boel1971

### **Часть 1: В которой находится кое-что лишнее**

Глава 1

Дождь над Петербургом был не стихией, а состоянием души. Мелкий, назойливый, он не лился, а висел в воздухе серой металлической пылью, проникая за воротник и под самые толстые слои цинизма. Лидия Петровна шла по своему обычному маршруту: работа – магазин «Диета» – дом. Маршрут мыши в лабиринте, который она сама для себя и нарисовала.

Ей было сорок семь лет, и одиночество ее было не драматичным, а… удобным. Как затертый до дыр халат. Не красивый, не сексуальный, но свой. Муж ушел к секретарше пять лет назад, дети – дочь в Праге, сын в Москве – звонили по воскресеньям, если не были заняты своими успешными жизнями. Работа – бухгалтером в небольшой фирме по производству сувениров с видами северной столицы – была тихим адом из цифр и авансовых отчетов.

Квартира, доставшаяся от бабушки, была ее крепостью. Непозволительно большая для одной женщины в центре города, она была заставлена тяжеловесной мебелью из темного дерева, пахла нафталином и прошлым веком. Лидия Петровна любила в ней два things: тишину и тот факт, что ее никто не ждал. Вернее, любила до сегодняшнего дня.

Переступая порог и сбрасывая мокрое пальто, она сразу почувствовала неладное. В воздухе висел не запах одиночества, а тонкий, почти неуловимый аромат дорогого мужского парфюма. С шипром и пачулями. Лидия замерла. Сердце, привыкшее к ритму 60 ударов в минуту, бешено заколотилось. «Грабители? Но кто из грабителей пользуется *Creed Aventus*?»

Сжав в руке зонт-трость, как древко копья, она прошла по комнатам. Все было на своих местах. Серебряные ложки в буфете, старенький ноутбук на столе, даже стопка пятисотрублевых купюр, оставленная на случай «чрезвычайной ситуации с пирожными», лежала нетронутой под пресс-папье.

Аромат усиливался у закрытой двери в гостиную. Лидия глубоко вздохнула и распахнула ее.

В кресле, том самом, в котором когда-то подыхало ее замужество, сидел незнакомец. Он был мертв. Это было очевидно с первого взгляда. Бледность кожи, не говоря уже о аккуратном отверстии от пули прямо в центре лба, не оставляли сомнений. Но при этом он выглядел чертовски элегантно. Идеально сшитый костюм цвета антрацита, белоснежная рубашка, галстук-бабочка. Руки изящно лежали на подлокотниках, длинные пальцы сплетены. Казалось, он не умер, а просто прилег отдохнуть между убийствами на балу-маскараде.

Лидия не закричала. Она медленно закрыла дверь, прошла на кухню, поставила чайник и только потом позволила себе сесть на стул и трястись мелкой дрожью минут пять.

«Звонить в полицию? – лихорадочно соображал ее бухгалтерский ум. – Объяснять, что в моей квартире труп щеголя с дыркой во лбу? Меня сразу запрут в психушке. Или обвинят в убийстве. Или и то, и другое сразу». Нет, полиция отпадала.

Она вернулась в гостиную, стараясь не смотреть на кресло. Нужно было его… утилизировать. Как? Выносить по частям? В ее жизни был опыт разделки курицы и даже поросенка на Новый год, но человека… Мысли путались. Где взять столько полиэтиленовых пакетов? Как объяснить в магазине покупку ножовки по металлу и десятилитрового ведра с хлоркой?

Она подошла к телу, чувствуя себя идиоткой.
— Эм, извините, — сказала она вслух.
Труп не ответил. Он лишь пахёл дорого и смотрел в потолок стеклянными глазами цвета старого коньяка.

И тут случилось нечто. Нежный, бархатный, насквозь ироничный голос прозвучал прямо у нее в голове.
— *Не извиняйтесь, милая Лидия Петровна. Мое пребывание здесь действительно несколько нарушает ваш уклад. Но, поверьте, мне и самому не особо комфортно.*

Лидия отшатнулась так резко, что задела этажерку с хрустальными слониками. Слоники зазвенели панически.
— Кто… что?..
— *Я – то, что от меня осталось. Мысль, обиженная на факт собственного физического уничтожения. Эфирный слепок. Призрак, если вам угодно. Но, ради бога, только не привидение. Это так пошло.*

Она медленно обошла кресло. Губы трупа не шевелились. Голос звучал только в ее сознании.
— Ты… в моей голове?
— *К счастью, нет. Я просто проецируюсь в нее. Как радиоволна. Ваш мозг оказался достаточно… восприимчивым приемником. Видимо, сказывается многолетняя практика выслушивания упреков от бывшего супруга. Вы развили в себе уникальную способность к пассивному приему негативной информации.*

Впервые за много лет Лидия Петровна почувствовала дикий, иррациональный гнев.
— Убери свой сигнал от меня! Немедленно! Я не настраивалась на волну «Мертвые Придурки»!
— *О, сарказм! Прекрасно. Значит, вы еще живы. А я уже начал волноваться, что попал в общество законсервированной меланхолии. Что касается «убрать»… Не могу. Я привязан к месту своей не самой удачной кончины. А кончина моя, как вы не без оснований заметили, случилась в вашем кресле.*

Лидия села на диван напротив.
— Кто ты вообще такой?
— *Меня звали Арсений. Арсений Валерьянович. Я был… специалистом по приобретению редких вещей. Иногда люди не хотели с ними расставаться. Моя работа заключалась в том, чтобы их… уговаривать.*
— Вор.
— *Антиквар-авантюрист. Звучит лучше, не правда ли? В общем, последний «уговор» прошел неудачно. Мой контрагент оказался человеком нетерпеливым и плохо воспринимающим иронию.*

Лидия посмотрела на дыру во лбу.
— Не поспоришь.
— *И вот я здесь. И, похоже, нам предстоит провести вместе некоторое время. Пока мое физическое тело не предадут земле. Или пока вы не решитесь на тот самый гениальный план с ножовкой и хлоркой. Что, должен заметить, крайне нетривиальный выход из положения. Пахнет черным юмором.*

Чайник на кухне засвистел, и этот обыденный звук вернул Лидию в реальность. В ее квартиле сидел мертвый антиквар-мошенник, болтающий с ней телепатически, а она собиралась пить чай.

— *Не забудьте заварку, — весело заметил голос. — В прошлый раз вы получили просто чашку горячей воды с грустным взглядом.*

Это была самая странная вещь из всех. Он знал ее привычки. Он наблюдал.

Лидия медленно пошла на кухню. Мысли путались. Но сквозь панику и ужас пробивалось одно новое, незнакомое чувство. Ей… было не одиноко.

Впервые за долгие годы в ее крепости кто-то был.

***
Глава вторая
Прошла неделя. Лидия Петровна жила в состоянии перманентного сюрреализма. Она ходила на работу, сводила дебет с кредитом, а вечером возвращалась домой к трупу в гостиной, который стал ее лучшим другом, стилистом и самым язвительным критиком.

— *Нет, это платье делает вас похожей на гардероб своей же бабушки, — раздался в голове бархатный голос, пока она крутилась перед зеркалом. — Вы же не на поминки к самому себе собираетесь? Хотя, учитывая моё присутствие, идея не лишена изящества.*
— У меня совет директоров в десять утра, Арсений, — огрызнулась она, но всё же потянулась к темно-синему костюму.
— *Вот это уже лучше. Строго, профессионально и скрывает возможные брызги крови, если придётся кого-то придушить из-за неправильного налога на добавленную стоимость.*

Они нашли *modus vivendi*. Арсений, как выяснилось, мог взаимодействовать с миром, но это стоило ему титанических усилий. Он объяснял это как попытку пошевелить парализованной конечностью силой мысли. Поначалу он мог лишь поднять пылинку. Потом — перелистнуть страницу книги. А вчера он с гордостью, граничащей с истерикой, смог поднять чайную ложку и уронить её ей на ногу.

— *Прогресс! — ликовал он у неё в голове. — Ещё пару недель, и я смогу самостоятельно наливать себе коньяк. Жаль, что пить я его уже не смогу. Или смогу? Философский вопрос.*

Они болтали обо всём. Вернее, она жаловалась на жизнь, а он комментировал это с высоты своего нового статуса.
— ...и куртка сына опять на 15 тысяч подорожала, представляешь? — бубнила она, разбирая продукты.
— *Ужас, — с искренним сочувствием откликнулся Арсений. — Меня в прошлом месяце убили из-за артефакта, который стоит как полторы таких куртки. Инфляция добежала и до мира криминала, это возмутительно. Раньше убивали с размахом, из-за бриллиантов размером с кулак, а теперь из-за какой-то фаланги.*

Эта «фаланга» и была причиной его проблем. Мумифицированный палец святого Анастасия Пустотного, покровителя неудачливых мошенников и банкротов. Говорили, он приносил невероятную удачу в любых рискованных предприятиях, но имел скверную привычку «отказывать» новому владельцу в самый неподходящий момент, обрушивая на него все возможные неприятности разом.

— *Я его заполучил, — рассказывал Арсений с гордостью. — Владелец, неблагодарный тип, не оценил моих аргументов. Пришлось убегать через окно. А мой партнёр, тот самый, что оказался нетерпеливым, решил, что я хочу прикарманить палец себе. Встретил меня здесь, у вас, с вопросом и пистолетом. Вопрос был: «Где палец?». А ответа он так и не дождался. Ирония в том, что я спрятал его как раз в этом кресле, прямо под сиденьем. Он искал везде, но не догадался прощупать старую поролоновую подушку.*

Лидия, замирая от отвращения, засунула руку под обивку кресла и действительно нащупала маленький кожаный мешочек. Внутри лежал тёмный, сморщенный, невероятно противный на вид предмет, похожий на большую сушёную гусеницу.

— *Вот и он, мой злосчастный талисман. Теперь он ваш, дорогая Лидия. Наследство от покойника. Поздравляю.*

Она чуть не выронила мешочек.
— Мне он не нужен!
— *А кому он нужен? Мне? У меня уже всё есть. Ну, кроме жизни. И тела, которое могло бы эту жизнь поддерживать. Так что владейте на здоровье. Может, поможет выиграть в лотерею. Или вызовет потоп, с которым вы, как бывший пожарный, наконец-то сможете побороться.*

О её детской мечте он вызнал на второй день знакомства. Это её единственная слабость, о которой он отзывался без насмешки.
— *Это благородно. Спасать людей. Гораздо благороднее, чем, скажем, отнимать у них пальцы святых.*

И вот в это их странное, почти идиллическое сосуществование ворвалась… семья.

Раздался звонок в дверь. На пороге стояла её сестра, Ольга, с лицом, как после похода к стоматологу-садисту, и её шестнадцатилетняя дочь-подросток Катя, вся в чёрном и с наушниками в ушах.

— Лёль, у нас ЧП! — с порога заявила Ольга, вваливаясь в прихожую. — Счёт за капремонт! А у нас вся зарплата ушла на эту дуру и её брекеты! Переночевать можно? И покормить. Ты же у нас вся такая самостоятельная и независимая.

Лидия загородила проход в гостиную, ощущая приступ чистейшей паники.
— *Ну вот, веселье начинается, — прокомментировал Арсений. — Сестра-паразит и гот-недотёпа. Классика.*

— Оль, я не одна, — брякнула Лидия первое, что пришло в голову.
— А у тебя кто? Мужчина? — глаза Ольги стали круглыми, как блюдца. Она тут же отпихнула сестру и ринулась в квартиру на разведку. Её взгляд упал на кресло, где в полумраке, в элегантной позе, сидел Арсений.

Раздался восхищённый вздох.
— Ой, а ты что, клиента принимаешь? Виртуальный секс? Он такой… бледный. И молчаливый. Стильный, надо признать. Здравствуйте, я Ольга, сестра!

Она помахала рукой трупу. Катя, сняв наушник, оценивающе посмотрела на Арсения.
— Ништяк. Готично. Он живой вообще?

Лидия почувствовала, как у неё подкашиваются ноги.
— *Великолепно! — захохотал у неё в голове Арсений. — Они приняли меня за живого! Лидия, дорогая,你必须 играть вместе! Это гениально! Теперь у вас есть мужчина. Немного неразговорчивый, чуть неподвижный, но зато с прекрасным вкусом.*

— Он… иностранец, — выдавила Лидия. — Не говорит по-русски. И он… сильно болен. Очень тихий. Аутичный. Да.

— *Аутичный гангстер? — уточнил Арсений. — Новое слово в психиатрии.*

— А что за дырка у него на лбу? — с неподдельным интересом спросила Катя.
— Пи… пирсинг! — отчаянно выкрикнула Лидия. — Очень модный. Серебряная… шпилька. Выпала.

Ольга уже крутила у виска пальцем, глядя на сестру.
— Ну ты даёшь, Лёль. Пирсинг во лбу. Ну ладно, больной иностранец с пирсингом, значит. А покормить нас можно? Я слышала, ты как раз картошку купила.

Они ввалились на кухню. Лидия, с трудом переставляя ноги, пошла за ними, мысленно умоляя Арсения сидеть смирно.

— *Не волнуйтесь, я не собираюсь вставать и танцевать гопак. Пока что. Но, Лидия, ситуация накаляется. Если они останутся на ночь, им может прийти в голову накрыть меня одеялом. Или попытаться накормить супом. Или, не дай бог, Ольга решит, что я «слишком бледный» и начнёт растирать мне виски спиртом. Это будет катастрофа.*

Вечером Лидия устроила сестре и племяннице на кухне, сама же металась между ними и гостиной, чувствуя себя сторожем при спящем льве. Катя то и дело косилась на дверь.
— Тётя Лёля, а он точно живой? Он не дышит вроде.
— Дышит! — парировала Лидия. — Очень тихо. Йогические практики. Ом.

Ночью, когда в квартире воцарилась тишина, Лидия сидела на краешке дивана напротив Арсения.
— *Ну что, как вам вечер в кругу семьи? — поинтересовался он.*
— Они съели всю картошку. Всю. И котлеты. И компот.
— *А я вот всё думаю о том парне, который стрелял в меня. Он знает, что палец был при мне. И он знает, что тело исчезло. Рано или поздно он начнёт искать. И его поиски приведут его сюда. И ваша милая семья окажется между молотом и… ну, между молотом и очень нехорошим человеком.*

Лидия сглотнула. Она смотрела на дверь, за которой храпела её сестра, и на изящный профиль мертвеца в кресле. В её руке был маленький кожистый мешочек. Палец святого Анастасия Пустотного. Артефакт, приносящий удачу, которая всегда оборачивается проклятием.

Она сжала его в кулаке. Впервые за многие годы она чувствовала не просто страх одиночества. Она чувствовала страх *за* других. И это было в тысячу раз хуже.

— *Что будем делать? — спросил Арсений, и в его голосе впервые не было и тени насмешки.*
— Тушить пожар, — тихо ответила Лидия Петровна, бывший пожарный. — Как всегда.
Глава 3
Прошло два месяца. Ольга с Катей, так и не поняв, чем болен загадочный иностранец, съехали, слегка напуганные мрачной атмосферой квартиры. Угроза со стороны убийцы Арсения материализовалась — на квартиру Лидии было совершено покушение. Им удалось отбиться лишь чудом, используя способности Арсения к телекинезу (он смог опрокинуть на наёмника этажерку со слониками) и внезапно всплывшие у Лидии навыки обращения с огнетушителем (мечта о пожарном не прошла даром).

Они стали странной, но эффективной командой. Лидия — мускулы и здравый смысл, Арсений — brains, цинизм и манипуляции с предметами. Они нашли убийцу. Им оказался бывший партнёр Арсения, изворотливый и жестокий малый. В решающей схватке в запасниках Эрмитажа (куда они пробрались за следующем артефактом) Лидия, ведомая подсказками Арсения, сумела обезвредить злодея, заперев его в саркофаге египетского жреца.

Казалось, самое страшное позади. Они вернулись домой. Лидия налила себе вина, впервые за долгое время чувствуя не страх, а некое подобие счастья. Она села в кресло напротив Арсения.

— *Ну вот, — сказал он, и его голос звучал устало, но с удовлетворением. — Мы победили. Вы — победили. Вы оказались гораздо круче, чем та женщина, которая боялась одинокой старости.*

— Спасибо тебе, Арсений, — сказала она искренне. — Без тебя я бы просто сгнила здесь в одиночестве.
— *Взаимно. Вы подарили моему посмертному существованию meaning. И даже немного… warmth.*

Он замолчал. Лидия почувствовала неладное. Его «присутствие» в её сознании, ставшее уже привычным фоном, начало слабеть.

— Арсений?
— *Похоже, моя работа здесь сделана, Лидия Петровна, — голос едва уловим, как шелест страницы. — Долг оплачен. Призраки задерживаются, пока у них есть незаконченные дела. Моё дело было… в этом пальце. И в мести. И то, и другое завершено.*

— Нет! — вскочила она. — Не уходи! Останься! Мы можем… найти тебе новое дело! Мы можем…
— *Стать охотниками за привидениями? Иронично, но нет. Цепляться — не в моих правилах. Это выглядело бы desperаtely.*

Его физическое тело в кресле вдруг… рассыпалось. Не в прах, а в миллионы сверкающих пылинок, словно made of глиттер. Они повисели в air секунду, а then исчезли. В кресле не осталось ничего. Даже дырка от пули в спинке затянулась, как будто её и не было.

Лидия стояла посреди гостиной в полной тишине. Самой оглушительной тишине, которую она когда-либо слышала. Одиночество нахлынуло на неё такой мощной волной, что она физически закашлялась.

Она была снова одна. Безнадёжно и окончательно.

Она плакала всю ночь. Утром, с красными глазами, она пошла на кухню, чтобы выпить кофе и понять, как жить дальше. На столе лежал тот самый кожаный мешочек. Она развязала его и высыпала на ладонь палец святого Анастасия.

И тут он пошевелился.

Не сильно. Слегка дрогнул, как будто потягиваясь после долгого сна. Потом повернулся и ткнулся сморщенным кончиком в её ладонь, словно любопытный щенок.

Лидия Петровна смотрела на это невозмутимо. Слёзы высохли.
— Ну что, — сказала она сухо. — Остались вдвоём? Говорят, ты приносишь удачу, которая всегда оборачивается проклятием.

Палец завилял из стороны в сторону, будто говоря «да ну, ерунда это всё», и заполз обратно в свой мешочек.

Лидия вздохнула, допила кофе и сунула мешочек в карман.
— Ладно. Поехали, наверное, работать. Кое-кто из нас должен зарабатывать на картошку.

Она вышла из квартиры. Её одиночество было снова с ней. Но теперь оно было не тихим и пустым, а очень, очень странным. И, возможно, даже немного весёлым

***

Воздух в школьном автобусе №7 был густой и липкий, словно им дышали уже сто лет. Для Кэла Брекетта каждый вдох был отравой. Он вжимался в сиденье, стараясь дышать ровно. Правило было одно: **не бояться**. Потому что страх был не эмоцией. Он был кислотой, разъедающей реальность, и топливом для его личного ада.

Он называл это «Ржавчиной». Не дар, не способность — Ржавчина. Потому что она пожирала его изнутри, выгрызая самое дорогое. Память.

Все началось с пауков. После того как школьные головорезы втолкнули его лицом в гнилую паутину в сарае, он прибежал домой, дрожа. Его страх был таким густым, что он чувствовал его вкус — вкус пыли и хитиновых лапок. А потом он их *увидел*. Они не просто ползли по его рукам. Они вылезали из-под кожи, разрывая ее мелкими, кровавыми точками. Маленькие, черные, с блестящими, пустыми глазами. Он заорал, сдирая их с себя, оставляя на коже багровые, сочащиеся полосы.

Когда приехала скорая, на его руках не было пауков. Только кровавые ссадины и глубокие царапины, будто его терли наждаком. Врач пробормотал что-то про дерматозойный бред. Но Кэл знал. Он *чувствовал* их шевеление под кожей. И он знал цену: на следующее утро он не смог вспомнить лицо бабушки на седьмом дне рождения. Ее образ стерся, как старая пленка. Его место заняли пауки и свежая, липкая кровь под его ногтями.

Правила стали ясны. Чем сильнее страх, тем реальнее и физически ощутимее материализация. Чем она реальнее, тем больше он терял. Не просто картинки. Он терял *ощущения*. Запах соснового леса за домом. Вкус первого поцелуя. Текстуру рубашки деда. Его прошлое рассыпалось в прах, питая чудовищ.

Он посмотрел документалку про акул — и на следующее утро его душевая наполнилась соленой, металлической вонью океана. Из слива хлынула мутная, розоватая вода, а за матовым стеклом мелькнул серый плавник и безумная белизной пасть. Он потерял память о звуке смеха своего младшего брата.

Он прочел в новостях про пожары — и той же ночью проснулся от воя пожарной сирены в собственных ушах и запаха паленой плоти. Языки пламени лизали края ковра, оставляя черные, обугленные пятна, которые исчезали на глазах. Он потерял воспоминание о том, как впервые поехал на велосипеде.

Он был бомбой замедленного действия, начиненной собственной плотью и кошмарами.

А потом пришла зима. И лед.

Он всегда боялся гололеда. Эта неконтролируемость, это предательское скольжение. Хруст собственной кости, случившийся в детстве, до сих пор отдавался в его висках.

Тем утром шел противный зимний дождь, мгновенно замерзающий на асфальте в скользкую, прозрачную пленку. Он шел в школу с Билли Хопкинсом, своим единственным другом, якорем в безумном мире.

«Просто не смотри на него, придурок, — болтал Билли. — Думай о пляже. О горячем песке...»

Машина на дороге резко затормозила, ее занесло. Резина завыла по льду. Миг. Просто скольжение. Но для Кэла — щелчок курка.

Его внутренний щит рухнул. Древний, животный страх вырвался на свободу. Он *стал* страхом.

И мир ответил. Лед под его ногами не просто стал скользким. Он *ожил*. Потянулся к его ногам щупальцами прозрачного, острого как бритва стекла. Кэл закричал и отпрянул. Ледяная хватка впилась в его лодыжку, с хрустом разрезая кожу и плоть до белой кости. По снегу растеклось алое пятно.

Билли, увидев падающего и истекающего кровью друга, инстинктивно бросился ему на помощь.

И Кэл *увидел* это. Внутренним, проклятым зрением. Он увидел, как его собственный ужас — черная, маслянистая тень — перетекает на Билли, обволакивает его ноги, впивается в суставы.

«НЕТ! БИЛЛИ, СТОЙ! ОТОЙДИ!» — его крик утонул в визге тормозов.

Ноги Билли подкосились с ужасающим, влажным хрустом, который было слышно даже над шумом улицы. Он рухнул. Падение было медленным, нелепым, кошмарным. Его голова с глухим, тыквенным стуком ударилась о острый гранит бордюра. Звук был ужасающе мягким и твердым одновременно.

Тишина. Только шипение шин.

Кэл лежал, не чувствуя боли в своей изрезанной ноге. Он смотрел на тело друга. Череп Билли был расколот. Из раны, похожей на зияющий красный рот, на серый снег вытекало что-то теплое, желтовато-багровое, перемешанное с осколками кости и прядями волос. Алое пятно росло с пугающей скоростью, впитываясь в лед, и Кэл чувствовал его металлический запах, стоявший в воздухе.

Он убил его. Своим страхом.

В ту же секунду в его голове щелкнуло. Воспоминание. Яркое, как вспышка. Он и Билли, лет семь, ловят головастиков в ручье. Солнце, смех, запах влажной земли.

А потом — ничего. Пустота. Воспоминание было стерто. Оплата произведена. Цена — лужа крови и мозгов на асфальте.

Кэл поднял голову и завыл. Нечеловеческий звук, полный отчаяния, вины и животного ужаса.

К нему пробился парамедик. Мужчина лет пятидесяти с усталым, испещренным морщинами лицом, в комбинезоне, забрызганном чужой кровью.

«Сынок, отойди, дай нам сделать работу». Его голос был низким, прокуренным. Рука в липкой перчатке на плече Кэла была... знакомой. До жути знакомой. И в глазах мужчины была не профессиональная отстраненность, а личная, старая, выстраданная печаль.

Парамедик грубо отвел его в сторону, загораживая вид на то, что осталось от Билли.
«Ты должен взять себя в руки, Кэл», — прохрипел он. Имя прозвучало как приговор.
«Вы... вы знаете меня?»
Мужчина посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом, полным такой боли, что Кэлу стало физически нехорошо. «Мы должны поговорить. Но не здесь. Приходи сегодня вечером на станцию скорой помощи на Мэйпл-стрит. Спросишь Фрэнка».

Вечером он пришел на унылую, залитую неоновым светом станцию, пропахшую антисептиком, кровью и смертью. Фрэнк ждал его в комнате для психологической разгрузки, которая никого не разгружала. Здесь пахло старым кофе и отчаянием.

«То, что с тобой происходит... это не то, что ты думаешь», — начал Фрэнк, уставившись в пятно на столе, похожее на засохшую кровь.
«Я убил его! Я своим страхом! Я... я материализую... Я чувствовал, как лед режет мою ногу, я видел, как его голова...»
«Ты ничего не материализуешь, парень», — голос Фрэнка стал твердым и безжалостным, как скальпель. — «Ты *предчувствуешь*».

Кэл замолчал, уставившись на него.

«Это не твой страх создает опасность. Это грядущая опасность — неизбежная, уже заложенная в реальности — создает в тебе этот дикий ужас. Твое подсознание видит будущее. А потом стирает самое яркое воспоминание, связанное с будущей жертвой. Не чтобы наказать. Чтобы защитить. Чтобы ты не сошел с ума от предвидения».

Кэл сидел, не в силах вымолвить ни слова. Его реальность трещала по швам.

«Пауки в ванной? За неделю до этого старый водопровод в стене прогнил. Там было гнездо настоящих, ядовитых пауков. Ты бы полез туда рукой... Тебя бы укусили. Ты мог умереть в муках. Твое подсознание увидело это. И стерло память о бабушке, которая подарила тебе книгу про пауков, чтобы отвлечь тебя».

«А... акула?..»
«Утечка газа от водонагревателя. Ты бы задохнулся во сне, твое лицо стало бы синим, язык... кхм. Твой страх заставил тебя выскочить из ванной, распахнуть окно. А потом стерло смех брата, потому что именно он должен был первым найти твой труп».

Фрэнк глубоко вздохнул. Его руки, покрытые сетью шрамов и пятен, дрожали.
«А сегодня... Лед был не виноват. Тормоза у той машины были стерты в ноль. Ее занесло бы в любом случае. Она проехала бы еще десять метров и снесла бы вас обоих. Размазала по асфальту. Твой страх... твой ужас... он заставил тебя упасть. Он заставил Билли броситься к тебе. Он изменил траекторию. Она прошла мимо. Он принял удар на себя. Он спас тебя. Ценой своей жизни. А твой разум стер самое яркое воспоминание о нем, чтобы ты не покончил с собой от горя прямо на месте, на глазах у всех».

Кэл чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Он был не причиной. Он был симптомом. Антенной, настроенной на частоту грядущих катастроф.

«Почему... почему вы знаете всё это?» — еле выдохнул он.

Фрэнк посмотрел на него, и в его глазах стояла вся та же, неизбывная печаль.
«Потому что у моего сына было то же самое. Он видел, как мой отец заживо сгорает в машине за день до аварии. Он видел, как дети задыхаются в дыму во время школьного пожара. Он пытался предупредить. Его «дар» сводил его с ума. Он не выдержал. В конце концов, он предвидел и свою смерть. И стер из памяти всё, что было связано с собой... и со мной».

Фрэнк достал из потертого кожаного кошелька потрепанную фотографию. На ней был он, моложе, и мальчик лет десяти с светлыми волосами и широкой, беззаботной улыбкой. Мальчик, которого Кэл видел в зеркале каждый день.

«Он стер себя из нашей жизни, чтобы нам было не так больно. Почти полностью. Остались только обрывки. Как у тебя сейчас. Ты не боишься будущего, Кэл. Ты боишься прошлого, которое твой же разум украл у тебя, чтобы ты выжил. И это... это гораздо страшнее».

Кэл смотрел на фотографию. На свое лицо, которого он не помнил. На отца, которого он не узнал.

Он ждал, что почувствует ужас. Панику. Облегчение. Он не чувствовал ничего, кроме ледяной, абсолютной пустоты, зияющей в его груди. Его прошлое было не просто украдено. Оно было фикцией. Его страх был не монстром, а тюремщиком, заточившим его в один бесконечный, окровавленный миг настоящего.

Он поднял глаза на Фрэнка. На своего отца.

«И что мне теперь делать?» — спросил его голос, звучавший как скрип ржавой двери.

Фрэнк медленно покачал головой, и в его глазах не было ответа. Только та же самая, зеркальная пустота, на дне которой плавали отблески чужих смертей.

«Жди, — прошептал он. — И бойся. Всегда бойся следующего удара. Потому что он уже летит. А я буду рядом. Чтобы подобрать то, что от тебя останется. И вытереть кровь».