lesliemiller

Прабабушка моя, слава Богу, даже в девяносто отличалась исключительно здравым рассудком. Разве что, обращаясь к кому из родных по имени, перебирала сначала по очереди всё наше бабье царство — так уж вышло, что все мы у неё девки: дочка (тоже пенсионерка по возрасту, жили они вдвоём — это важно), две внучки, две правнучки — как не запутаться? Ошибаясь, приговаривала вполголоса «тьфу, иху мать!» и сама над собой тихо смеялась.

Здоровье же физическое, в отличие от здоровья рассудка, уже подводило. И если до восьмидесяти пяти прабабушка почитай полгода в году проводила одна на даче, самозабвенно занимаясь усами клубники и разговаривая с кабачками (нет, не от маразма: она была убеждена, что всякое живое существо внимание любит, — кто знает, может потому у неё полосатые так и пёрли), а оставшиеся полгода строила великие планы о том, чем займётся на драгоценных угодьях, — то после того, как врач, едва откачав от очередного приступа поджелудочной, настрого запретил уезжать в ебеня несусветные и заниматься там тяжёлым физическим трудом — пригорюнилась и заскучала. Ни тебе сельхоз-кроссфита, ни подружек, с которыми можно вечерком на лавочке обсудить агропромышленные успехи.

И — как-то сразу стала сдавать. То сама дрова колола, гоняя соседей-парней на предложение помощи лёгким, но убедительным матерком, а то стала с палочкой ходить, даже по дому, тосковать и чахнуть. Не скажу, чтобы часто, но раз в пару месяцев ей вызывали скорую: то в боку закололо, то давление подскочило. Что ж, возраст, бывает.

Вот и в тот день, придя с работы, бабушка, её дочь, спервоначалу не удивилась, когда навстречу ей семенящими шажками вышла наша героиня и, протянув градусник, дрожащим жалобным голосом попросила: «Ох, дочка, не посмотришь? Что-то чувствую себя плохо, температура вроде. Померяла — а не вижу, сколько там...». Бабушка вгляделась в ртутный столбик и волосы у неё резво встали дыбом: термометр показывал 42 градуса.

— Ложись! А ну быстро ложись! — взревела бабушка и, не дожидаясь, пока мать усеменит к себе в комнату (плохо скрывая довольную ухмылку), схватила трубку телефона.

— Скорая? Быстро по адресу такому-то! Чтобы немедленно! Температура за сорок! Пожилой человек умирает! Да чтоб сейчас же тут были! Да если вы... да я на вас...! (Культуру, прокуратуру, Путина и Спортлото).

Нет, моя бабушка вовсе не скандальный человек. Нет, за ней никогда не было замечено любви помотать врачам нервы. Наоборот — да проходите, да присаживайтесь, да чаю-кофе ли, да вот вам самое красивое полотенце и самый крепкий табурет. Чем богаты, тем и да. Но вы поймите — аффект. И нет, ей не пришло в тот момент в голову, что даже двадцатилетний румяный крепыш с такими, стесняюсь сказать, показателями будет видеть уже свет в конце тоннеля, царство розовых пони или что-то еще, о чем уже не расскажет. Не то что почтенная старушка, ну.

И вот тянутся невероятно долго минуты, ходит она по дому, заламывая руки, ждёт доктора и не знает, куда себя деть. Глядь в окно: встала во дворе машина скорой — и бегут, бегут! Сразу с носилками. Говорила потом: четыре минуты с вызова прошло. То ли на скорой той были просто большие молодцы, то ли бабушкин грозный ор посодействовал. И, значит, пока они с носилками да по лестнице хрущёвки — уж и тюль поправила, и прихватки на крючках повертела, и чего только на нервах на кухне не потрогала, и на автомате так — хлоп ладошкой по чайнику. Ну, как проверяют чайник на газовой плите — горячий ли.

А он горячий. Он охренеть какой горячий, он явно только что кипел. И смотрит она на одну руку с красным пятном от чайника. И на другую, с зажатым градусником. И на чайник. И на градусник. И тихо, вполголоса говорит: «тьфу, иху мать». И идёт открывать бригаде скорой помощи, надрывающейся в звонок.

Открыла. Отозвала сразу в сторонку доктора. Уж не знаю, может фельдшера, — говорила «ну, главного». Сунула ему в карман денежку — пару тысяч. Пресекла попытки вернуть. Показала градусник. Очень извинялась. Очень-очень. Попросила шёпотом: «Померьте ей давление, пожалуйста. Дайте чего-нибудь — витамины, может, какие». Доктор махнул рукой, устало улыбнулся — объяснять, мол, не надо. Пятнадцать минут посидел у постели «умирающей». Слушал жалобы. Хмурил брови. Читал строгую лекцию о правильном распорядке дня. Поставил укол. Витамины, наверное. Оставил пациентку сияющей от счастья и довольной, как безнаказанно нашкодивший ребёнок, и был таков. Группа поддержки с носилками тихо ушла еще раньше.

Бабушка осмыслила опыт и взяла за правило раз в месяц вызывать для матери платного доктора — послушать, померять давление. А прабабушка прожила еще четыре года и просто тихо угасла, почти до последнего оставаясь в рассудке, — так и оставив в архиве семейных историй своим самым главным чудачеством подогретый над чайником градусник. А заодно и простую истину, что всякое живое существо внимание любит.