dylan1okda

Прошлой весной исполнилось в аккурат десять лет, как мы окончили университет, став дипломированными специалистами в области телевизионной режиссуры и операторского мастерства. Если вы спросите, кто такие «мы», то я отвечу, что «мы» – это девятнадцать вполне симпатичных людей, обучавшихся в одной группе с первого по пятый курс. Впрочем, в начале нас было чуть больше, – но кто-то отсеялся по причине академических задолженностей, кто-то «уволился» по собственному желанию, а ещё одного выгнали пинком под зад с предпоследнего курса за систематическое нарушение ВУЗовской дисциплины.
Этого «одного» звали Дмитрием Решетинским, и речь в моём, разумеется, абсолютно правдивом рассказе, пойдёт именно о нём. На факультете Решетинский слыл парнем абсолютно заурядным: не глупым и не умным, не красавцем и не уродом, не хитрецом-подлецом, но и не простачком. Пожалуй, было только одно, что принципиально отличало Диму от нас, его одногруппников: уже на первом курсе он проявил себя великим поклонником алкоголя, в употреблении которого Решетинский не знал равных. Сперва всё было ничего и даже весело: Дмитрий любил прихвастнуть, рассказывая о своих пьяных загулах, а мы ухохатывались над его байками, стараясь не замечать запаха отвратительного перегара, которым от него разило в любое время суток.
Курсе на третьем Решитинских в списке нашей группы стало двое: Дима женился на Алине, одной из наших девочек, с которой у них родилась славная дочка. Казалось бы, «здесь и сказочке конец», настало то самое время остепениться и завязать с порочным пристрастием, но не тут-то было – Димина привычка заливать глаза по любому удобному и не очень поводу не только не ослабевала, но и набирала обороты, превратившись в образ жизни.
Итог был плачевным: за одну из своих пьяных выходок Дима вылетел из университета, а вскоре после этого от него ушла Алина, которую измотала жизнь с никчемным алкоголиком, что и понятно.
Несколько раз я встречала Решетинского в городе – неизменно пьян и нахален, он, в лучшем случае вызывал жалость, а в худшем брезгливость. Изредка перезваниваясь с Алиной, я знала, что Дима долго не мог устроиться на работу, а когда находил что-то более или менее подходящее, то терял место уже через пару недель, закатывая пьяные концерты начальству. Ещё он несколько раз лежал в психиатрической клинике, по выписке из которой первым делом бежал в винный ларёк. Последний раз я слышала о нём года три назад, кто-то из знакомых сказал, что Дмитрий продал свою однокомнатную квартиру и, отдав умопомрачительную сумму в счёт просроченных коммунальных услуг, уехал в деревню, где у него якобы, жили сердобольные родственники.
Закруженная повседневными хлопотами и делами, я и думать забыла об университетском приятеле; наши контакты с Алиной сошли на «нет» по той же причине. И лишь этой весной я вскользь вспомнила о паре Решетинских, получив по электронной почте письмо от бывшего старосты группы, в котором он приглашал меня присоединиться к нашему общему юбилею – десятилетию окончания университета. Помимо деталей о времени и месте мероприятия, к письму прилагался список приглашённых преподавателей и студентов, в котором значилась и фамилия Решетинских, причём, во множественном числе. «Опечатка», – подумала я, не на секунду не сомневаясь, что Дмитрий, если ещё и не допился до гробовой доски, то весьма к этому близок, а значит не в том виде и состоянии, в котором приглашают на праздники к нормальным людям.
Каково же было моё изумление, когда, войдя в нарядно украшенный банкетный зал, я, буквально, нос-к-носу столкнулась с Дмитрием, заботливо поддерживающим под локоть похорошевшую Алину. Конечно, сказать, что Решетинский смотрелся, как тот плейбой с картинки, было бы сильным преувеличением. И, тем не менее, выглядел он вполне прилично: хороший костюм, аккуратно подстриженные волосы, доброжелательная улыбка на лице, даже близко не похожем на ту отёчную рожу пьяницы, которую я имела неудовольствие наблюдать десять лет назад, в университетских аудиториях. «Мы уже год, как расписались, – тараторила Алина, сверкая глазами. – Димочка открыл фотоателье, у него два помощника. Живём пока у меня, но присматриваем место под строительство дома». «Ну, даёте!» – только и ответила я, поражаясь невероятной перемене, произошедшей с, казалось бы, никчемным пропащим человеком.
Так получилось, что во время торжества я сидела рядом с Дмитрием, искоса наблюдая за Решитинским, стараясь угадать в нём повадку алкоголика в завязке или что-то в этом роде. Но нет, – рядом со мной сидел абсолютно адекватный человек, не имеющий ничего общего с тем испитым существом, которым я его помнила.
- Что смотришь? Глазам не веришь? – Спросил Дима напрямик.
- Н…да, вроде того… Я слышала, что ты в деревню уехал.
- Правильно слышала, – Решетинский неприятно сморщил нос. – Уехал и вернулся.
- Молодец, – только и могла сказать я, хотя на языке крутилось совсем другое, что не ускользнуло от внимания моего собеседника.
- Ну, спрашивай! – Подбодрил меня Дима, хитро прищурившись. – Может я и отвечу.
Я смутилась и не нашла ничего лучше, как пожать плечами.
- Тебе интересно, как я вернулся? Почему не умер в той, в прямом смысле слова, забытой Богом глуши, да?
- Да, – я бросила быстрый взгляд на Алину, увлечённо болтавшую с одной из наших общих приятельниц. – Но, если тебе неприятно, то лучше…
- Мне не неприятно, дорогуша, мне страшно. Страшно настолько, что при всяком упоминании о том, что со мной произошло, кожу морозом схватывает.
- Да, гулял ты во времена былые, просто свински.
- Я не об этом, я говорю о той деревне, где случилось то… – Дима замялся, – то, что случилось… Ну, что, желание послушать ещё не отпало? Я отрицательно замотала головой.
- Тогда так, – вздохнул Решетинский, – я расскажу тебе, но с одним уговором. Ты должна пообещать, что не будешь задавать мне вопросов, ставить мои слова под сомнение, и не рванёшь искать ту деревню. Договорились? – Дима посмотрел на меня очень серьёзно, и мне от чего-то стало не по себе. – Ну, слушай, раз сама напросилась. Ты, наверное, знаешь, что несколько лет назад я, фактически, пропил свою квартиру и остался ни с чем. Не буду утруждать себя рассказом о былых мытарствах, а начну с того, что, уехав из города, я направился в далёкую глухомань.
- К чёрту на кулички, – зачем-то поддакнула я, на что Дима странно улыбнулся:
- Именно, что к чёрту. Это была маленькая деревушка, дворов на сто, не больше, причём добрая их половина пустовала, а в тех, где ещё зажигался по вечерам свет, доживали свой убогий век полунищие старики да их дети, такие же горькие пропойцы, как и я.
Когда-то давно, там было что-то вроде колхоза, где выращивали фундук, но тому уж немало времени прошло, и от колхоза только и осталось, что поросли лещины (так местные называли ореховые кусты) да полуразрушенное здание сельсовета.
- Звучит удручающе.
- Выглядит ещё хуже. Уж ты поверь, – Дима налил себе минеральной воды, но пить не стал. – Правда, леса там роскошные, что, впрочем, к делу почти не относится. Ну, так вот остановился я у тётки Веры – сестры моей бабушки, которая так же, как и я нуждалась в помощи. Вера поселилась в деревне после войны, и с тех самых пор выезжала из неё разве что на городской рынок, да и то не часто.
- Значит, где-то не далеко был город?
- Угу, был. Недалеко. Километров за сто по железной дороге, – хмыкнул Решетинский. – Вера вела огород, собирала в лесу грибы, делала закрутки, а потом продавала это добро на рынке. Так дело и шло до болезни Эдика, её мужа. Дядька был рукодельником – ремонтировал дома, чинил прохудившиеся крыши, клал печи… а ещё он страшно пил. Как-то зимним вечером дядька не пришёл домой. Это случалось с ним и раньше, и поэтому Вера особо не волновалась, решив, что Эдька напился с очередной шабашки и завалился спать в доме какого-нибудь собутыльника. Но утром дядька не вернулся, не было его и к вечеру.
- Он замёрз на улице?
- Не угадала. Его нашли в заброшенном здании сельсовета: лицо перекошено, сам парализован. Что там произошло точно не известно, но с того дня дядька на ноги больше не поднимался и почти не говорил.
- Почти?
- Ты обещала не задавать вопросов, – напомнил мне Дима не самым дружелюбным тоном. – В общем, приглашая меня на постой, Вера надеялась найти в моём лице помощника. Она ошиблась. На тот момент времени я почти превратился во второго Эдика, только передвигающегося на своих двоих, – он залпом выпил свою минералку и на секунду замолчал. – Когда тётка поняла, что в хозяйстве толку от такого работяги, как я не будет никакого, она вывернулась на изнанку, но смогла устроить меня на работу, чуть ли не единственную во всей деревне.
- И чем же ты занялся?
- Я был сторожем в том самом заброшенном здании сельсовета, охраняя неизвестно что. Работал я сутки через сутки, меняясь со своим напарником дедом Петром, таким же пропойцей, как и я сам. Платили мне три тысячи в месяц, половину из которых я, по договорённости с Верой, отдавал ей за прокорм, а вторую часть тратил в тот же день, затариваясь на месяц вперёд дешёвыми папиросами в местном магазинчике и ядерной самогонкой, которую гнала одна из продавщиц, – Решетинский вздохнул. – Так прошла весна, за ней жаркое дурное лето и дождливая осень. Из того времени я почти ничего не помню, жил как в тумане. Память вернулась ко мне лишь в январе, когда со мной случилось то, что случилось. Я заёрзала на своём стуле, почему-то предвкушая сентиментальный рассказа о том, как у Дмитрия внезапно открылись глаза на его пустую никчемную жизнь или что-то в этом духе. Я ошиблась. - В канун Крещения умер мой сменщик, дед Пётр. Жена Петра, старая Верина подруга, подрядила меня и ещё одного мужика из деревенских копать могилу. День выдался холодным, и промёрзшая земля никак не хотела поддаваться. Помню, я сильно матерился, призывая всех чертей на свете забрать меня, проклятого, к себе, вместе с отмучившимся Петром, ради которого я горбачусь на морозе. Справедливости ради нужно сказать, что вкалывал я не ради п