graflisman

Война пахнет не порохом, как в кино. Она пахнет горелой соляркой, сырой землей и немытыми телами. Мы шли на броне. БТР ревел, перемалывая гусеницами грязь. Я сидел сверху, вцепившись в холодную скобу, и смотрел на серую полосу лесопосадки впереди. В голове было пусто. Страха не было. Был только адреналин, звенящий в ушах тонкой струной. Я — «Икс». Штурмовик. Я продал свои двенадцать лет лагерей за этот выезд. Ставка сделана. Рулетка запущена. Удар пришел из ниоткуда. Мир перевернулся. Броня под нами вздрогнула и встала, изрыгнув клуб черного дыма. Меня швырнуло на землю, как мешок с песком. В глазах потемнело. Я попытался встать, но нога отозвалась тупой, ватной болью. Сильный ушиб. Идти могу, но не бежать. Я поднял голову. Наши пацаны уже работали. Сквозь звон в ушах прорывался сухой треск автоматов. Они шли вперед, на опорник, как заведенные. Злые, быстрые, эффективные. Я видел, как они зашли в траншеи. Как зачистили точку. — Красавцы, — подумал я. — Взяли. Я пополз к ним. Адреналин глушил боль. Мне нужно было добраться до своих, до укрытия. Я цеплялся руками за корни, полз по жиже и думал, что самое страшное позади. Я ошибся. Свист я услышал за долю секунды до разрыва. Прилет. Мина или снаряд — разбираться было некогда. Земля вздыбилась прямо перед моим лицом. Вспышка. Горячая волна. И вот теперь пришла настоящая Боль. Меня отбросило в сторону, на дно того самого окопа, который мы только что отбили. Следующие два часа стали самыми странными в моей жизни. Я лежал на дне сырой траншеи. Пацаны — те, кто уцелел — перетянули меня жгутом, вкололи промедол. Вокруг свистели пули, где-то рядом долбил пулемет, земля сыпалась за шиворот. А мне было... хорошо. Это звучит как бред сумасшедшего, но я чувствовал не страх смерти, а дикую, химическую **Эйфорию**. Я лежал, истекая кровью, и улыбался в серое небо. В этот момент я понял: я абсолютно свободен. Я выполнил сделку. Я зашел в ад. Я получил свое железо в тело. Я думал: *«Вот и всё, Макс. Может, ты сейчас сдохнешь. А может, выживешь. Но ты больше не должен никому и ничего. Ни начальнику колонии, ни государству, ни самому себе. Твои 12 лет сгорели в этом взрыве»*. Я был готов умереть. Но где-то на краю сознания билась мысль: *«А вдруг пронесет? Вдруг это начало новой жизни?»* Эвакуация за нами не пришла. Технику сожгли бы на подходе. — Сами потащим, — сказал командир. — До точки эвакуации километр. Меня перевалили на мягкие тактические носилки-сетку. Этот километр я запомнил навсегда. Четыре человека тащили меня по грязи, спотыкаясь, падая, матерясь, но не останавливаясь ни на секунду. Я чувствовал каждое их движение. Сетка врезалась в тело, но обезбол глушил ощущения, превращая их в тупую пульсацию. Я лежал на спине и видел только небо. Огромное, серое, бесконечное небо. Верхушки голых деревьев проплывали надо мной, как кадры черно-белого кино. Влево, вправо, влево, вправо. Это было чувство полной отрешенности. Вокруг война, грязь, смерть. Парни хрипят от натуги, выдирая ноги из болота. А я... я плыву. Я чувствовал себя младенцем в колыбели, которого несут большие, сильные руки. Абсолютная беспомощность и абсолютное спокойствие. Я смотрел в это небо и понимал: оно такое же, как дома. Такое же, как в детстве. Я думал: *«Вот так выглядит свобода. Меня несут прочь от решеток, от колючки, от утренних проверок. Меня несут в жизнь»*. На точке сбора нас погрузили в машину. Там уже лежали другие раненые. Теснота, стоны, запах крови и пота. Машина рванула с места. Еще пять километров тряски по разбитой дороге. Каждая кочка отдавалась вспышкой в теле, но я терпел. Я знал, что это дорога домой. Полевой госпиталь. Суета, яркий свет, люди в халатах. Врач склонился надо мной. Его лицо было сосредоточенным и спокойным. Он что-то быстро командовал медсестре. Я смотрел на него и понимал: всё закончилось. Я выжил. Я обменял 12 лет тюрьмы на этот километр на носилках и пять километров в кузове. И это была самая честная и самая выгодная сделка в моей жизни. Я закрыл глаза и снова увидел те проплывающие верхушки деревьев.

Время в тюрьме — это не линия. Это петля. Каждый день похож на предыдущий. Подъем, проверка, баланда, промка, отбой. Ты смотришь на календарь и понимаешь, что зачеркнутый день не приблизил тебя к свободе. Он просто сделал тебя на день старее. Я сидел в своей теплой каптерке, пил кофе и смотрел на плац через грязное стекло. Мне оставалось сидеть еще **двенадцать лет**. Двенадцать. Четыре тысячи триста восемьдесят дней. Я был «в шоколаде» по меркам зоны. У меня была власть, была связь, была еда. Но я понимал: этот бетонный мешок медленно меня переваривает. Я выйду отсюда сорокалетним, отставшим от жизни, с пустыми глазами и клеймом, которое не смыть. Двенадцать лет в режиме ожидания — это медленная смерть. И тогда прилетели Они. Вербовщики. Это не было похоже на визит комиссии или прокурорскую проверку. На плацу выстроили всю колонию. Тишина стояла такая, что было слышно, как вороны каркают на вышках. Перед строем ходили люди в камуфляже. Без погон. Без лиц. От них веяло не законом, а Войной. Старший говорил коротко. Жестко. — Мне не нужны ваши биографии. Мне плевать, кого вы убили или ограбили. Мне нужны штурмовики. Полгода ада. Если выживете — помилование. Чистый лист. Свобода. По толпе зэков прошел шепот. Свобода. Это слово здесь было как заклинание. Я стоял и считал. Мой внутренний калькулятор работал на пределе, перемалывая цифры. На одной чаше весов — **12 лет** медленного гниения. Гарантированная жизнь, но жизнь овоща в клетке. На другой чаше — **6 месяцев**. Вероятность смерти — 50/50 (я был реалистом, я не верил в сказки про легкую прогулку). Но если выпадет орел — я выигрываю **11,5 лет** жизни. Одиннадцать с половиной лет молодости. Это была самая рискованная ставка в моей жизни. Но коэффициент выигрыша был космическим. Любой профессиональный игрок принял бы этот вызов. Я посмотрел на своих «подопечных» с промки. Многие из них опустили глаза. Они боялись. Они предпочли пайку и шконку, выбрав долгую, безопасную несвободу. Я шагнул вперед. Я не чувствовал себя героем. Я чувствовал себя бизнесменом, который подписывает сделку с Дьяволом. Моя жизнь в обмен на мое время. Кабинет начальника колонии. Очередь. Запах пота, дешевого табака и животного страха. Я зашел. На столе лежал контракт. Бумага, которая стоила дороже, чем все деньги мира. — Понимаешь, куда едешь? — спросил вербовщик, не глядя на меня. Он даже не поднял глаз от списка. — Понимаю, — ответил я. — Я еду домой. Просто дорога будет через ад. Я подписал. В тот момент я продал свое тело войне. Я больше не принадлежал ФСИН. Я принадлежал штурмовому отряду. Я стал «Иксом». Боевой единицей, задача которой — идти вперед, пока не кончатся патроны или пульс. Нас грузили в автозаки ночью. Без вещей. Я смотрел в щель на удаляющиеся огни зоны. Места, где я был королем промки, но оставался рабом системы. Я ехал в неизвестность, в грязь, в кровь. Но я улыбался. Потому что я снова обманул Систему. Они думали, что заперли меня на двенадцать лет. А я нашел лазейку. Я купил отмычку ценой собственной шкуры. Я еще не знал, что эта отмычка оставит на мне шрамы, которые не заживут никогда. Но тогда, в трясущемся кузове грузовика, я чувствовал только одно:

**Я снова в Игре.**

СИЗО — это зал ожидания. Там еще живет надежда. Там все ждут суда, апелляции, чуда. Зона — это конечная станция. Здесь надежда умирает в первый же день, когда ты меняешь гражданскую одежду на черную робу с биркой на груди. Мой приговор прозвучал как выстрел в упор. Семнадцать лет. Я стоял на плацу, под ледяным ветром, и смотрел на серые бараки. Семнадцать лет. Это целая жизнь. Я выйду стариком. Или не выйду никогда. Вокруг меня стояли сотни таких же «номеров». Одинаковые, серые, покорные. Мужики. Их удел — пахать, спать, есть баланду и ждать конца. Я посмотрел на свои руки. Я не хотел пахать. Я не хотел быть серой массой. Мой инстинкт самосохранения, тот самый Демон, который проснулся в СИЗО, прошептал: «Ты не будешь одним из них. Ты будешь над ними». Я попал на «Красную» зону. Здесь всё решала Администрация. Воровские понятия здесь работали только ночью, под одеялом. Днем здесь работал Устав. Я быстро понял правила игры. Чтобы жить комфортно — нужно быть полезным Хозяину. У меня был интеллект. У меня была наглость. И у меня было полное отсутствие желания гнить в общем строю. Меня определили на Промку — промышленную зону. Сердце лагерной экономики. Здесь шили, пилили, варили металл. Здесь был шум, грязь и каторжный труд. Но я не стал стоять у станка. Я стал **Бригадиром**. «Активист». «Козел». В тюремном мире это клеймо. Предатель, который работает на ментов. Но мне было плевать на эти ярлыки. Я видел разницу. «Мужик» стоит в цеху по 12 часов в пыли и холоде. «Активист» сидит в теплой каптерке, пьет чай и заполняет ведомости. Я выбрал тепло. Это была моя школа управления. Я научился смотреть на людей не как на личностей, а как на ресурс. Вот этот — сильный, но тупой. Его можно поставить на тяжелую работу. Вот этот — хитрый, может украсть. За ним нужно следить. Вот этот — слабый. Он сломается через неделю. Я распределял задачи. Я наказывал. Я решал, кто получит лишнюю пайку, а кто — лишнюю смену. Я помню один зимний вечер. За окном каптерки выла вьюга. В цеху было минус десять. Парни в робах работали, синие от холода. Я сидел в тепле, пил крепкий кофе (передачка с воли) и смотрел на них через грязное стекло. Жалость? Нет. Сочувствие? Нет. Я чувствовал только Облегчение. «Хорошо, что там они, а не я». В тот вечер я окончательно понял: эмпатия — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Если ты начнешь жалеть каждого, ты спустишься к ним в цех и сдохнешь вместе с ними. Чтобы оставаться наверху, нужно быть холодным. Я учился быть Функцией. Я учился быть Системой. Я строил свою маленькую империю внутри колючей проволоки, покупая себе комфорт ценой их пота. Именно на Промке я выучил главный урок, который потом привез в Москву: **Мир делится на тех, кто копает, и тех, кто говорит, где копать.** И если у тебя в руках нет лопаты — значит, у тебя в руках кнут. Я сжал этот кнут так сильно, что пальцы побелели. Я выживал. И мне было не стыдно.

У свободы есть вкус. Мы не замечаем его, пока дышим, как не замечаем вкуса воздуха. Но стоит перекрыть кран — и каждая клетка тела начинает выть от удушья. Мой кислород перекрыли жарким июльским днем 2017 года. Я помню этот момент не как кино, а как фатальный сбой системы. Визг тормозов. Удар. Крик: «Лежать! Работает ГНК!». Меня выдернули из машины, как сорняк из грядки. Лицо вжато в раскаленный асфальт. Колено опера вдавливает позвоночник в грудную клетку. В этот момент мозг отказывается верить. В голове бьется одна тупая, истеричная мысль: *«Этого не может быть. Только не сейчас. Только не со мной. Перезагрузите реальность»*. Но реальность не перезагружалась. Краем глаза, сквозь пелену шока, я видел, как вскрывают мою машину. Как достают из тайников килограммы. Не граммы, а гребаные килограммы химии. В ту секунду Сергей — молодой, дерзкий, уверенный, что он умнее всех — умер. Его место занял «Объект». Кусок мяса без прав и будущего. Меня привезли в отдел. Я сидел в кабинете, пристегнутый к стулу, и смотрел на пыльные жалюзи. Внутри была пустота. Выжженная земля. Эмоции отключились — сработал предохранитель, иначе я бы просто сошел с ума от ужаса. Зашел следователь. Бросил передо мной пару листков. — Подписывай. Протокол изъятия. Я начал читать. Буквы прыгали, но цифры я выхватывал четко. МДМА, мет, героин — всё сходилось. Глаза скользнули ниже. Кокаин. Я знал этот вес. Я чувствовал тяжесть этого «кирпича» в руках, когда грузил его. Ровно 1000 грамм. Пять миллионов рублей. В протоколе стояло: **«280 грамм»**. Меня обдало жаром. Ступор прошел, сменившись дикой, животной яростью. Семьсот двадцать грамм испарились. Исчезли в карманах тех, кто меня принимал. В горле встал крик: *«Вы что, волки?! Там был килограмм! Это моё!»* Но я сжал челюсти так, что хрустнули зубы. Мой мозг, работающий на аварийных оборотах, просчитал ситуацию за долю секунды. Если я заору про килограмм — я подтвержу, что знал вес. Я подпишу себе приговор как организатор и собственник. Они знали это. Они смотрели на меня с ленивой, наглой ухмылкой. Они знали, что я буду молчать, спасая свою шкуру. Это было самое страшное унижение в моей жизни. Меня грабили, глядя мне в глаза, а я был вынужден глотать это, чтобы выжить. В тот момент во мне что-то сломалось. Уважение к закону? Вера в справедливость? Нет. Во мне умерла наивность. Я понял: **мы в джунглях. Здесь нет правил. Есть только зубы.** Потом был ИВС. А потом — СИЗО. Звук закрывающегося засова. **Ды-дынн.** Этот звук бьет не по ушам. Он бьет по душе. Он отсекает тебя от всего, что ты любил. От мамы, от надежд, от самой жизни. Меня вели в «Хату». Я шел на ватных ногах, готовясь к войне. Я ждал, что сейчас придется драться, терпеть, умирать. Я натягивал на лицо маску зверя. Дверь открылась. И я попал в Зазеркалье. Переполненная камера. Душно, накурено. Но в центре — стол. Скатерть, нарезка, фрукты. Плазма на стене. Это был сюрреализм. Пир во время чумы. — Кто по жизни? — спокойно спросил Смотрящий. В этом вопросе не было угрозы, только сканер. Они просвечивали меня: кто я? Ресурс? Проблема? Или свой? — Людское, — ответил я. Голос был чужим. Начался «прогон». Они аккуратно щупали: кто такой, с чем взяли, какой объем. И тут включился мой внутренний калькулятор. Я посмотрел на этот стол. Я понял: за этот комфорт кто-то платит. Если я скажу правду — про килограммы, про опт — они увидят во мне «дойную корову». Меня поставят на счетчик. Меня выжмут досуха. Мне нужно было стать «невидимым». Бесполезным. — Да так... — я сделал максимально растерянное лицо. — Попал под замес. Знал пацанов, которые двигались, тусил с ними, но сам не торговал. Оказался не в то время не в том месте. Менты всё на меня повесили, чтобы палку закрыть. Я врал, глядя в глаза волкам. И они поверили. Потому что я врал, спасая свою жизнь. С «случайного пассажира» взять нечего. — Садись, пей чай. Я сел. Мне налили чифир. Я жевал бутерброд с дорогой колбасой, и он был на вкус как пепел. Вокруг меня сидели убийцы и мошенники, а я сидел и улыбался им, притворяясь своим. Притворяясь дурачком. Внутри меня дрожал каждый нерв. Я чувствовал себя сапером, который сидит на мине. Одно неверное слово, один неправильный взгляд — и легенда рассыплется. Я понял: **чтобы выжить здесь, нужно убить в себе правду.** Вечером мне дали телефон. — Сделай фото, отправь родным, чтоб не дергались. Я надел чей-то пиджак, висевший на нарах. Сел на фоне этого стола. В ту секунду я совершил последнее усилие над собой. Я приказал своим глазам: *«Не бойся. Смотри уверенно»*. Я натянул на лицо спокойную, наглую полуулыбку. Щелк. Фото улетело на волю. *«Смотрите. Я в порядке. Я не сломлен. Я даже здесь — Король».* Но это была ложь. Самая большая ложь в моей жизни. Внутри этого чужого пиджака сидел маленький, перепуганный насмерть мальчик, который хотел только одного: чтобы мама забрала его домой. Но я знал: если этот мальчик покажется наружу хоть на секунду — его сожрут. И менты, и зэки. Поэтому я мысленно взял этого мальчика за горло. Я сжал пальцы. И задушил его в самом темном углу своего сознания. На его место пришел Арестант. Тот, кто умеет врать, ждать и никогда не показывать, что ему больно.

Прошел месяц. Месяц жизни в режиме привидения. Я сидел за шатким кухонным столом, но смотрел не на обшарпанные стены, а в экран ноутбука. Там, в зеленом свечении терминала, происходило чудо. Схема работала. Магазин «****» был в восторге. Они получили идеального партнера: склада-невидимку, который закрывает самые сложные районы, не делает ненаходов и приносит стабильный поток крипты. Они думали, что я работаю на них. На самом деле, они работали на меня. Они были моей витриной, моей бухгалтерией и моей службой безопасности. Я отдавал им 24% за то, чтобы они принимали на себя все риски, пока я оставался в тени. Я обновил баланс кошелька. Цифры сменились. Первый миллион был пройден. Это были чистые, отмытые через миксеры деньги. Мой первый кирпич в стене. Я откинулся на спинку стула. В углу комнаты стояла сумка. Она стала легче. Часть «Ресурса» уже была разложена по тайникам Подмосковья. Я победил первый страх. Я научился жить с ядом в квартире. Но я понял одну вещь: Балашиха — это тупик. Здесь, на окраине, я в безопасности, но здесь я двигаюсь слишком медленно. Чтобы собрать 10 миллионов в таком темпе, мне понадобится два года. У меня не было двух лет. СБ крупных площадок не спит. Рано или поздно они сопоставят почерк  Ghost_Architect **с пропавшим Лисманом. Это вопрос времени. Мне нужно было ускорение. Мне нужен был **Ва-Банк. Я встал и подошел к окну. Там, на горизонте, заревом светилась Москва. Огни Сити, прожекторы стадионов, бесконечный поток фар на МКАДе. Там были большие деньги. Там был опт. Там были люди, готовые платить за качество в три раза больше, чем наркоманы в спальных районах. Но там были и камеры. Там были патрули на каждом углу. Там была Смерть, одетая в форму. Я должен был вернуться туда. Не как крыса, прячущаяся по подвалам. А как Король. Чтобы заработать 10 миллионов быстро, я должен был стать самым наглым игроком за этим столом. Мне нужна была новая маска. Не «серость», а «элита». Костюмы, дорогие машины, идеальная легенда. Прятаться на виду. Я начал собирать вещи. Сумка с остатками веса. Ноутбук. Чистый телефон. Я вытер все поверхности. Смыл свои отпечатки. Эта квартира выполнила свою функцию. Она была моей норой, но волк не может вечно сидеть в норе. Волк должен выйти на охоту. Я вышел в подъезд. Ключ полетел в почтовый ящик. На улице шел снег. Я достал телефон и набрал номер, который не набирал очень давно. — Алло? — сонный голос на том конце. — Мне нужна машина, — сказал я. — Майбах. Плачу двойной тариф. Я садился в такси эконом-класса, чтобы доехать до точки сбора. Вторая часть моей жизни — «Крысиные бега» — закончилась. Я выжил. Я накопил жирок. Впереди была Часть Третья. «Игра в Бога». Я ехал навстречу огням Москвы, и на моем лице играла улыбка. Я знал, что этот город попытается меня сожрать. Но он еще не знал, что я иду не жертвой. Я иду, чтобы забрать из его глотки свой кусок мяса.

КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ

Первый выход в новом статусе должен был стать триумфом. А стал пыткой. Раньше, когда я был наемником, за моей спиной стоял Магазин. Если бы меня приняли, я был бы просто «расходником», которому оплатят адвоката. Сегодня я был один. За моей спиной была пустота. Ночь. Спальный район Балашихи. Грязный снег хрустел под ногами так громко, что мне казалось — этот звук слышат в отделе полиции за три квартала. В рюкзаке лежало тридцать «единиц». Мой стартовый капитал. Мой пропуск в высшую лигу. Но мой мозг воспринимал это иначе. Для него в рюкзаке лежал не товар. Там лежало **Лекарство**. Я зашел в темный двор. Руки дрожали. Не от холода. Я достал первый сверток. Сквозь плотную изоленту я, казалось, чувствовал этот запах. Сладковатый, химический запах Мефа. Мой внутренний Демон, которого я держал на цепи последние недели, вдруг поднял голову. *«Максим, тебе страшно. Тебя трясет. Возьми один. Просто лизни палец. Никто не узнает. Ты успокоишься, станешь невидимым, станешь эффективным. Всего один раз».* Я замер. Сверток жег ладонь. Я представил, как разрываю изоленту. Как порошок касается слизистой. Как через минуту по телу разливается тепло, и этот ледяной ветер, этот грязный двор, этот страх — всё исчезает. Соблазн был такой силы, что у меня перехватило дыхание. Я стоял с магнитом в руке и боролся с желанием употребить собственный товар. Я — наркобарон, который мечтает стать своим же клиентом. Жалкое зрелище. Вдруг во двор медленно въехала машина. Обычный серый «Форд». Фары полоснули по мне. Паранойя ударила в затылок, как током. *«Это они. Оперская тачка. Они пасли меня от самого дома. Сейчас откроются двери, и меня положат мордой в снег».* Я вжался в тень подъездного козырька. Сердце билось где-то в горле, мешая дышать. Машина проехала мимо. Просто такси, ищущее адрес. Я выдохнул. Пот тек по спине, несмотря на мороз. Я быстро прилепил магнит к водосточной трубе. Сфотографировал трясущимися руками. Один готов. Почему я это делаю? Зачем я прохожу через этот ад, через эту ломку, через этот животный ужас? Я вспомнил маму. Её уставшие глаза, когда она смотрит на ценники в аптеке. Я вспомнил себя — вечного изгоя, который смотрит на чужую красивую жизнь через стекло витрины. Я делаю это ради **Суверенитета**. В этом мире свобода стоит дорого. Чтобы моя семья никогда не боялась завтрашнего дня, чтобы я мог захлопнуть дверь перед носом у всего мира — мне нужно построить стену из денег. И я строю этот фундамент. Прямо сейчас, в грязи, борясь с желанием сдохнуть от кайфа. Я иду дальше. Каждый шаг — борьба. Вокруг тысячи окон. В них горит свет. Там люди ужинают, смотрят телевизор, ругаются из-за пульта. Они не знают, что такое настоящая тьма. Я завидую им. И я презираю их. Я здесь, внизу, один на один с холодом и тягой, чтобы купить себе право жить там, наверху. Я чувствовал себя космонавтом, у которого перерезали трос. Вокруг вакуум. Никто не придет на помощь. Если я упаду — я упаду молча. Никто не узнает, как сильно мне хотелось вскрыть этот чертов пакет. Никто не узнает, как страшно мне было, когда проезжало такси. Я закончил работу. Рюкзак был пуст. Соблазн отступил, но паранойя осталась. Она шептала: *«Ты наследил. Тебя видели. Уходи»*. Я шел к метро, не оглядываясь, чувствуя себя самым одиноким человеком во вселенной. Первые кирпичи были заложены. Но раствор был замешан на моем собственном страхе.