назад укусил кроличью шапку. Вроде не псих. Но тип неприятный. Разговаривать не хочет и на всё плюёт в прямом смысле. Другой лежит на койке и постоянно изгибается, санитарка убирает за ним экскременты. Не встаёт. Не воспринимает реальность. Наверное, шизофреник. Третий — оперный артист с повязкой вокруг шеи. Молчит. Если он сорвёт повязку и запоёт, произойдёт ядерный взрыв и все погибнут. В своём роде гуманист. Четвёртый — поэт Чагин, худенький скромный мужичок в очках, которого я бы в обычной жизни принял за бухгалтера. Ожидает перевода в спецбольницу тюремного типа. Сидит на кровати и усердно строчит карандашом стихи в тетрадь. Трудно представить, что год назад в голове «бухгалтера» затикала мина, в носу появился трупный запах, Чагин соорудил обрез, пошёл в магазин и снёс там дробью полголовы продавца-кассира. Зачем? Известно одному Чагину.

Сигареты и чай в отделении — самая большая ценность. К чаю всухомятку я равнодушен, без курева не могу.

Когда больные ходят взад-вперёд по коридору, кто-то из них вдруг сворачивает в сторону туалета. И тогда срабатывает стадная интуиция: вслед за ним сразу шли три-четыре человека. Я в их числе. Мы знаем, что человек будет курить. Рассаживаемся на корточках, опираясь тапками на холодные плитки туалета. Обладатель сигареты важно снимает штаны, устраивается удобно на прессованных подножках очка, закуривает и делает свои дела. Потом передаёт окурок ближайшему соседу. Тот делает одну-две затяжки и передаёт другому. Сигарета выкуривается до основания.

Когда Василий принёс мне «Приму», королём туалета на время стал я.

* * *

За несколько дней до выписки я уже неплохо чувствую себя физически. К тому же доктор выдал мне для чтения журнал иностранной литературы, в которой был интереснейший роман «Рэгтайм». Я углубляюсь в чтение, и всё окружающее от меня временно уходит. Я живу прочитанным. Читать перед выпиской из психушки «Рэгтайм», друзья, — это невероятное удовольствие.

Но что-то не задалось с моим удовольствием, или «Рэгтаймом», или с поэтом-убийцей Чагиным, который неожиданно подходит ко мне и тянет журнал на себя.

— Отдай, — строго говорю я, понимая, что в его действиях для него нет абсурда, а есть какая-то скрытая логика. — Отдай, Чагин, я тебе завтра дам почитать.

Шизофреника перекосило. Что-то не то я сказал, или в голове у него снова затикала мина. «Бухгалтер» с остервенением тянет свою часть журнала, и тот распадается на две половины. «Рэгтайм» порван. Вбегает санитар, оттаскивает Чагина, который бьётся в истерике, продолжая сжимать свою часть «Рэгтайма», рычит, как зверь, но роман не отдаёт. На шум прибегают доктор и медсестра, спрашивают у меня причину конфликта. Я отвечаю, что, наверное, Чагину очень хотелось почитать роман. Медсестра несёт наполненный шприц и делает шизофренику укол, который называют горячим. Но и после укола Чагин продолжает сжимать половину «Рэгтайма», как утопающий стискивает предмет спасения.

Чагина отводят в наблюдательную палату.

А мне остаётся дочитывать то, что осталось от романа.

Редактор: Александра Яковлева
Корректор: Вера Вересиянова

Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.

Глава 1. В которой нас знакомят с храмом словесности и его жрецами

Редакция журнала «Пафос и Гумус» располагалась в старом, пахнущем историей и мышами здании, некогда принадлежавшем Союзу писателей. Комнатушка на пятом этаже походила на склад неудавшихся судеб и пожелтевших рукописей. Воздух был густым коктейлем из ароматов старой бумаги, пыли, дешёвого кофе и тления амбиций.

Во главе стола, как капитан у штурвала тонущего корабля, восседал главный редактор, Виктор Семёнович Лопухов. Человек в возрасте, чьи амбиции когда-то простирались дальше, чем тираж его журнала, а теперь свелись к искусству выбивания финансирования у Министерства культуры и удержанию в узде своего пёстрого коллектива. Он любил повторять: «Мы — последний оплот интеллектуальной России в океане попсы!» При этом сам втайне зачитывался детективами про «кровь на паркете», но считал это своей маленькой слабостью, вроде тайного пристрастия к кагору.

Его правая рука и по совместительству главный внутренний раздражитель — замглавред Марина Аркадьевна, женщина с лицом главбуха и душой инквизитора. Она ведала распорядком, дисциплиной и тем, чтобы в кофеварке не заводилась посторонняя жизнь. Её девизом было: «Творчество — это, конечно, хорошо, но по смете мы не проходим».

А был ещё у них литературный критик, Анатолий Маркович. Сухонький, вечно недовольный мужчина, похожий на сердитого хорька в очках. Он ненавидел всё опубликованное после 1917 года, но особенно — всё, что публиковалось сейчас. Его критические статьи были похожи на залпы тяжёлой артиллерии не то что по воробьям, а скорее по колибри. Он искренне считал, что спасает мир от бездарности, но миру было плевать, и от этого Анатолий Маркович был глубоко несчастен.

Представителем молодёжи являлся один-единственный сотрудник — практикант Серёжа, недавний «филфак». Он пришёл сюда с горящими глазами и томиком Бродского в рюкзаке. Но через месяц глаза потухли, а Бродского он тихо возненавидел, потому что Анатолий Маркович требовал от него справки на каждую цитату, даже из двух слов.

И наконец — жемчужина коллектива, его муза и вечный двигатель абсурда — литературный редактор Галина Петровна, дама бальзаковского возраста с пышной причёской цвета меди (оттенок «осенний клён», как она утверждала, хотя был он ближе к «медной монете XIV века», которая была в ходу весь этот век и последующие тоже). Галина Петровна обожала возвышенные темы, космическую любовь и была уверена, что любая бытовая проблема решается через призму мировой литературы.

Их собрала воедино очередная планёрка. Виктор Семёнович, откашлявшись, объявил:

— Коллеги! Подошло время готовить новый номер. Тема, как вы знаете, «Великие полководцы и их внутренний мир». Идея министерства. Нужны свежие, яркие материалы!

В комнате повисла тишина, которую можно было резать ножом, если бы этот нож был в смете.

— Виктор Семёнович, — просипел Анатолий Маркович, — а вы не задумывались, что внутренний мир полководца — это прежде всего его походная кухня и состояние обозов? Я могу написать рецензию на неопубликованные мемуары одного адъютанта генерала Скобелева. Там есть гениальные пассажи про то, как тухла баранина в жарком климате. Это куда важнее всех их стратегий!

— Анатолий Маркович, мы литературный журнал, а не «Вокруг света», — вздохнул Виктор Семёнович. — Нужен пафос. Размах. Чингисхан как философ. Наполеон как романтик.

— Наполеон как романтик кончился на Святой Елене, убитый то ли язвой, то ли мышьяком, — мрачно буркнул критик.

— Галочка, — Виктор Семёнович повернулся к Галине Петровне, ища спасения, — может, у вас есть идея?

Галина Петровна, которая в этот момент задумчиво смотрела в окно, где на подоконнике сидел воробей, повернула к нему сияющее лицо.

— Виктор Семёнович! А ведь это гениально! Я только что подумала… Александр Македонский. Величие. Скорбь о любимом коне Буцефале. А что, если он любил не только коня? Что, если у него была тайная страсть… к компоту?

Серёжа, делающий вид, что конспектирует, поперхнулся кофе.

— К… компоту? — не поверил своим ушам Виктор Семёнович.

— Ну да! — воодушевилась Галина Петровна. — Представьте: жаркая Вавилония. Пыль. Кровь. А он, великий завоеватель, сидит в своём шатре и тоскует по простому, такому родному греческому компоту! Из яблок и груш! Это же какой контраст! Какая глубина характера! Статья так и будет называться: «Слеза полководца, или Фруктовый соблазн Александра Македонского».

Марина Аркадьевна, не отрываясь от калькулятора, процедила:

— Компот не по смете. Статья о компоте — это реклама пищевой продукции. Нужно закладывать отдельную строку расходов.

— Марина Аркадьевна, это же метафора! — всплеснула руками Галина Петровна.

— Метафора тоже бюджетом не предусмотрена, — был железный ответ.

Виктор Семёнович почувствовал, как начинает дёргаться глаз. Его корабль давал течь.

Глава 2. В которой Серёжа отправляется на поиски истины, а находит нечто большее

Серёже поручили найти иллюстрации для будущего шедевра. «Иди в библиотеку, — сказал Виктор Семёнович, — найди гравюры, батальные сцены. Что-нибудь пафосное». Серёжа пошёл. Но не в библиотеку. Он отправился в ближайший сквер, сел на скамейку и уставился на голубей, чувствуя себя последним идиотом. «Компот Александра Македонского… — думал он. — Я для этого пять лет учил старославянский?»

Рядом с ним присела девушка лет двадцати пяти с умными весёлыми глазами и толстой папкой в руках. Она заметила его мученическое выражение лица.

— Похмелье? — участливо спросила она.

— Хуже, — честно признался Серёжа. — Работа.

— А что делаете?

Серёжа вздохнул и, слегка приукрасив, рассказал про журнал, полководцев и компот.

Девушка расхохоталась. Не злобно, а как-то по-доброму, солнечно.

— Здорово! А мне вот каталог для художественной школы делать. «Основы композиции для начинающих». Скучища. Давайте поменяемся?

Они разговорились. Девушку звали Катя, она была художником-графиком на вольных хлебах. Серёжа, забыв про всё на свете, рассказывал ей про абсурд редакционной жизни, про Анатолия Марковича, про Марину Аркадьевну, про метафоры, не входящие в смету. Катя заразительно смеялась до слёз.

— Знаешь, — сказала она на прощание, — твой журнал — это же готовый комикс. Золотой материал! Дай мне твой номер, я, может, нарисую что-нибудь про твоего Македонского. Для разрядки.

Серёжа, окрылённый, вернулся в редакцию. Он не нашёл ни одной гравюры, но чувствовал себя так, будто завоевал весь мир. Без компота.

Глава 3. В которой Анатолий Маркович объявляет войну миру, а Марина Аркадьевна — безобразию

Тем временем в редакции бушевали страсти. Анатолий Маркович, придя утром, обнаружил, что его любимая кружка (с портретом Льва Толстого в молодости) вымыта. И не просто вымыта, а вымыта каким-то заграничным моющим средством, пахнущим лимоном.

— Это вандализм! — кричал он, тряся кружкой перед лицом бесстрастной Марины Аркадьевны. — На ней был благородный налёт времени! Патина! Теперь она пахнет, как общественный туалет после уборки! Вы уничтожили ауру!

— Аура по СанПиНу не проходит, Анатолий Маркович. Были микробы.

— Микробы — это часть экосистемы творческого процесса! Толстой, я уверен, и не в таких условиях творил!

В этот момент зашёл Серёжа с сияющим лицом.

— Коллеги, у меня идея! Мы можем сделать материал не только пафосным, но и современным! Добавить инфографику, может, даже… комикс?

Повисла мёртвая тишина. Анатолий Маркович побледнел как полотно.

— Комикс… — прошептал он с ужасом, глядя на Серёжу, как на исчадие ада. — Ты… ты предлагаешь совместить Александра Македонского с этим… попсовым ширпотребом? Это хуже, чем микробы! Это идеологическая диверсия! Я подаю в отставку!

Он схватил портфель и демонстративно направился к выходу, но, поскольку никто его не остановил, ему пришлось так же демонстративно вернуться за забытыми очками.

Марина Аркадьевна подняла на Серёжу холодный взгляд.

— Комикс — это графика. Графика — это работа художника. Художник — это гонорар. Гонорара в смете нет.

Виктор Семёнович, чувствуя, что ситуация окончательно выходит из-под контроля, простонал:

— Коллеги, давайте без крайностей! Комиксы — это, конечно, перебор. Но инфографика… «Маршруты походов Александра в инфографике»… Это звучит современно. Министерству может понравиться.

Галина Петровна, до этого момента молча перебиравшая бумаги, вдруг подняла голову. В её глазах горел свет озарения.

— Анатолий Маркович прав! — заявила она.

Все остолбенели. Анатолий Маркович даже очки поправил, чтобы лучше разглядеть это чудо.

— В отставке есть своя поэзия! — продолжала Галина Петровна. — Уход от суеты. Протест против опошления великой темы! Это же чистый романтизм байронического героя! Анатолий Маркович, вы — наш Чайльд-Гарольд!

Анатолий Маркович, никогда в жизни не ассоциировавший себя ни с чем романтическим, смущённо хмыкнул и отложил портфель в сторону. Война с микробами была временно забыта.

Глава 4. В которой появляется нечто, не предусмотренное сметой

Через несколько дней Серёжа тайком от всех принёс в редакцию распечатанный лист. Это был тот самый комикс, который нарисовала Катя. На картинке был изображён мультяшный Александр Македонский в огромном шлеме, с тоской смотрящий на карту. Пузырь с мыслями гласил: «Завоевал бы Персию, если бы мама в детстве давала компот?» В углу красовалась весёлая подпись: «К. для С.»

Серёжа показал рисунок Галине Петровне, надеясь на её снисходительность. Та посмотрела, и глаза её заблестели.

— Боже мой! Какая глубина! — воскликнула она. — Этот наивный стиль… Эта детская прямота… Это же гениально! Это передаёт всю внутреннюю боль великого человека, его невысказанную тоску по дому, по простым радостям! Это куда лучше тысячи слов!

Она схватила рисунок и понесла его Виктору Семёновичу.

— Виктор Семёнович, смотрите! Наше спасение!

Виктор Семёнович смотрел на картинку и не понимал, плакать ему или смеяться. С одной стороны, это был откровенный стёб. С другой… а почему бы и нет? Министерству нужна современная подача. А тут она есть. И гонорара платить не надо, художник анонимный.

— Ладно, — сдавшись, сказал он. — Пусть будет. Но только маленькая. И в уголке.

Слух о «карикатуре», которую разрешил главред, мгновенно облетел редакцию. Марина Аркадьевна потребовала официального приказа о «внесении изменений в макет», что повлекло за собой составление трёх служебных записок. Анатолий Маркович, узнав, что его идею с «поэзией отставки» затмил какой-то рисунок, снова объявил бойкот, на этот раз перестав не только замечать Серёжу, но и пить чай из общей заварки, дабы «не участвовать в коллективном безумии».

Глава 5. В которой наступает день «Х» и всё идёт наперекосяк

День, когда свежий номер «Пафоса и Гумуса» должен был увидеть свет, выдался хмурым. Коробки с журналами стояли в углу, и все смотрели на них с чувством, близким к ужасу.

— Ну что, коллеги, — бодро, но без особой уверенности начал Виктор Семёнович, — мы сделали это! Наш номер — это смелый эксперимент!

— Эксперимент над здравым смыслом, — пробурчал Анатолий Маркович.

Первыми пришли отзывы от подписчиков. Вернее, от одного-единственного подписчика, ветерана журнала, некоего Ильи Ильича из Орехово-Зуево. Письмо было гневным: «Дожили! Раньше был "Пафос и Гумус", а теперь "Попса и Комиксы"! Отказываюсь от подписки! Позор!»

Виктор Семёнович побледнел. Марина Аркадьевна с видом «я же говорила» принялась выводить в блокноте цифры убытков. Анатолий Маркович с мрачным торжеством разливал по кружкам чай, уже из своей, личной заварки.

И тут зазвонил телефон. Виктор Семёнович взял трубку с видом человека, идущего на эшафот.

— Алло? Да, это редакция… Что?.. Кто?.. Повторите, пожалуйста…

Он слушал, и его лицо стало выражать целую гамму чувств: непонимание, удивление, лёгкую панику и, наконец, осторожную надежду.

— Да-да… Комикс… Ну, вообще-то да, наш… А почему вы спрашиваете?

Он повесил трубку и обвёл всех потерянным взглядом.

— Это… это звонили из Министерства культуры. Заместитель министра.

В комнате воцарилась гробовая тишина.

— И что? — еле выдохнула Марина Аркадьевна.

— Он сказал… что комикс про Александра Македонского — это «свежий, креативный ход, отвечающий запросам времени по популяризации истории среди молодёжи». И что наш журнал… «находится на острие актуальных трендов».

Никто не мог вымолвить ни слова. Даже Анатолий Маркович онемел.

— И… — Виктор Семёнович сглотнул, — он приглашает нас на коллегию министерства для представления нашего… гм… опыта.

Глава 6. Финал, который оказался и добрым, и неожиданным

Прошла неделя. Редакция «Пафоса и Гумуса» сидела в том же составе, но воздух в комнате стал другим. Он пах не тлением, а… недоумением, смешанным с предвкушением. И эйфорией.

Виктор Семёнович, вернувшись с коллегии, был не похож сам на себя. Он расхаживал по кабинету и даже попробовал пошутить.

— Представляете, они этот дурацкий комикс по всем слайдам разобрали! «Метод вовлечения через визуализацию»! Мы, оказывается, новаторы!

Марина Аркадьевна получила устное распоряжение подготовить смету на «развитие визуального контента». Она сидела и в ужасе пыталась подсчитать, сколько стоит «креатив». Анатолий Маркович перестал объявлять бойкоты, но теперь ворчал на новую тему: «Вот, профанация возведена в ранг государственной политики». Хотя в его ворчании появилась какая-то ностальгическая нотка, будто он скучал по тем временам, когда профанация была хотя бы кустарной, а не одобренной сверху.

Но главное событие произошло в конце дня. В дверь постучали. На пороге стояла Катя, та самая художница, с робко улыбающимся Серёжей за спиной и с большим планшетом в руках.

— Здравствуйте, — сказала она, краснея. — Это я нарисовала того самого Македонского. Серёжа всё рассказал. Я… я не хотела вам проблем создать.

Галина Петровна первая подошла к ней и обняла.

— Дорогая! Вы не создали проблем, вы открыли нам новый путь! Ваш рисунок был полон такой чистой, неподдельной грусти!

Катя улыбнулась.

— На самом деле, я просто хотела посмешить Серёжу. Но… если вам интересно, я могу нарисовать что-то ещё. Не только про полководцев. Например, про писателей. Вот смотрите.

Она открыла планшет. На экране был изображён мультяшный Толстой в толстовке, который пытался запрячь лошадь, а у него не получалось. Подпись: «Лев Николаевич и сложности простой жизни».

Анатолий Маркович, случайно бросив взгляд на экран, фыркнул. Но фыркнул как-то незлобно. Даже, показалось Серёже, уголок его рта дрогнул.

Виктор Семёнович смотрел на Катю, на её живые умные глаза, на Серёжу, который смотрел на неё как на чудо, на своих сотрудников, которые впервые за долгие годы обсуждали не смету и не микробы, а идею.

— Знаете что, — сказал он неожиданно для самого себя, — а давайте попробуем. Катя, мы не можем предложить вам большой гонорар, но… место внештатного художника у нас свободно. Вернее, его никогда и не было. Но мы его создадим. Марина Аркадьевна, внесите в смету строку «оживление классики через современную графику». Звучит?

Марина Аркадьевна, поборов внутренний ужас, кивнула. Она уже представляла, как будет объяснять это аудитору.

Вечером редакция не спешила расходиться. Галина Петровна заварила свой лучший чай, принесённый для особых случаев. Даже Анатолий Маркович, к всеобщему удивлению, отложил свою личную заварку и принял из её рук чашку.

— Вы знаете, — задумчиво сказала Галина Петровна, глядя на пару, Серёжу и Катю, которые тихо смеялись в углу, разглядывая новые наброски, — а ведь Александр Македонский создал великую империю, но она распалась. А вот простой компот… он объединяет. Он напоминает о доме. О простых радостях. Может быть, мы, сами того не ведая, нашли именно то, что вечно?

Виктор Семёнович, попивая чай, смотрел в окно. Первые звёзды зажигались в потемневшем небе. Его корабль — этот неуклюжий, дырявый, смешной и такой родной фрегат «Пафос и Гумус» — не затонул. Он просто неожиданно попал в другое море. И, чёрт возьми, плавание обещало быть интересным.

— Коллеги! — сказал он громко. — Предлагаю тост. За то, что наша старая добрая глупость оказалась куда ценнее, чем новая казённая мудрость! И за компот. Вне сметы.

И все, даже Анатолий Маркович, чокнулись.

Редактор: Александра Яковлева
Корректор: Ксения Шунькина

Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.

Цент
Рал
Ьное
Со
Лнце
Вселенной.
Ы — просто ы.

— Пошло всё!

— А куда? — очнулся внезапно Н от громоподобного удара кулаком о стол.

— Не «куда», чёрт меня возьми! Никуда. А «как»! — отозвался разгорячённый К. Сигарета в его руке уже минут пять как потухла, но, очевидно, это меньше, чем целая жизнь.

— Ты про что вообще? — Всё ещё с трудом приходил в себя Н. Дым в комнате мешал дышать. Страшно хотелось пойти проблеваться.

— Да про всё! Вот ты любил когда-нибудь?

— Дай подумать... Ну, было дело.

— Кого любил?

— Ну, маму любил. Папу. Цветы и все цвета радуги. Игрушки свои любил. Рисунки на стене. Царя. Бога. Нет, даже больше, чем Бога.

— Ты что, святой, чтобы всё любить? Или солнце? Впрочем, я и сам знаю, кого. Я тоже любил. Я то же любил.

— Бред какой-то, — сказал Н, опорожнив чашку.

Igne Natura Renovatur Integra [1]

И из уст на заре нацарапаю действо

Дым в комнате мешал дышать. Всем страшно хотелось пойти проблеваться. Сигареты уже встали комом в горле, зато портвейн шёл, как всегда, мягко. Казалось, даже ночь на улице стучит в окно, чокаясь гранёным стаканом, наполненным запахом очередной молодости. Все мы живы, пока жива наша юность, пока глазами можно осветить себе путь, пока сердцем можно разжечь очередной Везувий, пока показывается покаяние, пока-пока. Ну и так далее.

Три человека сидели на кухне и выпивали так, что можно было играть похоронный марш. Сложно было сказать, хватит ли им терпения и воли дожить до завтра. Все уже были изрядно хороши.

— Давайте, что ли, за любовь, — протянул полуживой Н. — За всеобъемлющую и всепоглощающую любовь, Христову любовь!

— Так пили уже за неё, — ответил И. Он всегда был чистым, как часовой механизм. — Я бы даже сказал, причастились.

— Да какие из нас христиане, — отозвался в желчном бреду К, и этот желчный бред вот-вот готов был вырваться на свободу. — Губим сами себя. Хотя пригубить действительно стоит.

И хором выпили. Всех стошнило. Ночь за окном улыбалась в муке, как только что родившая мать. И правда, утроба её была пуста. К тому же, бог любит троицу, поэтому далее все диалоги идут по порядку.

— Теперь давайте за веру! Заверяю, озверею, если не выпью за веру!

— Так за неё тоже уже пили. Всё уже проверили.

— Да нет никакой веры. Только верования.

И хором выпили. У всех заболело в голове. Ночь за окном смеялась и билась в истерике. Бог всё ещё любил троицу.

— Ну и напоследок давайте за надежду! За ту, что умирает последней! Чтобы надежда не умирала никогда!

— Не чокаясь.

— Подожди. С тебя уже хватит. Помнишь, что бывает, когда ты напиваешься?

— Я превращаюсь в богомола.

— Ты превращаешься в богомола.

— И любую песню портишь. Выпьем без тебя.

И хором выпили. У всех остановилось сердце. Ночь за окном, казалось, умертвила своего ребёнка. Бог был в ужасе, но всё ещё любил троицу.

Лампа на потолке (а может, под потолком, в общем — она висела) разрослась так, будто само солнце мира спустилось в комнату. Или шаровая молния. Но по голове ударило всех — это точно. Муха яростно и безумно, как безысходность, как гнев божий, пробила дырку в оконном стекле и выскочила наружу. Пепельница на столе стала смирением. Вздохнули с облегчением пустые бутылки и черти в доме. Было так тихо, словно Будда разучился хлопать одной ладонью и просто решил усопнуть.

Все трое спали с лицами, скорченными в молитве. Кто на полу, кто на столе, кто в кресле, кто на пике, кто на облаке, кто напился, кто насмерть. Возможно, всё закончилось бы иначе, если бы не одно событие. Случайность или фатальность — этого никогда никто не узнает. Зато все знают, что бог любит троицу.

Первым проснулся Н. С него всё начинается, ибо во всём неправ. «Почему, — подумалось, — всё одно и то же?» Подумалось: «Я выше судьбы». «Со всем возможно справиться, нет смирению», — подумалось. Он пошатнулся, раскачавшись на стуле и упав в беспамятство. Дорога до пола в его состоянии всегда длиною в жизнь, если даже не дольше, а удар — даже не заметишь. Всё это сродни падению в чёрную дыру, хотя, если отбросить формальности, это таковым и являлось. Дотащившись до ближайшей бутылки, он стал примечать: бутылка либо полупустая, либо полуполная, либо полустеклянная, либо полумёртвая, либо он сам полумёртв, либо бог умер. Впрочем, это неважно. Важно, как молниеносно он осушил чашу сию, и в гортани его и желудке разрослась пустыня, а в ней тут же появились евреи с пророком. Сорок лет спустя возникло чудо, которого все и опасались. Н стал превращаться в богомола.

Волосы моментально выпали, а кожа покрылась зеленоватым хитином. Пальцы на руках слиплись до невозможности, и руки обратились элегантными, острыми, как бритва цирюльника, клешнями. Тело его обмякло, а внутренности переплелись. Из черепа, превратившегося в нечто треугольное, выросли две длинные антенны, высотой они достигали потолка и лампы. Два разноцветных, переливающихся радугой в мутном свете глаза стали размером с блюдца. Когда стали выпадать зубы, он не колеблясь их проглотил. Рот превратился в грызущий аппарат, а из того, что некогда было спиной человека, а ныне является спинкой насекомого, выросли, словно лепестки, две пары перепончатых бледно-зелёных крыльев. Через миг уже сложно было сказать, где у него осталось ещё хоть что-то человеческое. Вернее сказать, это было невозможно.

Посреди кухни возник силуэт огромного шипящего насекомого, вздымающего руки-лезвия к потолку. От грохота и шипения проснулись К и И. Даже в их состоянии несложно было тотчас осознать, что произошло.

— Ш-ш-ш...

— Вот и приехали. И поехали. А потом опять приехали.

— Чёрт, ты что натворил? Где у тебя солнечное сплетение?

Не то чтобы они были очень удивлены. Подобное случалось уже неоднократно, и подобная картина не могла заставить их проявить смятение. О нет, в глубине души, где-то в солнечном сплетении, они были готовы к такому раскладу, были готовы ко всему.

— Ш-ш-ш...

— Ну и чё ты теперь шипишь, как змея?

— Выпить хочет, чего же ещё.

Бесконечно высоко, к потолку, человек-богомол направил свои сложенные воедино клешни и расправил громоздкие бледные крылья. Два громадных разноцветных глаза сверкали всеми цветами радуги так, что казалось, будто на лице его запечатлелись изумрудные слёзы.

— Ш-ш-ш!

— Слушайте, может, в бар пойдём? Как раз недалеко. Легче ему станет.

— Только за ним нужен глаз да глаз. А так, пойдёмте.

— Ш-ш-ш!

Все обулись и оделись по погоде. Все, кроме Н, ибо насекомые никогда не носят одежды. А погода была такой, что за стенами квартиры отчаянно стонала от боли метель. Трое отправились в местный храм Диониса, и человек-богомол всю дорогу шипел и шелестел помятыми крыльями. В конце концов, Сантисима-Тринидад [2] причалила к дверям бара и вошла внутрь.

— Ш-ш-ш!

— Шалом алейхем, ха-ха! Нам всем по лакинскому!

— Не обращайте внимания на нашего друга, он сегодня немного не в своей тарелке, сам не свой, словом.

— Пш-ш!

Барменша, неудовлетворённая женщина средних лет, была, мягко сказать, в небольшом культурном шоке. Впрочем, компания завсегдатаев из местных алкоголиков не обратила ни малейшего внимания на столь нелепый внешний вид огромного членистоногого гостя. В углу приятного заведения, за дубовым столом, в одиночестве сидела молодая прекрасная девушка. Никаким другим словом, не иначе как ангелом, её назвать было нельзя. Разве что белоснежных крыльев за спиной не было видно, однако все чувствовали их присутствие сердцем.

— Ш-ш-ш...

— Полностью согласен. Давайте сядем рядом с этим очаровательным небесным созданием.

— Я в бога не верю, но всё-таки давайте. Бармен, даме пива за наш счёт!

— Ш-ш-щёт...

Усевшись за столом, К и И отхлебнули по большому глотку пива. У бесчеловечного богомола с этим возникли определённого рода трудности, но добрая девушка, ангел во плоти, любезно помогла ему с этим. Звали её А. И она действительно оказалась ангелом, ниспосланным на землю. Но для чего, с какой целью — этого никто никогда не узнает. Зато все знают, что бог любит троицу.

Смешно сказать, но неповоротливый огромный богомол влюбился в это хрупкое создание с первой секунды. Или же с первой вечности, что, если отбросить формальности, является одним и тем же. Что же происходило в душе этого удивительного творения, этого поразительного и великолепного существа, этого чуда при виде мерзкого насекомого? Что испытывала она к нему? Об этом ведает, пожалуй, только бог, ибо никому не постичь души рождённого на небесах, не очернённого грязью под ногами, ничем земным, никакими ползающими в низинах тварями.

Все изрядно напились. К вместе с И вернулись к своему первобытному, предначальному состоянию, и в полуопустевшем баре вновь захлопала ладонь Будды. В окрепших венах К закипела густая кровь, и он не воспротивился своим мрачным порывам. Подсев к прекрасной А, он положил свою земную руку на её благословенное плечо, и лицо его заиграло яркими красками животной природы, которую сам он отрицал. «Вот я и поймал тебя, нигилист!» — подумал бы членистоногий Н, если бы насекомые умели думать человеческим языком. Стоит ли говорить о том, какая ревность, какая леденящая ненависть и какая всеобъемлющая, всепоглощающая безнадёжность охватили трубкообразное сердце этого огромного существа. Возможно ли это? Может ли ничтожное насекомое чувствовать пусть низменное, но всё же человеческое? И делает ли человека человеком лишь способность испытывать радость и благоговение, но не страсть или искушение? И был ли бог человеком, если это не так? А был ли, если так? Есть ли душа даже у такого, казалось бы, бесчеловечного создания? Этого никто никогда не узнает, зато все знают, что бог любит троицу.

Ненависть ударяет в голову быстрее скорости света. Ненависть не частица, даже не волна, это всепронизывающая энергия, на которой стоит всё мироздание. Катастрофическая доза её проскользнула по всему телу отливающего зелёным блеском Н. Человек-богомол сложил руки-ножи вместе, обратил их к грязному, покрывшемуся паутиной и мёртвыми собратьями потолку, и глаза-фасетки его заблестели изумрудом. И тотчас в стремительном и хладнокровном ударе его бритвенно-острые клешни впились в горло К, как две божьи кары. А может, это было и не горло. Впрочем, это мы ещё узнаем.

— Ш-ш-ш!

— Я сейчас кого-нибудь повешу!

— Что же вы делаете, люди добрые! Я только что поверил в бога!

Гранатовая кровь окропила изумрудный хитин богомола и заблистала огнями ада на бархатном его брюшке и развёрнутых во всей красе, как четыре титана, пёстрых крыльях. Если бог кровопролития существовал, то сегодня он был удовлетворён в полной мере. Обезумевший взгляд богомола разрывал полумрак бара, как дьявольский огненный бич, как лезвие, разрезающее плоть от плоти, кожу, вены и сухожилия на горле умирающего К. Первобытный, космический ужас объял каждого из собравшихся в этом удушливом помещении, коротая послерабочее время, общаясь со старыми товарищами или просто лениво потягивая пиво. Лишь мёртвые мухи и полые тушки давно иссохших богомолов пищали и шипели от радости и аплодировали, и некогда сонный паук затрепетал макабром в благоговеющем экстазе. Все бросились прочь, вопя от страха и внезапности наступившего кошмара, и в рассеянном свете лампы остались лишь Н, абсолютно умиротворённая А и бывший К, ныне видящий бесконечно-радостные сны в колыбели у бога. И внезапно прекрасная А, это невообразимо ясное создание, исполненное света и святости, разломала надвое свой элегантный позвоночник, и изнутри неё показалась пара долгих, как смерть, усиков-антенн, затем треугольная белоснежная голова с необъятными, бриллиантово-сверкающими глазами, прекрасная панцирная грудь с двумя ужасающе-изумительными ножками-ножиками, продолговатое белое тельце и бесконечно огромные, горящие испепеляющим белёсым, как снег в начале января, светом крылья.

Гигантская фигура прекрасного белого богомола возникла посреди испачканного крошками, вяленой рыбой и пролитым дешёвым пивом зала. Два крылатых существа встретились взглядами, прикоснулись друг к другу тонкими антеннами, устремились сложенными лапами к недосягаемому небу и, расправив крылья, забылись словно неслышимой, бессловесной молитвой. Изумрудные и жемчужно-ясные глаза их засияли переливами всевозможных цветов, виданных и не виданных доселе человеком, видимого и невидимого спектра. «Ш-ш-ш! Пш-пш-пш!» — шелестели их крылья в священном полумраке. И два невероятных существа слились воедино во влюблённом, обольстительном танце. Испепеляющее, словно пламя Дита, желание сжигало их разогревшиеся тела изнутри, пока те разрушительным вихрем кружились в безумном и судорожном макабре эмоций. Их громоздкие глянцевые тушки притирались друг к другу подобно тому, как жестокие волны сливаются при идеальном шторме. Два изящных существа, едва дыша, утопали в своей всеобъемлющей, всепоглощающей первозданной любови, готовые окончательно задохнуться. И вот, когда экстаз их приближался к столь желанному, сладко-мучительному финалу, когда оба они были на пределе своих сил и рассыпались в трансе и когда небеса готовы были обрушиться на них, погребая в своих облаках, а земля вот-вот намеревалась сама подняться до вершин Олимпа и поцеловать весь пантеон богов в нетлеющие губы, она, этот белоснежный ангел, не в состоянии больше сдерживать себя наконец воспряла во всём своём великолепии и откусила его зелёную гладкую голову. Прозрачная лимфа стекала с перекушенной шеи человека-богомола, пока А жадно поглощала его скорчившееся, всё ещё содрогающееся тело. И, наконец, насытившись и пережевав последний кусочек его хрустящего хитина — сложенные, обращённые к лампе руки-бритвы, — она грациозно, как влюблённый лебедь, порхнула в закрытое окно, разбила его и улетела к небесам на четырёх своих тоненьких, хрупких крылышках.

Бар опустел. Экклезиастическая тишина, как сквозная пуля, просочилась через всё пространство и, с позволения сказать, время. Угрюмо молчали иссушенные мухи, навеки укрывшиеся паутинным пледом, богомолы вновь наполнили свои туловища молчанием и ничем, и сонный паук-крестовик снова уполз в своё никому не известно где находящееся логово. Побледневший К мирно спал сном ещё не родившегося младенца, опрокинув свою квадратную голову на распотрошённой шее на дубовый стол. От некогда известного как Н не осталось ничего, кроме блестящей в полузаметном свете и, как невинная барышня, покрасневшей лужи крови. Горькая вековая пыль, недавно поднявшаяся в воздух, вновь тяжко осела на все поверхности зала. Даже Будда перестал хлопать ладонью и, прильнув головой к грязной тарелке, в пьяном угаре прилёг поспать в таком беззаботном, детском спокойствии.

Однако половицы помещения протяжно застонали от тяжести. Это был И. Он вернулся, пересилив ужас, и остановился посреди умиротворённого могильным покоем зала. Какая-то обезумевшая чёрная муха яростно ворвалась в бар через разбитое окно и с чудовищным шумом, отзывающимся звоном в ушах, завертелась вокруг жёлтой мерцающей лампы. Круг, если это вообще круг, в уже неисчислимый раз замкнулся.

— Господи, я только что поверил в бога, — улыбаясь, прошептал у себя в голове И. — Зачем богу человек и зачем человеку бог — этого никто никогда не узнает. Зато все знают, что бог любит всякую йоту, и всякую рыбу в море, и всякую птицу в небе, и всякое крупное животное, и всякую мелкую тварь, ползающую по земле.

Нов
Ин
Ка(рнация)!
А — это новый Адам.

Примечания

[1] Огнём природа обновляется всецело (лат.).

[2] Святая Троица (исп.), отсылает к названию знаменитого испанского корабля.

Редактор: Глеб Кашеваров

Корректор: Мария Иванова

Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.

Лента в телефоне живёт своей жизнью: тикток-шортсы, сторис с «разоблачениями» косметологов, туториалы «до/после» с призывом «не нравится нос — меняй, укол в губы — это уже как маникюр». Одинаковые танцы, фильтры, голосовые советы от незнакомых девушек с одинаковыми профилями. Везде: «главное — не бояться перемен», «лучше быть красивой, чем правильной».

В подъезде — всё та же афиша: «Омоложение. Быстро. Недорого. Гарантия».

С утра мать говорит усталым голосом, не отрываясь от чая:

— Ты бы хоть волосы убрала… Да что ты такая вечно мрачная?

В институте подруги уже не просто красят ресницы — у одной новый подбородок, у другой нос после ринопластики, третья сделала лицо по подписке. Всё обсуждается легко и беззаботно, как покупка нового ноутбука: — А чего ты боишься? Не больно, серьёзно, у меня уже третья процедура. Хочешь, свожу к своему доктору?

Внутри у Яны всё сжимается от стыда и зависти — не к их губам или скулам, а к этой лёгкости быть правильной, не сомневаться, не бояться.

Мама возится на кухне, кидает взгляд на Яну, которая зависает в телефоне:

— Ты чего такая? Опять на этих накрашенных смотришь? Яна, ну зачем тебе это… Не думала, может, не всё, что делают подруги, тебе подойдёт?

Яна бурчит что-то неразборчивое, прячет телефон. Мама, помедлив, садится напротив:

— Раньше всё по-другому было, я понимаю, у вас свои порядки… Но ты у меня и так красивая. Ты это знаешь?

Яна пожимает плечами, но в голосе — упрямство:

— Мам, ты ничего не понимаешь. Ты же видишь, все уже сделали. Иначе никто не замечает. Даже на работу без этого не возьмут…

Мама вздыхает, не настаивает, но видно, что тревожится и не одобряет происходящее.

Яна не спорит.

Вечером снова лента: видео про секретные техники омоложения, реклама нового салона, фотографии «до/после» — на всех снимках будто одно и то же лицо, только макияж разный.

В подъезде пахнет чужими духами, на ступеньках забытый листок: «Только у нас — самая безопасная коррекция!». Подписи ручкой: номер телефона, работаем без выходных.

Иногда Яна ловит себя на том, что завидует не внешности, а смелости: решиться, перестать быть собой, наконец-то понравиться и другим, и себе — даже если за это придётся что-то потерять.

Она вспоминает, как в седьмом классе вела дневник, где на первой странице записала: «Надо быть собой — всегда». Тогда она верила, что «быть собой» — это и есть главная смелость. После первого обидного прозвища и первой неудачной стрижки уверенность быстро испарилась. А сейчас казалось, что любая девочка из ленты сильнее и красивее её в тысячу раз.

Листая Тикток, натыкается на флешмобы: «покажи себя до процедур и после», «день с новым лицом», «как изменились мои губы за год». Под каждым видео — тысячи лайков, комментарии: «молодец, не бойся, все так делают». От этого становится только хуже: кажется, что не решиться — значит быть отстающей.

В институте новая мода — делать селфи в холле на втором этаже, где свет самый мягкий. Там собираются те самые, с новыми губами и скулами, смеются громко, хором. Остальные просто проходят мимо, но в их глазах — то ли зависть, то ли страх.
Подруга Саша как-то вечером пишет:

— Ну ты реально тормоз. Сейчас все делают, а ты что, особенная? Будешь ходить с этим носом до старости?

Яна стирает сообщение, но рука дрожит — на секунду ей кажется, что уже невозможно быть «не как все».

Иногда мама, занятая своими мыслями, бросает между делом: — Ты бы почаще с девчонками виделась… А то всё дома да дома.

Но Яна только уходит к себе и долго смотрит в окно, где за стеклом пустые дворы, размытые лица прохожих, одинаковый свет.

В подъезде — обычная суета: кто-то торопится на работу, кто-то тащит сумки, кто-то просто здоровается сквозь зубы. Иногда Яна замечает незнакомое лицо в лифте или на лестнице — кажется, раньше его не было, но теперь все так похожи, что уже не разобраться.

А утром снова учёба, привычная дорога, телефон в руке — всё как у всех. И однажды это «как у всех» начинает давить особенно остро.
Лента в телефоне только добавляет масла в огонь: «Сделай и ты. Измени себя. Получи новую жизнь».
Вечером она не выдерживает и пишет Саше:

«А ты правда не боялась? Это больно? У тебя правда всё получилось?»

Саша отвечает быстро, будто ждала этого вопроса:

«Не бойся. Сейчас все так делают. Сходишь — сама поймёшь, зачем тянуть. Я тебя запишу, если хочешь».

Яна долго смотрит на сообщение, стирает, потом снова пишет:

«Давай».

В эту ночь она долго не спит — мысленно перебирает все доводы за и против, пытается убедить себя, что ничего страшного не случится, что она просто чуть‑чуть попробует, а потом всё вернётся на круги своя.

Ночью ей снился странный сон: будто она идёт по коридору школы, а на стенах — фотографии одноклассниц. У всех — одинаковые лица с правильными скулами, ровными носами, глянцевыми губами. Она ищет себя, но не может узнать, а когда подходит к зеркалу, видит только размытое пятно, — как на фотографии, если дёрнуть камеру. Просыпается с холодом в груди, будто кто-то чужой только что прошёл по её комнате.

Но утром Саша уже сбрасывает адрес и голосовое:

«Я договорилась, завтра вечером пойдём. Ты не передумаешь? Обещай».

И только тогда, впервые за долгое время, у Яны появляется то самое чувство: страх, будто она уже стоит на пороге чего-то необратимого.

Саша скидывает адрес, голосовое:

«Это вообще не салон, а почти семейное место. К ней все идут, кто нормально хочет — без дурацких очередей и цен. Делает быстро, аккуратно, никого не облапошила. Я три раза была — вообще ничего не болит».

Яна долго колеблется: перечитывает сообщения от Саши, гуглит отзывы, снова и снова смотрит фотографии «до/после», слушает голосовые — будто в каждой детали можно найти для себя оправдание.

Большинство комментариев привычные: «мастер — золотые руки», «лицо преобразилось», «очень уютно, всё стерильно». Но попадаются и странные, короткие фразы:
«Не могу объяснить, но после неё — будто легче становится. Спасибо».

Внутри что-то скребёт, но гораздо сильнее другое — страх остаться не такой, как все. Страх застрять в «старом» лице, на котором никто не задерживает взгляд.

Первый визит — это не отдельный день, а целая неделя подготовки. Придумать причину, чтобы уйти вечером. Проверить деньги, сложить в потайной карман. Не глядеть в глаза маме, когда выходишь из квартиры, будто идёшь на обычную встречу, а не навстречу чему-то запретному.

Адрес — старая панелька на краю района, третий этаж, длинный коридор с ковром, изношенным до дыр, как в детстве у бабушки. У двери — никакой вывески, просто аккуратный коврик, пахнет лавандой и чем-то резким, вроде медицинского спирта. Открывает женщина лет сорока, с гладкими волосами и невыразительным лицом.

— Заходи, разувайся. Ты по записи? — голос у неё ровный, почти механический.

В квартире чисто, но всё немного чужое: старый сервант с фарфоровыми фигурками, белая кушетка под окном, круглый столик с инструментами и разноцветными коробочками.

— Садись, не волнуйся, — женщина улыбается, и её улыбка очень правильная, будто прочерчена по линейке. — Всё быстро.

Саша уже здесь, машет из угла, на лице свежие следы — почти не видно, но Яна замечает: кожа возле губ странно блестит, как пластик на новых куклах.

— Не бойся, она волшебница, — шепчет Саша. — Я после первой процедуры вообще другим человеком стала.

Пальцы дрожали, ногти впивались в кожу на ладонях. Яна старалась держать руки на коленях — только бы никто не заметил, как она нервничает. Воздух в комнате казался вязким и густым, Яна пыталась улыбаться, но мурашки бежали по коже, холод пробирал до спины.

Женщина посмотрела в глаза, Яна на секунду почувствовала себя прозрачной — будто все её страхи и желания сейчас на поверхности.

Мастерица ловко готовит шприц, говорит что-то про «современный препарат», объясняет, что всё стерильно. Слова звучат где-то на фоне: главное — не передумать, дождаться конца, ведь отступать уже поздно. Дрожь сменяется острым нетерпением, когда игла касается кожи.

— Ты точно хочешь? — спрашивает мастерица и на секунду смотрит так внимательно, что Яна чувствует, будто её раздевают до костей.

— Да, — говорит Яна. Голос сделался чужой.

Укол — это действительно не больно, скорее щекотно. Запах спирта, холод по щеке, тонкая игла — и вдруг кажется, что в комнате стало меньше воздуха, стены чуть подрагивают.

— Всё, — мастерица улыбается, — через несколько дней увидишь разницу.

После процедуры Яна не сразу выходит на улицу — сидит у зеркала, ищет перемены. Вроде всё то же самое, но взгляд чуть ярче, скулы будто ровнее.

— Вот увидишь, — говорит Саша, — скоро все заметят. Главное — не рассказывай маме, — шепчет она. — А то расстроится, будет мозг выносить, зачем тебе это?

На обратном пути домой Яна чувствует: в теле живёт тревога, похожая на предвкушение и стыд сразу. На лестнице встречается с соседкой, та смотрит рассеянно, будто впервые видит Яну.

Дома всё по-прежнему: мама что-то режет на кухне, за окном темнеет. Яна смотрит в зеркало — и впервые за долгое время улыбается. Почти по-настоящему.

Всё оказалось гораздо легче, чем Яна ожидала. Решение принято — и будто никаких преград больше нет: только следы отёка на щеках и напряжённое, странно радостное ожидание.

Утром Яна просыпается с ощущением, будто совершила что-то важное — даже если внешне почти ничего не изменилось. На щеках лёгкая отёчность, под глазами чуть светлее, взгляд — яснее. Она вертит головой перед зеркалом, щурится, ловит отражение — не понимает, стало ли лучше или просто так хочется думать.

Всё по-прежнему, но внутри поселилось странное ожидание чуда: вот-вот что-то изменится, и мир наконец ответит взаимностью.

В институте всё идёт своим чередом. Никто не бросается с восторгом, не раздаёт комплиментов.
Но среди потока лиц однокурсница, с которой раньше только здоровались, вдруг смотрит чуть дольше, улыбается неуверенно:

— Ты что-то сделала?

— Нет, ничего, — отвечает Яна, и почему-то становится неловко: хочется смеяться и плакать одновременно.

Дома мама почти ничего не замечает. Только вечером мельком, будто сама себе, говорит:

— Ты сегодня хорошо выглядишь. Погода, что ли, повлияла?

Вечером Саша пишет:

«Главное — не трогай лицо, пусть привыкнет. Потом вообще забудешь, что что-то меняла».

Первые дни проходят в странном напряжении: заметят — не заметят? Поймут? Спросят?

Кажется, даже свет в аудитории другой. Иногда в её сторону будто смотрят чуть внимательнее, чуть мягче — а может, просто хочется так думать.

Через неделю в общем чате появляется новая фотография: Яна, Саша и ещё несколько девчонок.

«Классная фотка, — пишет кто-то в чате, — прям команда мечты».

Потом Саша предлагает:

— А хочешь подбородок чуть поправить? Или губы. Сейчас это вообще не больно. Тем более вместе дешевле.

Яна долго смотрит на своё фото: по одной стороне лица — едва заметная тень, как будто улыбка застряла не там, где должна.

В Нельзяграме появляются новые сторис: кто-то отмечает «любимую клинику», снимает рилсы в кресле у мастера, делится промокодом для подписчиков. Иногда Саша кидает ей ссылки:

«Посмотри, как она круто сделала скулы — нам бы так».

Яна пересматривает короткие ролики: одни и те же движения, одни и те же улыбки.

Каждая новая процедура — как шаг по ступенькам: всё выше, туда, где все довольны и никто не спорит.

В Тиктоке всё чаще попадаются советы «быть уверенной», «сделать себя с нуля». В Нельзяграме — марафоны красоты, розыгрыши на бесплатные уколы, разборы «ошибок прошлого лица». Мир вокруг сливается в бесконечную ленту одинаковых лиц, где только лайки и подписчики решают, кто достоин быть замеченным.

Иногда мама смотрит внимательнее:

— У тебя на лице что-то новое? Не болит?

— Всё нормально, просто устала, — отвечает Яна и тут же пишет Саше:
«Когда следующая запись?»

В группе всё чаще обсуждают новые процедуры и делятся советами. Кто-то показывает свежие губы, кто-то хвастается, что почти не болело, обсуждают, у кого лучший результат, кто у мастера уже не первый раз.

Яна смотрит на свою фотографию, и внутри — странное чувство: всё идёт, как обещали, вроде бы ничего особенного, но хочется ещё.

Саша тут же пишет: «Я опять записалась, на следующую неделю. Пойдём вместе?»

Яна не раздумывает, отвечает сразу: «Конечно, давай».

Она снова ловит себя на том, что ждёт перемен, проверяет отражение в лифте, делает десятки новых фото в телефоне — всё ещё кажется, что самое главное только начинается.

Мама иногда спрашивает невзначай:

— Всё в порядке?

— Угу, — коротко отвечает Яна, не поднимая глаз.

На душе — лёгкая дрожь: вдруг мама догадается, вдруг что-то заметит? Но никто не спрашивает лишнего.

Всё началось с лица, но теперь мысли о переменах не отпускают даже ночью. Прокручивая ленту, Яна постоянно задерживается на видео: «новая грудь за три дня», «идеальная талия — легко», «уколы в бёдра: до и после». Бесконечные туториалы и «откровенные признания»:

— Мой парень сразу заметил, как я изменилась!

— Без липофилинга уже никто не делает красивые фото…

Саша шлёт ей мемы:

«Если уж меняться — то по-крупному! Я вот думаю грудь сделать на следующий месяц, а ты?»

И внутри у Яны разгорается новое желание — уже не просто «чуть лучше», а совсем иначе. Иногда она садится перед зеркалом и мысленно отмеряет, как могла бы выглядеть с другой формой, другой линией подбородка, с «идеальными» бёдрами.

В чате поднимают тему групповых скидок на коррекцию тела, обсуждают лучшие клиники, спорят, у кого «сделано натуральнее». Кто-то пишет:

«Я после липосакции вообще жить по‑новому начала, советую всем!»

Теперь Яна всё чаще ловит себя на том, что рассматривает себя не как живого человека, а как проект: что ещё можно исправить, подтянуть, увеличить. Даже когда боль от первой процедуры отступает, желание изменить ещё что-то становится сильнее страха новых осложнений.

И кажется, что остановиться невозможно.

Время шло — дни становились похожими друг на друга, как лица на новых фотографиях.

Утром Яна смотрела в экран и видела одних и тех же людей: свои подруги, знакомые, соседки — все словно сшиты по одному лекалу, разница только в оттенке волос и цвете пуховика.

В ленте мелькали сторис: «новые губы по акции», «уже вторая коррекция», «фото с любимым мастером — лучший результат». Каждый пост собирал сотни одинаковых реакций: «Вау!», «Красотка!», «Тоже иду на уколы!». Смешные мемы о том, как жить без инъекций невозможно, репостились десятками в общий чат.

В институте почти не говорили ни о чём, кроме внешности. На парах шёпотом обсуждали:

— Я к ней уже три раза ходила, так мягко делает, прям не больно…

— Слушай, у тебя губы ещё чуть-чуть подправить — и будет идеально, давай со мной на следующей неделе!

Разговоры про учёбу, про фильмы, про книги почти исчезли — разве что кто-то упомянет новый сериал «про трансформацию», чтобы пересказать, как героиня «сделала себя заново и наконец встретила любовь».

Иногда заходила тема «не такой»:

— А вы видели, у Машки теперь нос как у блогерши из Нельзяграма…

— Ну хоть не как у этой новенькой! Ты видела, как она одета?.. — и короткий смешок, будто из рекламной заставки.

Все мечтали об одном и том же: сделать себя «правильной», устроиться «удачно», не работать, а только нравиться, лайкаться, жить красиво. Даже желания становились шаблонными: квартира в ЖК, шуба, миллионер, путёвка на Мальдивы.

Однажды Саша села рядом и показала новое селфи:

— Смотри, теперь и я с новым профилем. Только не говори никому — пусть угадают сами!

Девочки рассматривали фото, сравнивали угол наклона, у кого подбородок острее, у кого губы натуральнее.

— Главное, чтобы лайков было больше, — говорила Катя, делая снимок под тем же углом. — А то вдруг не заметят разницу.

Смех стал похож на фон из рекламы. Разговоры скатывались к списку «что доделать, что убрать, кого отметить на фотке». Если кто-то вдруг заводил речь о другом, наступала короткая пауза — и снова:

«А у кого ты делала подбородок?»

Всё вокруг становилось невозможно однообразным. Казалось, не было больше ни будней, ни праздников — только новые процедуры, свежие акции, чаты с фотографиями «до и после». Даже голоса подруг сливались в общий хор:

— Завтра у меня новая коррекция!

— А я записалась сразу на два укола — говорят, эффект держится дольше…

Яна уже не пыталась спорить. Её мысли были заняты другим: что изменить в себе ещё, на какой месяц записаться, чтобы не отстать от остальных. Планы, скидки, марафоны трансформаций — всё это стало её воздухом.

Однажды утром в чате неожиданно повисла тишина.

Сначала пришло сухое сообщение:

«Девочки, кто-нибудь знает, что с Сашей? Не выходит на связь, не отвечает…»

Потом — тревожные голосовые, сообщения в личку:

— Она была вчера на процедуре, у той же женщины…

— Говорят, ей стало плохо прямо вечером…

— Скорая приехала, но, кажется, было уже поздно…

По группе прокатилась волна: вопросы, предположения, кто-то попытался выяснить, у кого была запись.

Кто-то написал:

— Не паникуйте, это не наш мастер, всё безопасно…

— У меня подружка у неё делала — ничего не было!

— Это случайность! Просто аллергия, никто не виноват…

Но за этими репликами, за «гарантиями безопасности» и мемами, вдруг повисла чужая и страшная пустота. Саша — всегда весёлая, всегда первая на новые процедуры, та, что никогда не боялась, — теперь стала просто чьим-то именем в переписке.

Яна не могла поверить. Казалось, это ошибка — сейчас придёт новое селфи или смешной стикер, и всё станет как раньше… Но в чате больше не появлялись её сообщения.

Лента продолжала крутиться — новые акции, новые губы, новые советы. «Улыбнись правильно — и будет всё, что захочешь».

Вечерами Яна не могла уснуть — листала старые фотографии, искала на лице хоть что-то настоящее, мысленно разговаривала с Сашей, вспоминала, как та первой соглашалась на всё новое. Теперь эти мелочи казались важнее любой процедуры. Иногда тянулась к чату, хотела написать, переслать мем — но каждый раз останавливала себя: ведь Саши больше нет, и весь этот поток стал чужим. Вспоминала, как смеялась Саша, как всегда поддерживала в чате, легко соглашалась на любое новое «преображение». В голове вертелись вопросы: зачем? Ради кого? Ради чего?

Но настоящая боль пришла не сразу. Сначала — просто тишина в телефоне, глухой страх внутри, будто холодная рука держит за горло. Яна ждала — может, Саша выйдет на связь, пришлёт стикер, позовёт посмеяться. Потом прошло два дня, три — и в чате уже шутили, делились ссылками на скидки, обсуждали, у кого губы лучше зажили.

А у Яны вдруг начались тревожные ночи: словно проваливаешься в чёрную воду, во сне снова идёшь по тёмному коридору, а на стенах развешаны чужие фотографии — и на всех лицах одна и та же улыбка. Иногда кажется — это Саша машет издалека, но лицо её всё расплывается, не разобрать черт.

Днём Яна пыталась быть как все: делала вид, что всё нормально, даже шутила несколько раз в чате. Но когда оставалась одна — накатывало тошнотворное ощущение вины.

«А если бы я ей сказала… Может, если бы я не поддержала...»

Через несколько дней после похорон Яна попыталась записаться на новую процедуру. Вела переписку, спросила у девочек, кто и когда идёт, — но не смогла. Стёрла сообщение и больше к телефону не прикасалась до вечера.

Вдруг всё показалось невыносимо фальшивым: фильтры, одинаковые позы, лайки, советы, голоса. Будто кто-то стёр настоящую жизнь и заменил её бесконечной копией чужого счастья.

Впервые за долгое время Яна не хотела ни фотографироваться, ни записываться на очередную процедуру.

Поздно ночью, уже умывшись, она долго смотрела в тёмное окно: отражение сливалось с уличными огнями, а лицо казалось частью чужого города — гладкого, безмятежного и пустого.

В эту ночь Яне долго не спалось. Она ворочалась в постели, чувствуя странную тревогу, будто невидимая рука тянет обратно — в коридор, где запах спирта и лавандовой подушки.

Приснилось, что она снова идёт по длинному тёмному коридору, а навстречу выходит та самая мастерица — с правильной, безупречной улыбкой, но лицо будто плавает, становится то похожим на Сашу, то на неё саму, то вообще чужим.

— Ты ведь сама хотела, чтобы всё было иначе, — спокойно говорит женщина. — Теперь выбирай: быть как все или вообще никем?

Яна смотрит на своё отражение в мутном зеркале — и не узнаёт себя, лица размываются, теряются, словно их сотни. Она хочет закричать, но в ответ только глухая тишина, крик исчез ещё до того, как родился.

Проснулась наутро в липком страхе, сердце билось где-то в горле. Сначала — желание снова спрятаться, уйти под одеяло, забыть сон.
Только когда встала, подошла к зеркалу и увидела своё лицо — не новое, не «правильное», а просто усталое и живое, — вдруг поймала странное ощущение: не радость, не облегчение, но спокойствие. Всё плохое не ушло — но уже не давило изнутри.

На следующий день в институте стало непривычно тихо. В коридорах не обсуждали ни новые скидки, ни селфи, даже мемы никто не пересылал. Катя, обычно самая шумная, смотрела в телефон с таким видом, будто разучилась говорить.

В чате появился осторожный вопрос:

«Вы к ней больше не пойдёте, правда?» — но никто не отвечал.

Потом всё снова закрутилось — будто старались забыть, заткнуть пустоту новыми обсуждениями.

— Всё равно надо продолжать, — шепнул кто-то за спиной.

— Просто надо быть аккуратнее, не первой идти…

И вскоре вернулись старые темы: акции, скидки, марафоны красоты. Но для Яны этот шум был уже чужим.

Она заметила: даже в зеркале теперь чаще ловит не своё отражение, а что-то размытое, будто стекло запотело. Попробовала сделать селфи — и тут же удалила. Поймала себя на том, что даже руки дрожат, когда берёт телефон. Кожа казалась чужой, отражение в стекле — тусклое, как после болезни. Хотелось исчезнуть, чтобы не видеть больше это равнодушное, непонятное лицо.

Девочки по привычке тянулись к ней, но теперь она слышала этот смех как-то издалека:

— Яна, а ты когда на коррекцию?

— Ты же хотела грудь сделать, записалась?

Она молчала, не отвечала, только кивала.

Несколько раз ей снилась Саша: живая, смеющаяся, будто ещё всё можно изменить, но просыпалась Яна с тяжёлым комом в горле и пустотой.

Были дни, когда в коридоре слышался знакомый смех — она оборачивалась и только потом вспоминала, что искать уже некого.

В какой-то момент Яна поймала себя на мысли:

«Если бы сейчас можно было всё вернуть — стереть уколы, фильтры, чужие советы… Я бы рискнула?»

Но ответа не было. Слишком много чужих голосов, слишком мало своего.

Однажды вечером мама осторожно постучала в комнату:

— Ты чего такая грустная, дочка?

Яна хотела ответить что-то обычное — «всё нормально, просто устала», — но слова застряли в горле.

Мама присела рядом, погладила по волосам. — Ты не обязана быть как все.

Мама недолго помолчала, потом тихо сказала:

— Ты знаешь, я ведь тоже не всегда довольна собой. В молодости всё пыталась худеть, краситься. А теперь смотрю на тебя — и боюсь, что ты тоже будешь всю жизнь себя менять, чтобы кому-то понравиться. Может, не стоит?

Яна молча уткнулась лбом в плечо и вдруг впервые за долгое время заплакала — не от обиды и не из-за внешности, а потому что всё это стало слишком пустым.

На следующий день она не стала заходить в общий чат. Открыла старый альбом: чёрно-белые фотографии, смех, лето, бабушка, которая никогда не думала о «правильном» лице, а просто жила. На этих снимках все были разными — и в этом было что-то по-настоящему красивое.

Первое время всё давалось с трудом. Хотелось снова листать сторис, быть в теме, отвечать на сообщения. Несколько раз она уже почти возвращалась в чат, открывала мемы, даже набирала: «А кто идёт на коррекцию?» — но стирала фразу, так и не отправив.

Были дни, когда возвращалась тревога: вдруг снова станет «незаметной», вдруг подруги перестанут писать вообще. Но потом эта пустота заполнялась чем-то простым: запахом кофе, тёплым солнцем в окне, голосами во дворе.

Яна закрыла телефон и впервые за много месяцев вышла на улицу без макияжа и без попытки «улучшить» себя.

Она шла мимо зеркальной витрины, задержалась — и впервые увидела своё лицо. Просто лицо — уставшее, неидеальное, но живое.

Она знала: обратно не вернуться. Лицо теперь другое, и даже если бросить все процедуры, что-то останется — то ли странная плотность под кожей, то ли незаметная, но ощутимая неестественность.

Мама иногда смотрела чуть внимательнее, хотела спросить, но не решалась.

Яна сама порой искала «старую себя» в отражении — и понимала: уже не найти. Всё, что можно теперь — научиться жить с этим новым лицом, как со шрамом, который выбрала сама.

Иногда ловила себя на попытке вспомнить, как выглядела раньше — но память упрямо выдавала только новые черты. На старых фото из детства она видела кого-то другого, а в зеркале — чужое отражение, которое теперь придётся носить всю жизнь.

Врач говорила, что эффект со временем исчезает, но Яна знала: обратно полностью не вернётся ничего. Что-то уйдёт, что-то можно будет убрать, подправить, — но какой была раньше, она уже не станет. Даже если вернуть лицо, внутри всё равно останется этот опыт перемен, это ощущение чужой маски.

В этот день Яна решила не сразу возвращаться домой.

Она не могла сказать, что всё стало легче или что теперь у неё новая жизнь. Было всё ещё неуютно, временами хотелось спрятаться, сбежать обратно в старый чат. Но шаг за шагом эта неуверенность теряла силу, уступая место новому опыту, — как если бы заново училась ходить, смотреть на людей не через фильтр.

Теперь каждое утро начиналось с попытки привыкнуть — к себе, к отражению, к миру без Саши и без вечных советов. Она не знала, станет ли когда-нибудь настоящей, но впервые не боялась хотя бы попробовать.

Яна шла по двору, наблюдала за прохожими — обычными, разными, неидеальными. У подъезда две соседки оживлённо спорили о коммуналке, одна смеялась так заразительно, что Яна невольно улыбнулась в ответ. Мимо пробежала девочка в огромной розовой шапке, за ней — мать с растрёпанным хвостом и авоськой. У мальчишки на щеках ссадины, а он всё равно хохочет, гордится «боевым шрамом».

В очереди в магазин кто-то задержал на ней взгляд дольше обычного — не узнавал, пытался что-то понять и сразу отводил глаза. Маленький мальчик, заметив её, вдруг прошептал матери:

— У неё лицо странное, мама.

И женщина поспешно утащила его в сторону.

Эти взгляды не ранили, но напоминали: теперь она не «как все», не прежняя, но и не одна из «идеальных».

Около магазина она столкнулась с однокурсницей — той самой, над которой раньше смеялись: крупное лицо, щербинка между зубами, всегда румяная. Однокурсница болтала с каким-то парнем, громко смеялась, жестикулировала, не пряталась. Яна впервые за долгое время поймала себя на желании подойти, просто поздороваться, стать частью этой непритязательной жизни. Но осталась на месте, будто наблюдая через стекло. Пока не готова — но впервые захотелось не прятаться, а быть рядом, даже если пока только мысленно.

Она стояла чуть в стороне, ощущая, как в груди поднимается что-то щемящее и светлое, — словно ей не прятаться теперь хотелось, а сделаться, наконец, видимой. Может, ещё научится быть «просто Яной» — без фильтра и маски. Но сейчас она только смотрела, как однокурсница машет рукой парню, и понимала: внутри появляется пустое место, куда, возможно, однажды вернётся что-то настоящее.

Яна вдруг заново почувствовала себя частью чего-то живого — не красивого, не отретушированного, но настоящего.

Вечером она вернулась домой не уставшей, а спокойной. Мама поставила чайник, вынула из холодильника сырники.

— Поешь, а? — просто сказала, не приставая с вопросами.

Позже, открыв телефон, Яна увидела новые сообщения в чате: мемы, сторис, приглашения «на акцию». На этот раз она не стала отвечать и листать фотографии, а просто выключила звук. Потом села за старый фотоальбом с детскими ещё снимками: кудрявая, взъерошенная, с летним веснушчатым носом.

«Может, я и правда была счастлива тогда?» — подумала Яна.

А утром, встретив девчонок из «команды», только кивнула им — и пошла своей дорогой, не объясняясь, без чувства вины.

Редактор: Наталья Атряхайлова
Корректор: Ксения Шунькина

Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.

Как только раздался удар в электрогонг, Ниночка сбросила ласты, поправила причёску, выдернула с зарядки свой наебан и стремительно направилась к выходу.

Вот только влиться в первые ряды торжественных аксельбантов ей снова не удалось — в коридоре у лифтов было людно. И это ещё мягко говоря.

Ψ-ковролин здесь не справлялся с нагрузкой, и вытертый корпоративный дух с готовностью уступал место чистосердечному хамству. Валик Белявский, коллега из соседнего отдела, и вовсе оттолкнул Ниночку локтем, процедив сквозь плотно сжатые зубы:

— В сторону, тупая сука! В сторону!

Это было уже даже не хамство, а что-то вроде попытки поговорить по душам (но только когда сами души в расчёт не принимаются, раненые с поля боя не уносятся, а гипсокартон подвесного потолка может осыпаться на головы раздражённых людей в любой удобный момент).

Вот и самой Ниночке сразу же захотелось плюнуть Белявскому в лицо, но в эту самую секунду звякнул баркас внеочередного лифта, и из открывшихся дверей на Ниночку пахнуло ароматом свежей клубники. Из разговоров с одним знакомым лифтёром-референтом Ниночка знала, что газ SOSSIBO изначально разрабатывался для спецопераций силовых структур, но основное применение нашёл именно в качестве социальных антидепрессантов самого широкого спектра. Поэтому она даже не удивилась, когда вместо акта профессиональной агрессии ей вдруг захотелось обнять коллегу, успокоить и даже пригласить на свидание.

Сам Белявский, подкошенный ароматом всеобщей любви и уважения, уже стоял перед Ниночкой на коленях, задыхаясь от переизбытка раскаяния, которое вырывалось из его арочных связок глухими сморщенными стонами:

— Я н-недостоин прощ-щ-щ-ения! Я н-низок! Я н-негодяй! О, как же я н-н-низок! И подл! Подл! Подл!

Сейчас Валик напоминал сведённых к единому знаменателю троих поросят, скрючивших хвосты в надежде хоть как-то заинтересовать прогрессивного волка-вегана, осознающего себя в качестве заколдованной принцессы. Его взгляд светился безумным отчаянием, а галстук с профессиональной готовностью облизывал всё тот же немощный ковролин.

Остатками независимого сознания у Ниночки промелькнула мысль приказать Валику броситься вниз головой с седьмого этажа. Под наплывом кирзовых чувств Белявский наверняка помчался бы исполнять этот летальный трюк с покорностью настоящего самурая. Разумеется, блокираторы СУ в самый последний момент заставили бы его одуматься (а заодно и спеть какую-нибудь весёлую песню), но взгляд обидчика, осознавшего собственную смерть в качестве достойного завершения трудового дня, мог послужить неплохой компенсацией за резкий укол поднаебанской реальности, с которой менее всего ожидаешь столкнуться на седьмом этаже головного офиса перспективной компании (если верить флаерам и собственным надеждам).

И всё же долго сопротивляться напору химического человеколюбия сама Ниночка тоже не могла. Она уже принялась укутывать бледные щёки Белявского размашистыми поцелуями, когда от щебечущих мыслей её отвлёк возглас Ильи Харина, старшего консультанта по общекоридорным вопросам их этажа.

— С дороги! Разойдитесь! Нина! Нина! Ниночка! — кричал Илья, отчаянно пробираясь через толпу парализованных взаимным уважением коллег.

Пнув коленом Белявского, Илья прямо с ходу схватил Нину за ягодицы и буквально внёс её в лифт, впечатав в стену рядом с кнопками принудительной социализации и аварийной остановки. Вот только останавливаться Илья точно не собирался.

Дефаунированный диссидент, он и без общих тиктоков общался с женщинами хамовато и многообещающе, а под напором газообразного караула и вовсе превратился в похотливое животное марки FASS.

— Даже думать о других не смей, слышишь?! Со мною пойдёшь! Со мною! — шептал Илья на ухо Ниночке, слегка полизывая её ланитные ускорители. — Сперва в боулинг, потом на карусели, а потом ко мне! Ферштейн?!

Ниночка молчала, стараясь собрать воедино мысли, затерявшиеся на просторах многоместно сжатой плоти. Она понимала, что в своей нерешительности выглядит неуместно и даже глупо. Илья проживал в трёхфазном парнокопытнике новой застройки с вертикальными гегель-занавесками и автоматическим крематором мух. Нине не раз доводилось слышать, как он хвастается фривольным бардаком в собственной стереомакаронной.

«Ради такой кубатуры с кем хочешь пойдёшь, совесть даже мыслеузурпатором выравнивать не придётся!» — мелькнуло в голове Нины.

Но отважиться на раскадровку плоти прямо на глазах у коллег Ниночка всё же не решилась. Она понимала, что причиной внимания Ильи наверняка были только газ и базовые препараты, которыми ему приходилось накачиваться с утроенной энергией, чтобы выглядеть приемлемо в среде схоластического дресс-кода.

Илья был представителем гомопартийной номенклатуры, и его карьера была всего лишь вопросом времени, расписанного в листках айфи-генерации. Единственной опасностью, которая подстерегала этого эндоскопического юнца на пути к креслам самых верхних этажей, была вероятность умереть от тоски. Но, судя по шершавости языка, с этой опасностью Илья пока справлялся уверенно.

— Жди меня, я мигом! Только носик попудрю! — похотливо прохрипел он Нине, когда двери лифта распахнулись и масса служащих вынесла их в просторное фойе, украшенное фонтанами и несколькими примерами современного искусства, очень похожими на развальцованные останки советского прошлого.

Илья умчался в сторону перманентных писсуаров, а Нина лёгким касанием наебана облачилась в вишнёвое uber-пальто и помятой розой замерла посреди клокочущего зала. Серьёзных надежд на долговременную память Ильи не было, но сейчас Ниночке отчаянно хотелось помечтать. Слишком уж давно на неё не обращали внимания вот так — пальцами, прилюдно, в компании перспективной родословной.

Правда, свободному полёту фантазии мешал всё тот же Белявский. Он как раз дополз до Нины и теперь снова пытался обратить на себя внимание, прихватывая её лодыжки влажными распухшими губами. На ксилиловую милоту у него была аллергия (скорее всего, последствия трансгендерной фито-симуляции), и беднягу раздувало прямо на глазах.

— В барокамеру бы! — надрывно сипел он. — Но сперва туфель ваших поцеловать!

Через считаные мгновения вокруг Нины и Белявского образовался круг из коллег, которые нервно хохотали и указывали на задыхающегося Белявского едва закамуфлированными пальцами.

Ковролина в фойе не было вовсе, а эффективность ортодоксальных патогенов оставляла здесь желать лучшего (как и любая идеология, они сильно страдали от сквозняков, позволяя людям не замечать тонкую грань между понятиями патриотизма и терроризма), поэтому фойе офиса всегда напоминало арену Колизея, где все старались выглядеть благородными и великодушными, но при этом всегда бились насмерть.

— Это надо же, за такой клушей увиваться! — язвил клерк Фёдор из отдела рыбьей трансформации.

— Да он просто отравился психоэмулятором! — вторил ему Вася Книксен, безрадостное худое существо с подтяжками вместо совести.

— Вот поэтому трансгендеров в гомопартию и не принимают! — старательно вырабатывая гласные звуки, восклицал Лео Кныш, известный на многих этажах благодаря умению свистеть, закладывая мизинцы в уши.

— Позорище!

— Надо бы его в барокамеру затащить, а то ведь подохнет!

— А пусть и подохнет! На его место давно пора стремянку поставить!

Наконец за спинами клокочущих коллег Ниночке удалось разглядеть Илью. Он уже успел сменить гардероб и теперь бодрой походкой гарцевал прямо к выходу, не обращая внимания на Ниночку.

— Илья, как насчёт боулинга? — на всякий случай прокричала Ниночка, приветливо напомнив о себе кинематографическим взмахом руки (наебан по автонастройкам сработал чётко, и в этот момент на Ниночке оказались лёгкие перчатки подвенечного фасона).

— Ты хоть в зеркало себя видела, мымра? — фыркнул Илья и невозмутимо проследовал к выходу.

Судя по всему, он только что испытал воздействие эго-респиратора, которые вшивались всем представителям гомономенклатуры и время от времени напоминали им о непреложности соблюдения базовых принципов общепринятого животноводства.

Ниночке оставалось лишь глубоко вздохнуть, поправить абордаж и вынырнуть из здания.

До третьего шлюза было метров триста, но Ниночка не торопилась начинать свой привычный вечерний забег. Она подумывала о такси. Оставить мать и сестёр без еды было жестоко, но сейчас Ниночке хотелось шика. Пусть безродного, пусть плоского, пусть скользящего по линии ближайшей сточной канавы, но всё-таки шика. Тупая сука, клуша, раздувающиеся трансы и наивные мечты о собственном счастье — день заканчивался слишком знакомым набором разочарований, очень похожим на естественное положение вещей. Три кубика гашиша, которые слабо мерцали в кредитном приложении внутреннего кошелька, изменить, в сущности, ничего не могли.

Потратив несколько мгновений на сомнения, Нина вынула наебан и, трагически закусив губу, надавила кнопку вызова. На быстрый ответ она не надеялась. Большинство служащих после тяжёлого трудового дня спешили как можно быстрее добраться до ближайших летаргических баров в надежде занять капсулу попросторнее и на несколько часов с максимальным комфортом погрузиться в предэмоциональную скотофазу. Такси в это время было нарасхват.

Но на этот раз Ниночке неожиданно повезло. Всего через несколько секунд наебан бодро переключился в фазу смешанных единоборств, после чего издал звук, похожий на растягивающийся ластик. Это означало, что кто-то из верховодок уже заглотил вызов и теперь спешил навстречу миллиграммам платёжеспособных веществ. Опасность обрыва опознавалась наебаном как минимальная, и Ниночке можно было уже прямо сейчас принять три таблетки парализатора АЗ, чтобы избежать возможных осложнений (если вдруг у таксистов окажется период нереста или где-нибудь в районе Кацедальной вновь прорвёт подканализацию). Но как только она нащупала на дне сумочки позолоченные пилюли, кто-то уверенно схватил её за локоть.

— Знаете, дорогуша, а за вами так просто не угонишься! — услышала Ниночка бесполый вкрадчивый голос. — Я, конечно, понимаю, что в вашем возрасте порхать подобно бабочке — дело естественное. Вот только забывать про корпоративную этику всё равно не стоит! В лифте следует здороваться или хотя бы сгибаться в почтительном поклоне. А вы меня, дорогуша, даже не заметили!

К удивлению Нины, это была Лидия Фёдоровна Ширзова, начальник отдела регистрации карболового контента нижних фаз предпоследней эхолокации. В прошлом, как знала Нина, Лидия была мужчиной, но по внешней обработке догадаться об этом было невозможно. Выглядела она и вправду впечатляюще: юбка-плед важно скользила по припорошенному снегом асфальту, серьги в форме львов хищно демонстрировали окружающему миру свои рубиновые клыки, а шестьдесят паспортных лет покорно растворялись в сорока часах еженедельных косметических операций.

— И глотать парализатор прямо посреди улицы, — поморщилась Лидия Фёдоровна. — Вы не боитесь, дорогуша, что вас изнасилуют или заставят купить лотерею?

Нина молчала, не понимая, какую из параллелей совести следует выбрать для неформального разговора с Лидией.

В плоскости рабочего этажа они сталкивались достаточно часто: сдержанно здоровались в буфете, разматывали пожарные рукава под час судебных тренировок, целовались взасос на новогоднем корпоративе. Но это было сухое, деловое общение, не выходившее за рамки профессионального этикета. Сейчас же в напористом дружелюбии Лидии ощущался хищный нерв личной заинтересованности. И чем этот нерв был воспалён, Ниночка понять не могла.

— Да и такси я бы вам использовать не рекомендовала, — назидательным тоном продолжила Лидия. — Жить, дорогуша, нужно по средствам!

— Но я же могу... — попыталась возразить Ниночка.

— Ничего вы себе не можете позволить, дорогуша. Ни-че-го! Уж передо мной свой наебан можете не накручивать!

В подтверждение своих слов Лидия выудила из мезозоя сумочки позолоченный гранд-наебан двенадцатого поколения. Седьмому наебану ижевской сборки, которым довольствовалась Нина (и за который ещё должна была полкило гашиша Банку Национальных Меньшинств), с этим агрегатом тягаться было нечего. Скорее всего, Лидия видела даже поношенный бабушкин свитер, который Нина носила в поднаебане четвёртую неделю подряд, и почти наверняка успела взломать её страницу флеш-шеринга, при помощи которого Нина пыталась подправить теоретическую плоскость своих ягодиц, а заодно и общемировую справедливость.

В любом случае заблокировать экстенсивные функции этого гаджета Ниночка могла только наглядным проявлением искренней зависти. Для этого лучше всего подходил низкий поклон, при котором базовый вектор подобострастия должен был совпасть с точкой фокуса закона всемирного финансового тяготения.

В целом, унизительный книксен Ниночке удался. Можно было чуть дольше задержаться в фазе вечной любви лба и асфальта, но Ниночку отвлёк звук визжащих покрышек. Прибыло такси. Мелкокалиберный скотовоз затормозил в шаге от Ниночки и Лидии, заставив обеих отвлечься от нюансов социальной хореографии и отскочить в сторону.

Из бокового окна такси выглянула покатая рыбья голова. Водорослями воняло не сильно, и, если бы не дружеское нападение Лидии, Нина могла считать, что сегодня ей действительно повезло: на её вызов клюнул сом или глубоководный толстолобик, время нереста которых ограничивалось началом мая. Свою исключительность таксист осознавал в полной мере, надменно осматривая сухопутный мир и претенциозно надавливая шизо-рукой на православную консоль, иконы которой издавали не очень громкий, но очень приветливый звук.

— Хлып! — шлёпнули губы извозчика, призывая потенциальных пассажиров поскорее занять места в багажном отделении.

— Проваливай отсюда! — крикнула таксисту Лидия, раздражённая вмешательством в геометрию своего благополучия.

— Хлып! Хлып! — настойчиво повторил своё требование таксист.

— Никому здесь твоя колымага не нужна!

— Хлып! Хлып! Хлып!

Рыба была возмущена. Она била хвостом, вращала плавниками, красочно задыхалась, призывала клиентов к уголовно наказуемой совести. Но на опытного менеджера подобные фокусы подействовать не могли.

— Ты смотри, этот наглец ещё и дерзить пробует! — гневно выкрикнула Лидия, после чего ловко достала из рукава складную перролитовую плеть и метко перетянула извозчика по мясистым губам.

Такси, пристыженно взвизгнув факелами, тут же умчалось прочь, предусмотрительно сбросив на ближайшем перекрёстке номерные знаки и несколько зеркал заднего вида. Социализированные рыбы всегда слишком бурно реагировали на насилие и ввиду этого до сих пор не были внесены в реестр первичных средств эволюционной эргономики. Но сейчас Ниночка испытывала к умчавшемуся таксисту что-то вроде скользкой зависти. Так легко отделаться от Лидии у неё самой шансов не было.

Подтвердив опасения Ниночки, Лидия спрятала плеть, уверенно взяла Ниночку под руку и решительным шагом направилась в противоположном от третьего шлюза направлении.

— В общем, так, — доверительно сказала она. — Я давно хотела обсудить ваши перспективы в нашей компании. Как работнику безвариантного звена я готова отдать вам должное, но в перспективах гаус-троллинга ваши навыки по-прежнему не превышают индо-черты. То есть, пользуясь терминологией 3D-икебаны, вас выгоднее уволить прямо сейчас, чем рассчитывать получить от вас пользу в некоем условном будущем. По перманентному хазар-адюльтеру вы и вовсе нищеброд среднеполосной сборки, без выраженных хромосом. Таким образом, как бы прискорбно это ни звучало, перспектив у вас в нашей компании нет. Да вы и сами это наверняка понимаете, правда?

Такой напор посторонней правды смутил Ниночку.

— А Геннадий Кондратьевич выставил меня на третью очередь апгайда, по внутренней раскадровке айфи, — попыталась оправдаться Ниночка, но впечатления на Лидию эти доводы ожидаемо не произвели.

— Геннадий Кондратьевич — старый педераст с кумулятивными приступами внутричерепной аутодислексии! — невозмутимо продолжила Лидия. — Коммерсберг Иванович держит его начальником отдела только из жалости к своей трижды монетизированной супруге Ляле, которая приходится родной сестрой этому никчёмному фальш-экскременту. По гуглу внутреннего пользования он и вовсе всего лишь третий знак справа в локальном поиске шумерских парнокопытных. Любые гайд-листы вашего отдела из третьих превратятся в шестые — двенадцатые, и это ещё в лучшем случае. Да и хазары с высших этажей не упустят возможности перекроить расписание первого и второго рейдеров исключительно под себя. Они все гомопартийные, им наверняка разрешат. Вы слышали, что сегодня двое из отдела упаковки забаррикадировались в лифте и выдышали весь запас внешнего уважения? Теперь у них стойкий патриотический паралич, и если к утру они не умрут, то наверняка станут героями. Так что завтра мы будем вынуждены целовать лацканы их платьев и надеяться, что им не взбредёт в голову заставить всех нас носить швах-парики. Поэтому свои жиденькие надежды можете оставить родным и близким. Главное в этой жизни, дорогуша, — это не врать самой себе!

— Но...

— «Но», моя хорошая, — это когда лошадь остановилась посреди дороги. А в вашем случае лучше помолчать и перестать смотреть на мир сквозь свой допотопный наебан! К тому же я хочу предоставить вам шанс, которого вы не заслуживаете. Вы понимаете, о чём я?

— Нет, — честно призналась Нина.

— Глупышка, я хочу взять вас к себе в отдел! — торжественно сказала Лидия.

— В предпоследнюю фазу? — открыла рот от удивления Нина.

— В предпоследнюю! — морщинистой гордостью улыбнулась Лидия.

Через мгновение её лицо снова сделалось серьёзным и гладким.

— Конечно, на первых порах многого я вам обещать не могу. Но вы же понимаете, как может изменить мир пара лишних кубиков рыбьей выжимки?

— А как же отсутствие хромосом?

Лидия Фёдоровна замедлила шаг, подняла линзарии к небесам и наигранно вздохнула.

— Знаете, дорогуша, с возрастом начинаешь уставать от повсеместных наебанов и барокамер. Естественность — вот что трогает сердце пожившего общегендерного человека. То самое неприкрытое и нецифровое айфи, о котором мы все уже порядком забыли. И то, как вы отшили в лифте этого прохвоста Илюшу, наполнило меня вдохновляющим трепетом. В офлайне вы ещё способны сопротивляться напору внешних чувств, хоть и не представляете до конца, зачем вы это делаете и почему.

— Но ведь у вас в отделе работают только мужчины, — осторожно поинтересовалась Ниночка.

— Разумеется. А разве с этим могут возникнуть какие-то сложности? — ухмыльнулась Лидия. — Уж не хотите ли вы сказать, милочка, что вы одна из этих эвфеминисток, для которых физда дороже идеи?

— Нет, но...

— Тогда всё просто. Смените пол — и милости прошу! Знаете, из вас получится очаровательный юноша, способный заискивать даже перед собственной тенью. А когда вы обзаведётесь собственным гранд-наебаном и откроете хотя бы пару уровней шаблон-гардероба… — Лидия на секунду замерла посреди тротуара. — В общем, завтра с самого утра жду от вас заявление на G-пластику и подписку на мой соевый гештальт! Только, Ниночка, имя я выберу вам сама. Тут уж никаких возражений не приму. Это древняя традиция нашего отдела, нарушать которую я не позволю! Ринат или Пацетос. А может быть, Николай? Почему бы и нет? Простое славянское имя. Я всегда считала, что нужно помнить о своих истоках. И кстати, о гашише не волнуйтесь. Я вам только что перевела по наебан-директу! Считайте это дружеским подарком. Можете даже не благодарить! Что ж, приятного вечера, дорогуша! Чмоки-чмоки!

С этими словами Лидия выпустила руку Ниночки, перешла пустынную дорогу и направилась к застройке пятиэтажных хрущёвок, окружённых ржавыми гаражами и разорванными детскими площадками. Это был элитный район со всеми подобающими признаками внешнего благополучия: окна пятиэтажек светились мягким хитиновым мерцанием, журнальные столы лениво курили на балконах, а бельевые верёвки благонадёжно провисали под тяжестью своего постэволюционного символизма.

Оглушённая напором Лидии, Нина ещё несколько минут разглядывала это торжество роскоши. До него было подать рукой, но Ниночка прекрасно понимала, что это должна быть рука, которой неизвестна разница между деловым рукопожатием и сдавливанием горла. У самой Нины руки дрожали. Именно поэтому ей было в другую сторону.

Шлюз номер два был рядом, а внутричерепное сообщение наебана пульсировало мыслями о том, что у Ниночки на счету теперь имелось целых пять кубиков, — достаточно для того, чтобы добраться до дома и купить еды матери и сёстрам. А если ехать нулевым эшелоном, взяв на себя обязанности предварительного тормоза, то можно пополнить и эго-санитайзер.

Но радости это не прибавляло. Весь путь домой, раскачиваясь между колёс электрички, Нина размышляла о своих ближайших перспективах. Предложение Лидии было понятно во всех своих параллельных, перпендикулярных и скидочных плоскостях. В сущности, от Нины требовалось пожертвовать своей физиологической свободой за право получить хотя бы самое общее представление о том, в чём эта свобода заключается. В противном случае эта свобода рисковала оказаться навечно заключённой в бетонную клетку одного из рыбных цехов, которые Нина ненавидела всей душой и давно поклялась избегать любыми доступными способами, включая суицид и самые бюджетные виды гаражного макияжа.

Канализационный люк № 7117 встретил Нину доверчиво и даже покорно. Уплотнитель уже успел прогнить (или его разорвали на жвачки соседские дети), так что Нине без особого труда удалось отворить тёмное жерло родного дома.

Нырять внутрь не хотелось. Наебан отчаянно предупреждал Ниночку о том, что шесть терабайт эхо-текстур готовы занять своё место в окружающем мире. Но тратить время на обновления сейчас было глупо. Ниночка это понимала.

«В канализации всё равно тянуть не будет!» — вздохнула она, поправляя вязаные носки и привязывая страховочную удавку к одному из перил.

Отечественные марки наебанов всегда были неспособны охватить глубинные пласты жизни. А ведь именно там, под люками, царил настоящий офлайн в его самом глубоком, сакральном смысле: с разбитыми лампочками коммунальных магистралей, ящиками для долгосрочного хранения сухих кормов, недовольными соседями и настенными календарями, в которых угрожающим цветом крови выделялись торжественные даты, вроде Первого сентября или Рождества Христова. Всё это встречало Нину особой непроницаемой тишиной, разбавленной вибрацией насосных ревербераторов и тусклыми всполохами светодиодных крыс.

Ниночка проследовала вдоль коридора, чуть замешкалась у двери своей квартиры (восемнадцать поворотов ключа и отпечаток лица оставляли достаточно времени для мыслей о вечном), после чего переступила порог персональной среды обитания.

Мать ещё не спала. Она стояла посреди комнаты возле двухразрядного стола и протирала не очень убедительным пипидастром картонный плафон фальш-люстры.

— Привет, мам! Ты зачем встала? Давай я наебаном уберусь! На нашу полуторку даже офлайна хватит! — принялась хлопотать Ниночка.

Забота дочери не произвела на мать впечатления.

— Всю жизнь только наебаном этим и убираешься, — раздражённо ответила мать. — Вот только пыль как лежала, так и лежит.

Судя по внешним проявлениям внутреннего раздражения, самочувствие матери сегодня было лучше, а значит, вечер рисковал дополниться очередным интенсивным скандалом. Недавняя потеря мужа и крах веры в государственные лотереи подорвали психику этой некогда решительной и целеустремлённой женщины. Теперь она всё больше теряла связь с реальностью, хотя и предпочитала упрекать в этом всех окружающих. И в первую очередь саму Нину.

Пытаясь сохранить хрупкое равновесие тишины, Нина молча выгрузила на стол несколько упаковок спецмакарон, три банки консервированных рыбных экзоскелетов, сверхкрендель и пару автобатонов.

— О, кажется, у нас сегодня праздник?! — ухмыльнулась мать.

— Сёстры ещё не спят? — понуро спросила Нина.

— Где ж им заснуть на голодный желудок-то? Да и по наебану твоему за день соскучились, сказку послушать хотят. Я даже не знаю, что теперь детям страшнее: умереть с голоду или остаться без наебана. Ужас!

— Мама, я тебе уже сто раз объясняла. Время сейчас такое. И дело, в общем-то, не в наебане. Кстати, мне предложили повышение. Хороший отдел, рядом с пожарной лестницей. Еду можно будет покупать чаще. Вот только… — Ниночка на мгновение запнулась. — Только для этого я должна стать мужчиной.

— Что ж, попробуй! Попробуй! — едко ответила мать. — Раз уж женщиной толковой выйти не получилось, можно попробовать стать толковым мужчиной. Почему бы и нет?

— Мама, я серьёзно!

— И я тоже очень, очень серьёзно! Ведь всё было в твоих руках. Вон, Славик сватался! Чем не хорош? Жили бы себе как люди.

— Так он же наполовину рыба, — поморщилась Нина.

— Мужчины — они все такие. Их всегда додумывать приходилось. Любовью или ненавистью — это уж как повезёт.

— Ну вот, — грустно улыбнулась Нина. — Тот же самый наебан, хотя и непонятно, какого поколения.

— Нина пришла!

— Нина пришла!

— Нина! Нина! Дай наебан!

Сёстры выскочили из спальной капсулы босиком, в длинных ночных сорочках. Похожие на дружелюбных призраков, они принялись скакать вокруг Нины, обнимать её, осторожно протягивать руки к наебану.

— Сперва поесть! Поесть! — категорично заявила Нина, демонстративно подняв наебан над головой.

Дети, изобразив не вполне натуральное недовольство, уселись за стол и принялись откупоривать консервы.

Мать от еды традиционно отказалась. Расчесав перед зеркалом свои длинные седые волосы, она скрылась в ворохе постели, которая стояла прямо в комнате и занимала едва ли не бо́льшую её часть. Спать в капсулах мать наотрез отказывалась, утверждая, что они вытягивают из неё последние силы, которых и без того не осталось ни на достойную жизнь, ни на спокойную смерть.

Самой Нине есть тоже не хотелось. Она присела на лавку возле входного шлюза, откинула голову к стене и закрыла глаза. Кошковидный дренаж грел сегодня с избытком, Нине было жарко. Хотелось стянуть с себя свитер, но сил на это уже не оставалось. Душноватая дрёма навалилась на неё сразу же. Заснуть полностью не давали лишь наебан, панически искавший выход к Сети, и ложки сестёр, энергично полировавшие жесть консервных банок.

Наконец дети закончили трапезу и на цыпочках подошли к Нине. Сейчас в их движениях чувствовалась неуверенность, а во взглядах читалось смущение.

— Нина, мы тут... Мы не подслушивали, но… Тебе и вправду придётся стать мужчиной? — шёпотом спросила Анечка.

Двенадцать лет возраста позволяли ей задумываться о вопросах глобального человекоподобия, и в глазах сестры мерцали блики целомудренного испуга.

— Все мальчишки вредные и совсем не умеют заплетать волосы. Ты тоже разучишься? — поинтересовалась восьмилетняя Гелла.

— А я всегда о братике мечтала! — беззаботно сказала Розочка, самая младшая из сестёр.

— Молчи! — тут же одёрнула её Анечка. — Если Нина станет мужчиной, ей придётся всё время в барокамере сидеть, чтобы не вздуться и не лопнуть!

— Нет, не всё время. Два-три часа в день. И только первые месяцы после транскастрации, — попыталась успокоить Ниночка то ли сестёр, то ли саму себя.

— Не соглашайся, Ниночка, не соглашайся! Ты нам такой больше нравишься. Мы и есть поменьше будем, а наебан можешь нам вообще не давать! — затараторила Анечка.

— Ага! А сказку ты и сама можешь нам почитать, правда? — поддержала сестру Гелла.

На этот раз Розочка промолчала. Воспользовавшись общей задумчивостью момента, она выхватила из рук Нины наебан и с радостными криками помчалась к капсуле. Сёстры, мгновенно забыв о барокамерных перспективах Ниночки, бросились вслед за ней.

— Отдай! Отдай!

— Нечестно! Нечестно! Сегодня моя очередь!

— Отдай!

— Не отдам! Не отдам! — хохотала в ответ Розочка.

— Полчаса, не больше! — успела прокричать сёстрам Нина перед тем, как крышка капсулы с хищным шипением захлопнулась и в комнате вновь воцарилась тишина, слегка разбавленная всхлипываниями матери.

До старушки наконец дошло, что вместо дочери завтра под вечер к ним заявится её сын, неумело пытающийся соответствовать новому полу и полностью захваченный идеей как можно скорее обзавестись наебаном хотя бы одиннадцатого поколения (поддержка трансгендерных софитов предполагалась и на более ранних моделях, но, как правило, ограничивалась только фильтрами Latte и Paltus Platinum Light — достаточными для мандаринового маскарада, но совершенно неуместными в деловом сообществе).

Успокаивать мать сил у Ниночки попросту не было. Их осталось ровно столько, чтобы расстелить прямо на полу свой старый матрас, мысленно завести будильник и сразу же провалиться в глубокий сон. Следовало хорошенько выспаться. Ведь завтра её ожидал очередной день борьбы за своё место под солнцем. И очень хотелось верить, что это будет солнце с расширенными настройками.

Редактор: Глеб Кашеваров

Корректор: Вера Вересиянова

Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.

Дорога плавилась и, казалось, испарялась от июльской жары. По горячему асфальту тихо катилась машина — не дорогая, но и не развалюха. «Хороший кореец», — как называл автомобиль его хозяин, тридцативосьмилетний заместитель начальника отдела в филиале компании «Лесовское страхование» Виталий Рыбин. Он сосредоточенно смотрел перед собой и изредка смахивал бесцветную прядь волос, прилипавшую ко лбу.

На работе его называли просто Виталик, а не Виталий Константинович. Это печалило Рыбина до крайности. Иногда, возвращаясь домой, он совсем как ребёнок фыркал и бормотал про себя, представляя фамильярных коллег: «Вы мне не тыкайте, Никита Петрович. Не тыкайте!»

Внешне Виталий напоминал снеговика: круглая, как солнышко, голова, круглый живот, большая шарообразная задница. Шея — в складках, гармошкой, щёки — в неровных пунцовых пятнах. Они вспыхивали, стоило ему хотя бы на мгновение потерять себя. Это свойство выдавало перегревы «чувственного аппарата» Виталика и срабатывало пожарной сигнализацией.

Из-под жидких бровей Рыбина глядели два беспокойных глаза. У него они были бесцветными — не то серые, не то зелёно-жёлтые, словно у ящерицы. Взгляд отражал хроническую, застарелую робость, какая бывает у рыхлых, с брюшком, мужчин, не имеющих твёрдого представления о себе.

Чтобы ретушировать частые порывы беспокойства и паники, Рыбин приучил себя смотреть на мир с лёгким презрением. Он прятался в этом чувстве, как в блиндаже, откуда украдкой зыркал на мир.

Относительно нормально он ощущал себя только на фоне чьих-то разбитых, неустроенных жизней. Например, пьяненьких, получумазых соседей по облезлой, пахнущей котиками хрущёвке. Он — не богатый, но и не бедный старший менеджер «Лесовского страхования», средний класс на корейском кроссовере, а они — распухшие от пива грибы-дождевики, выросшие на газоне.

Почти каждый вечер соседи сидели под сиренью на расшатанных венских стульчиках, пили пиво и ели кольца кальмаров.

Когда Рыбин ставил своего «корейца» на сигнализацию и проходил мимо, один из них — татарин средних лет из шиномонтажки «Пятое колесо» — всегда гулко кричал: «Здарова, сосед!» Рыбин церемониально кивал и замедлял шаг:

— Добрый вечер, — надменно, со звенящим чувством собственного достоинства цедил Рыбин.

Однажды Марат с приятелем стояли у дверей подъезда и курили смрадные сигареты, пахнущие жжёными тряпками. Марат дружелюбно протянул Виталику большую заскорузлую ладонь, чёрную от мазута. Тяжкий шиномонтажный труд татуировкой въелся в руки рабочего, и он не мог отмыть их даже при помощи железной губки для сковородок.

В ответ Рыбин глупо и по-барски протянул соседу два пальца. Марат сначала удивился, а потом совсем беззлобно улыбнулся, пожал плечами и смачно хрустнул толстые сардельки Рыбина, стиснув их в кулачище. Рыбин пошёл пунцовыми пятнами.

В машине вместе с Рыбиным ехали его маленький сын Никита и жена Даша — тоже слегка округлая и ладная снежная баба. Она занималась ногтями — снимала однокомнатную квартиру на первом этаже их дома и часто, отпустив клиентов, оставалась там посидеть с подружками или просто сомнамбулически скрести стекло телефона. Первое время, до рождения ребёнка, она с трудом заставляла себя возвращаться домой к опостылевшему снеговику. Даша, как и муж, пряталась от мира, и её дотом стало маникюрное царство. Она укрывалась в нём, как некоторые мужчины кутаются в тяжёлые тулупы на зимней рыбалке.

Когда-то она была относительно красивой девушкой с глазами летучей рыбы — чуть-чуть навыкат. В те годы её обожал весь отдел продаж «Лесовского страхования», но обожал платонически. Мужчины смотрели на неё в лучшем случае как на пухленькую младшую сестрёнку, которой можно по-дружески дать леща. Она звонко смеялась, словно шелестела бумагой, умела как-то особенно улыбаться и нараспев говорить: «Пойдёмте покурим». И все шли, и всем нравилось стоять в компании со смешливой девушкой — ладной и круглой. Людям вообще нравятся ладные и круглые объекты, а заострённые и несимметричные вызывают внутренний холод.

С Рыбиным они сошлись под Новый год в ресторане «На брудершафт». Гремел шумный, кисло-сладкий корпоратив. Страховщики веселись отчаянно, самозабвенно, словно утром их поведут на расстрел.

Даша никогда не обращала внимания на Рыбина. Во-первых, он не курил. Во-вторых, кем был Рыбин? Незаметный кругляш, на тот момент — младший менеджер в засаленной на воротнике рубашке, с пятнами на щеках и паклей вместо волос. Но тут вдруг случилась новогодняя сказка, желаемая всеми обитателями офисных стульев. А с ней — шампанское, конфетти, сюсюкающий тамада и песня про трёх белых коней. Праздник ярким блестящим дождиком обрушился на девушку и вскружил ей голову.

Они с Рыбиным оказались в одной команде — нужно было лопать воздушные шарики, прыгая на них ягодицами. Рыбин своими необъятными бёдрами, как сапёрная машина разминирования, с грохотом крушил шары. Он находил в этом нечто важное и даже героическое. Потом играли в «Крокодила», потом танцевали под Юру Шатунова — белый танец. Даша рассмеялась бумажным смехом и будто в шутку подошла к хмельному Рыбину — растаявшему снеговику. Протянула руку и почему-то сделала книксен. Они танцевали, а ближе к полуночи целовались, и весь отдел рукоплескал, словно они уже поженились.

На следующий день — седой, похмельный, пахнущий селёдкой под шубой и чем-то гнилостно-сладким — они неожиданно для себя стали парой. Так родилась семья Рыбиных, которая уже спустя пару лет разварилась в блёклую пельменную массу. Каждый из них не имел ничего общего даже с самим собой, а отношения у людей, живущих понарошку, обычно не клеятся.

Даша быстро обабилась, уволилась из конторы, открыла «своё дело» — стала подпиливать ногти и клеить на них стразы. Она курила электронные сигареты и носила легинсы, подчёркивающие бока, или короткие шорты, выставляющие напоказ ноги в хитром сплетении капилляров, украшенных, как новогодние ёлки, красноватыми сосудистыми звёздочками. Летом Даша заплетала африканские косички, которые не расплетала до осени.

Виталик не знал, любит он её или нет, но не показывал равнодушия. Жил по привычке, старался не ссориться, называл жену «моя рыба» и раз в год — на её день рождения — приносил в постель бутерброд с сыром.

Они бы, конечно, уже давно развелись, как сделали это почти все однокашники Рыбина и треть сотрудников «Лесовского страхования», но у них был ребёнок Никита. Они его просто обожали, любили ревниво, болезненно, обрушивали на него всё, что не сумели вложить друг в друга.

Никита стал припоем их отношений. Как сплав олова и свинца, который спаивает если не чувство, то хотя бы внутреннюю необходимость поддерживать семью и спокойно говорить «моя рыба» и «зай». С рождением ребёнка электрическая цепь семьи Рыбиных вновь загудела током, зазвенела посуда на кухне, запахло детскими присыпками и кремом «Румяные щёчки».

— Никитка сегодня сказал, знаешь что? — однажды спросила Даша своего мужа-снеговика.

— «Папа»?

— Нет.

— А что?

— Он сказал «моя лыба».

— Моя лыба, надо же, — рассмеялся Рыбин и поставил чайник. В их семье почему-то всегда именно он ставил чайник.

Так они и жили — скользили по дням и часам, переплывали из декабря в январь, из июня в август. И за ними тихо плыл малёк Никита — незаметный, созерцательный ребёнок, похожий на фарфорового карася. Такой же ладный, как мама в юности, круглый, как папа, и румяный. Маленькое семейное божество, глянцевитый кумир. Он поздно начал говорить и предпочитал молчать, наблюдая за Рыбиными и их суетливой, пропахшей лаком для ногтей жизнью.

Однажды Даша разбирала хлам и с антресолей достала свои студенческие конспекты. В одной из пухлых общих тетрадей на уголках страниц был нарисован человек. Если тетрадку быстро перелистывать, то рисунок оживал — поднимал то одну руку, то другую, то правую ногу, то левую. Дарья с детского сада любила рисовать такие мультики. Она показала его сыну. Он внимательно посмотрел и задумчиво спросил:

— Он что, тонет?

— Нет, с чего ты взял? Он просто плывёт, — с удивлением сказала Даша.

— А мне кажется, он тонет, — констатировал Никита и закрыл тетрадь.

В тот день Рыбины ехали отдыхать на озеро Сосновое. Никита сидел на заднем сиденье, стянутый двумя ремнями безопасности, как лётчик-испытатель. Рядом с ним лениво скребла телефон его мама. Она предпочитала ездить около сына — сзади, вероятно, чтобы не сидеть рядом с мужем. Негромко играло радио, гудел кондиционер.

— Там воздух плавится, может, не поедем? — с опаской спросил Никита, вглядываясь в окно.

— Там — это где, малыш? — беспокойно уточнила мама, оторвавшись от телефона.

— Впереди машины.

— А-а-а! — хлопнул себя по лбу снеговик. — Это такой эффект, забыл, как называется. Из-за жары создаётся оптическая иллюзия: кажется, что воздух переливается. Не переживай, сынок, не расплавимся.

— Обещаешь?

— Конечно!

Плавился не только воздух. Мир подрагивал и расплывался растаявшим мороженым. По вековым корабельным соснам медленно стекала смола, ноги вязли в мягком асфальте, как в песке, вода цвела на глазах. Рыбины с трудом припарковали машину на обочине. Вся округа была наглухо заставлена автомобилями. Воткнуть «корейца» удалось только под знак «Стоянка запрещена».

Навьюченный сумками Виталий медленно заковылял к берегу, позади него шагала Даша в коротких джинсовых шортах и майке, за руку вела Никитку. В свои семь лет он считал себя человеком-амфибией и, собираясь на отдых, незаметно от родителей вытащил из сумки плавательный круг-уточку и спрятал его под кровать. Обнаружили это уже на обочине.

— Я не стану далеко заходить. Только там, где по грудь, — уверил мальчик, показав тонкой невесомой рукой себе на солнечное сплетение.

— Смотри мне! — с тревогой сказала Даша.

Виталий пробирался между деревьев и глазами искал хотя бы пядь земли, чтобы расстелить покрывало — синее и старое, прожжённое угольком от кальяна. Но мест не было. Всё пространство вокруг пульсировало и копошилось бежевой массой. Рыбин силился объять взглядом кипучее море полуобнажённых тел.

Пляж — это отсутствие всякой ретуши. Мужчины, дети и женщины в коротких тканевых лоскутках казались Рыбину словно распахнутыми настежь. С жировыми складками, бледно-красными пятнами псориаза, кривыми, бестолковыми татуировками и апельсиновыми корками целлюлита на обвисших бёдрах.

Виталий смотрел на них, как на чудовищ, хоть и сам был обрюзгшим, рыхлым кабанчиком на тонких, волосатых ножках. Он, как заворожённый, созерцал людскую кучу-малу, интуитивно переступая через загорающих.

Старший менеджер чувствовал, что озеро словно раскрывает перед ним какую-то злую подноготную человечества, его грубое, животное естество. Вместе с одеждой снимает с людей последние маски и красочные обёртки социальных ролей. Вот он человечек — голенький и подлинный. Гадкий, некрасивый, шершавый, как пятка лысого мужика, которую Рыбин случайно задел ногой.

— Ой, — по-бабьи вскрикнул Рыбин.

— Ничего страшного, — вальяжно и миролюбиво сказал мужик и высморкался в руку. — Вот зараза, такая жара, а у меня сопли!

«Быдло, быдло… Жирное быдло», — шипел в беспамятстве Рыбин, осоловело оглядывая пляж.

Сам он, конечно же, никогда не раздевался и всегда выходил к воде в рубашке и бриджах ниже колена. Купался тоже в них. Порой не снимал даже рубашку, мотивируя это тем, что рискует сгореть.

Внезапно Виталик нашёл у куста боярышника небольшой пятачок земли размером с их корейский кроссовер. Рядом отдыхала пара — мужчина и женщина. Они ели арбузы и на их толстые, в складках, животы капал липкий сок, над головами кружили эскадрильи ос. Полная, дебелая женщина в леопардовом купальнике отмахивалась от насекомых журналом сканвордов «Пухляш».

По другую сторону куста, укрывшись за двумя крупными валунами, дымила кальянами и мангалами компания студентов. Подтянутые, но уже немного потасканные парни с прыщавыми спинами, их девушки в порнографических бикини с пьяными шальными глазами.

«Как меня раздражают эти тётки и их арбузы», — думал Рыбин, расстилая на земле покрывало.

— Молодой человек, аккуратно! Смотрите, тут стекло, — сказала женщина в леопардовом купальнике, показывая длинным глянцевитым ногтем на место, куда Рыбин планировал постелить покрывало. Из песка хищно торчали зелёные клыки разбитой бутылки. — Порезались бы, испортили весь отдых. Тем более у вас мальчик.

Никита вместе с мамой уже стояли рядом и переминались с ноги на ногу.

— Ах да, спасибо, — проворчал Виталик, аккуратно извлёк стеклянное жало из земли и отбросил его в сторону.

— Братишка, а вот так делать не надо. Тут же, видишь, у тебя пацан и вообще много детей вокруг — будут бегать, порежутся, — раздался грубый мужской голос позади леопардовой дамы.

Это говорил её спутник с лысеющей головой и большим, шарообразным телом, какое бывает у бывших тяжелоатлетов. Его бычью, красную шею обвивала толстая серебряная цепочка с огромным, как у протоиерея, крестом. С двух сторон распятие окружали зелёные татуированные звёзды.

— Не в службу, а в дружбу, убери, — пробасил мужик.

Рыбин пошёл пятнами и, что-то промямлив, отправился искать кусок стекла. Ему казалось, будто на него уставились тысячи пар глаз, и тысячи ртов оскалились в снисходительных улыбочках. Мол, тюфяк, такого и пнуть не грех. Хотя никто старшего менеджера не пинал. Другой бы спокойно отреагировал на замечание, сказал:
«Вот я дурак! Не дай бог, дети порежутся. Спасибо, друг, сейчас выброшу, без проблем».
Но не таким был Виталик — ему казалось, будто его оскорбили.

Он нашёл кусок стекла, покрутил его в руках, не зная, куда деть, украдкой положил в пакет с продуктами: бутербродами, нарезанными огурцами и жареными куриными бёдрышками.

— Ты что делаешь? — взмахнула руками Даша. — С ума сошёл, что ли? Куда суёшь стекло?

— Я это самое… — пробурчал снеговик.

— Никитка поранится, оно грязное, занесёт заразу в ранку. Ты хоть представляешь, кто пил из этой бутылки?! — уже практически кричала Даша.

Рыбин ещё больше покраснел, встрепенулся, будто его застукали за чем-то гадким и стыдным, и покорно пошёл искать урну.

— Вон там ларёк, видишь, выброси в чёрный пакет, — крикнула ему вдогонку жена, стягивая с толстых бёдер узкие джинсовые шорты.

— Глаза б мои не видели, — проворчала она.

— Да ладно вам, хотите арбуз? — предложила женщина в леопардовом купальнике.

Даша помотала головой.

— Может, тогда пивка? — усмехнулся мужчина со звёздами на груди. — У нас тут целый ящик.

Он показал могучей рукой на переносной холодильник, наполовину вкопанный в песок.

— Нет, спасибо, — отказалась Даша, а потом, немного подумав, уже веселее добавила: — Может, попозже.

Никита сидел на корточках неподалёку и палкой рисовал какие-то фигуры на песке. Если приглядеться, можно было узнать того самого человечка, размахивающего руками, — из студенческой тетради Рыбиной.

Возвращаясь к кусту боярышника, Виталик медленно и аккуратно, словно опасаясь обжечься о чужие, лоснящиеся тела, обходил загорающих. Его немного тошнило.

Вдруг мимо отца семейства прошмыгнул юноша в расстёгнутой гавайской рубашке. На коряге он нёс средних размеров ушастую сову — смирную, похожую на чучело таксидермиста.

— Фотография с лесной гостьей! Фотография с лесной гостьей! — нараспев кричал он. — Мужчина, хотите сфотографироваться с совой?

Парень обращался к Рыбину.

— Нет! — гаркнул Виталик и ускорил шаг.

— Сфотографируйтесь с совой, забесплатно! — настаивал юноша.

Рыбин пятился от него, как от прокажённого, и поглядывал себе под ноги, чтобы никого не раздавить. Молодой человек напирал, выставив вперёд корягу с застывшей птицей. Сова крепко держалась за жёрдочку и едва заметно вращала головой, широко распахнув круглые, большие глаза. Она напоминала маленького, смешного ребёнка в костюме из перьев.

— Можете на телефон сфотографироваться, я не против, — великодушно предложил парень.

— Да не хочу я, спасибо! — раздражённо выпалил Рыбин, чувствуя, как ещё больше краснеет.

— Хотите, я на свой сфотографирую и вам перешлю по вайберу? — не унимался пляжный фотограф, приближаясь к менеджеру.

— Да не нужна мне ваша сова! Отстаньте от меня! — взвизгнул Рыбин и налетел на пожилую горгулью с артритными крючковатыми руками.

— Смотрите, куда прёте! — крикнула она.

Рыбин пошатнулся, снова наступил на горгулью, потом на журнал «Все тайны звёзд», который она читала, грузно отпрыгнул и чуть было не рухнул на дремавшую девицу.

— Ой! Простите! Ой! Извините! — бормотал Рыбин, отступая. Он ощущал себя даже не как слон в посудной лавке, а как муха в окружении пауков.

Фотограф, не решаясь переступить через старушку и девушку, размахивал вслед Рыбину палкой с совой и кричал:

— Мужчина! Мужчина! Вернитесь! Сфотографируйтесь с лесной гостьей!

Старший менеджер брёл к семье и не видел ничего вокруг. С каждым шагом Виталик чувствовал как зыбок песок, как нетвёрдо он держится на ногах, как боится случайно прикоснуться к чьей-то тёплой ноге, упереться глазами в плешивую голову или в задницу в мелких прыщиках.

— Папа, а что с этим дядей? У него лицо как помидорка! — какой-то малыш показывал на Рыбина пальцем и толкал отца в бок.

Его папа — жилистый дядька с блеклым парашютом на плече — засмеялся и беззлобно сказал:

— Это дядя пива на жаре перебрал.

— Я не пил никакого пива, — тихо прошипел Рыбин, направляясь к боярышнику. — Как же я вас ненавижу. Не-на-ви-жу. Поубивал бы.

Вернувшийся к семье Виталик увидел картину: Даша в какой-то фривольной, даже похабной позе сидела в компании соседей, хохотала и цедила пиво из запотевшей бутылки. Никита отрешённо рисовал палкой.

— А тебе нельзя, ты за рулём! — усмехнулась Дарья и, поворачиваясь к своим новым знакомым, тихо сказала: — Он когда выпьет, такой душнила.

Все засмеялись.

Рыбин, пошатываясь, протиснулся на пятачок земли, где синело старое покрывало, натужно улыбнулся соседям и тюленем бухнулся на бок. Через минуту он провалился в тяжёлый, поверхностный сон.

Ему снилось, будто наслоение людских тел на пляже превратилось в огромный серо-бежевый кусок студня. Рыбин пытался прямо по студню пройти к воде, но неизменно падал и по колено проваливался в липкую зыбучую массу. Где-то впереди, у берега озера, взад-вперёд ходила ушастая сова, светящаяся ярким золотым светом. Во сне Рыбин понимал, что ему нужно подойти к ней и посадить на корягу, которую он держал в руках, но студень сковывал все движения.

Виталик проснулся оттого, что его кто-то больно бил в бок. Он открыл глаза и увидел бледную, как мел, Дашу.

— Где Никита?! — дрожа всем телом, спросила его жена. — Где он?!

— Рядом же сидел, — не своим голосом сказал Рыбин. — Палкой рисовал.

— Нет его нигде, я на минуту отошла в туалет! — вскрикнула Даша и принялась пинать толстое тело Рыбина ногой. — Вставай, кабан, Никита пропал! Вставай! Вдруг он утонул!

Виталик только сейчас понял, что произошло. Он резко вскочил и побежал к воде, не обращая внимания на лежащих людей. Многолюдная толпа, словно Красное море перед Моисеем, расступилась. Менеджер двигался к берегу проворно и быстро. Он парил в сторону озера, размахивая руками, как будто плыл брассом по воздуху. Обрывки криков, слов, музыки, смеха — всё смешалось в мерный гул, перед глазами старшего менеджера шли жёлтые круги.

«Только бы не утонул, — думал он. — Что угодно. Только бы не утонул».

Добравшись до берега, Виталик начал вглядываться — на поверхности воды чернели точки сотен голов. Кто-то плыл на матрасе, дети прыгали с отцовских плеч, мальчишки ныряли, лихо подкидывая блестящие пятки в воздух. Ярко светило солнце и слепило глаза.

— Мальчик, мальчик, вы не видели мальчика?! — обращался он к отдыхающим с такой трепетной надеждой, будто любое их слово способно воскресить мёртвого и обернуть время вспять.

— Мальчик, семь лет. Вот под тем кустом мы сидели. Вы его не видели? В красных плавках, — говорил он женщинам, мужчинам, девушкам и юношам.

— Мальчик Никита. Вы не видели Никиту?! — твердил он, словно имя сына имело какое-то значение.

Все отрицательно качали головами, но делали это с участием. Люди, услышав про пропавшего ребёнка, поднимались со своих шезлонгов, кресел, покрывал и вместе с Рыбиным принимались ходить по пляжу и спрашивать про мальчика в красных плавках.

Соседка в леопардовом купальнике побежала к будке спасателей, её спутник с бычьей шеей достал из рюкзака бинокль и, забравшись на валун, где сидели студенты, стал пристально изучать водную гладь. Вдруг он резко повёл рукой и закричал:

— Смотрите, вон там какая-то возня!

Рыбин увидел, в какую сторону показал его сосед, и по кромке воды помчался вперёд. Там собиралась толпа.

— Лишь бы не умер. Всё что угодно — калекой пусть будет, инвалидом, только пусть не умрёт, — шептал, как молитву, Рыбин. Он предчувствовал, что множество людей, столпившихся неподалёку, сгрудились над телом его сына.

Когда Рыбин прибежал на место, Никита сидел на песке и кашлял. У менеджера упал камень с сердца: живой.

— Наглотался воды, а так нормально, даже сознание не потерял, — услышал он чей-то знакомый голос.

Виталик подхватил сына на руки и с силой прижал к себе.

— Ты как так?

— Я думал там неглубоко, — всхлипывал мальчик. — А надувной круг я дома специально спрятал, чтобы научиться плавать.

— Дурачок, — сказал Виталик, чувствуя, как дрожит его голос.

— Вы не переживайте, всё нормально, я его вовремя успел вытащить, он только самую малость наглотался, — снова раздался знакомый голос.

Рыбин повернулся и увидел пляжного фотографа, который полчаса назад пытался запечатлеть его с лесной гостьей.

— Иду, смотрю: мальчик в воде, метров пятнадцать от берега, руками машет. Я сперва решил, что он плывёт, а потом пригляделся — нет, тонет, — рассказывал фотограф.

В этот момент подбежала Даша, вырвала ребёнка из рук отца и заголосила. Началась суматоха: явились спасатели, что-то стали записывать, вызвали скорую помощь и измерили ребёнку пульс.

Люди, которые ещё недавно были омерзительными и казались Рыбину бесформенной биомассой, вдруг стали такими милыми и родными, что Виталик только смотрел на них и, как заведённый, повторял:

— Спасибо. Спасибо вам большое. Спасибо, дорогие. Спасибо.

Он долго тряс руку фотографа, что-то твердил ему и обнимал как брата. Между тем к Рыбиным подходили незнакомцы, кивали, цокали, говорили: «Слава Богу» и предлагали помощь, жали руки молодому герою.

— А где сова-то? — спросил у фотографа сосед Рыбиных с бычьей шеей. — Вы же с совой ходили.

— Улетела, наверное, — равнодушно ответил фотограф. — Я когда в воду бросился, камеру на шезлонг положил, а сову — её звали Алисой — вот тут оставил.

Юноша указал на пустую корягу в рваных царапинах, оставшихся от когтей.

— Я её никогда не привязывал, — вздохнул парень и добавил: — Вольному воля.

Но Рыбин уже этого не слышал, он молча сидел на шезлонге, крепко обнимая Дашу и Никиту, смотрел по сторонам и видел множество родных и самых красивых в мире людей. Солнце светило на всех одинаково, и никто из присутствующих на пляже не мог укрыться от этого яркого июльского света.

Редактор: Наталья Атряхайлова
Корректор: Ксения Шунькина

Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.