Ржавчина⁠⁠

***

Воздух в школьном автобусе №7 был густой и липкий, словно им дышали уже сто лет. Для Кэла Брекетта каждый вдох был отравой. Он вжимался в сиденье, стараясь дышать ровно. Правило было одно: **не бояться**. Потому что страх был не эмоцией. Он был кислотой, разъедающей реальность, и топливом для его личного ада.

Он называл это «Ржавчиной». Не дар, не способность — Ржавчина. Потому что она пожирала его изнутри, выгрызая самое дорогое. Память.

Все началось с пауков. После того как школьные головорезы втолкнули его лицом в гнилую паутину в сарае, он прибежал домой, дрожа. Его страх был таким густым, что он чувствовал его вкус — вкус пыли и хитиновых лапок. А потом он их *увидел*. Они не просто ползли по его рукам. Они вылезали из-под кожи, разрывая ее мелкими, кровавыми точками. Маленькие, черные, с блестящими, пустыми глазами. Он заорал, сдирая их с себя, оставляя на коже багровые, сочащиеся полосы.

Когда приехала скорая, на его руках не было пауков. Только кровавые ссадины и глубокие царапины, будто его терли наждаком. Врач пробормотал что-то про дерматозойный бред. Но Кэл знал. Он *чувствовал* их шевеление под кожей. И он знал цену: на следующее утро он не смог вспомнить лицо бабушки на седьмом дне рождения. Ее образ стерся, как старая пленка. Его место заняли пауки и свежая, липкая кровь под его ногтями.

Правила стали ясны. Чем сильнее страх, тем реальнее и физически ощутимее материализация. Чем она реальнее, тем больше он терял. Не просто картинки. Он терял *ощущения*. Запах соснового леса за домом. Вкус первого поцелуя. Текстуру рубашки деда. Его прошлое рассыпалось в прах, питая чудовищ.

Он посмотрел документалку про акул — и на следующее утро его душевая наполнилась соленой, металлической вонью океана. Из слива хлынула мутная, розоватая вода, а за матовым стеклом мелькнул серый плавник и безумная белизной пасть. Он потерял память о звуке смеха своего младшего брата.

Он прочел в новостях про пожары — и той же ночью проснулся от воя пожарной сирены в собственных ушах и запаха паленой плоти. Языки пламени лизали края ковра, оставляя черные, обугленные пятна, которые исчезали на глазах. Он потерял воспоминание о том, как впервые поехал на велосипеде.

Он был бомбой замедленного действия, начиненной собственной плотью и кошмарами.

А потом пришла зима. И лед.

Он всегда боялся гололеда. Эта неконтролируемость, это предательское скольжение. Хруст собственной кости, случившийся в детстве, до сих пор отдавался в его висках.

Тем утром шел противный зимний дождь, мгновенно замерзающий на асфальте в скользкую, прозрачную пленку. Он шел в школу с Билли Хопкинсом, своим единственным другом, якорем в безумном мире.

«Просто не смотри на него, придурок, — болтал Билли. — Думай о пляже. О горячем песке...»

Машина на дороге резко затормозила, ее занесло. Резина завыла по льду. Миг. Просто скольжение. Но для Кэла — щелчок курка.

Его внутренний щит рухнул. Древний, животный страх вырвался на свободу. Он *стал* страхом.

И мир ответил. Лед под его ногами не просто стал скользким. Он *ожил*. Потянулся к его ногам щупальцами прозрачного, острого как бритва стекла. Кэл закричал и отпрянул. Ледяная хватка впилась в его лодыжку, с хрустом разрезая кожу и плоть до белой кости. По снегу растеклось алое пятно.

Билли, увидев падающего и истекающего кровью друга, инстинктивно бросился ему на помощь.

И Кэл *увидел* это. Внутренним, проклятым зрением. Он увидел, как его собственный ужас — черная, маслянистая тень — перетекает на Билли, обволакивает его ноги, впивается в суставы.

«НЕТ! БИЛЛИ, СТОЙ! ОТОЙДИ!» — его крик утонул в визге тормозов.

Ноги Билли подкосились с ужасающим, влажным хрустом, который было слышно даже над шумом улицы. Он рухнул. Падение было медленным, нелепым, кошмарным. Его голова с глухим, тыквенным стуком ударилась о острый гранит бордюра. Звук был ужасающе мягким и твердым одновременно.

Тишина. Только шипение шин.

Кэл лежал, не чувствуя боли в своей изрезанной ноге. Он смотрел на тело друга. Череп Билли был расколот. Из раны, похожей на зияющий красный рот, на серый снег вытекало что-то теплое, желтовато-багровое, перемешанное с осколками кости и прядями волос. Алое пятно росло с пугающей скоростью, впитываясь в лед, и Кэл чувствовал его металлический запах, стоявший в воздухе.

Он убил его. Своим страхом.

В ту же секунду в его голове щелкнуло. Воспоминание. Яркое, как вспышка. Он и Билли, лет семь, ловят головастиков в ручье. Солнце, смех, запах влажной земли.

А потом — ничего. Пустота. Воспоминание было стерто. Оплата произведена. Цена — лужа крови и мозгов на асфальте.

Кэл поднял голову и завыл. Нечеловеческий звук, полный отчаяния, вины и животного ужаса.

К нему пробился парамедик. Мужчина лет пятидесяти с усталым, испещренным морщинами лицом, в комбинезоне, забрызганном чужой кровью.

«Сынок, отойди, дай нам сделать работу». Его голос был низким, прокуренным. Рука в липкой перчатке на плече Кэла была... знакомой. До жути знакомой. И в глазах мужчины была не профессиональная отстраненность, а личная, старая, выстраданная печаль.

Парамедик грубо отвел его в сторону, загораживая вид на то, что осталось от Билли.
«Ты должен взять себя в руки, Кэл», — прохрипел он. Имя прозвучало как приговор.
«Вы... вы знаете меня?»
Мужчина посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом, полным такой боли, что Кэлу стало физически нехорошо. «Мы должны поговорить. Но не здесь. Приходи сегодня вечером на станцию скорой помощи на Мэйпл-стрит. Спросишь Фрэнка».

Вечером он пришел на унылую, залитую неоновым светом станцию, пропахшую антисептиком, кровью и смертью. Фрэнк ждал его в комнате для психологической разгрузки, которая никого не разгружала. Здесь пахло старым кофе и отчаянием.

«То, что с тобой происходит... это не то, что ты думаешь», — начал Фрэнк, уставившись в пятно на столе, похожее на засохшую кровь.
«Я убил его! Я своим страхом! Я... я материализую... Я чувствовал, как лед режет мою ногу, я видел, как его голова...»
«Ты ничего не материализуешь, парень», — голос Фрэнка стал твердым и безжалостным, как скальпель. — «Ты *предчувствуешь*».

Кэл замолчал, уставившись на него.

«Это не твой страх создает опасность. Это грядущая опасность — неизбежная, уже заложенная в реальности — создает в тебе этот дикий ужас. Твое подсознание видит будущее. А потом стирает самое яркое воспоминание, связанное с будущей жертвой. Не чтобы наказать. Чтобы защитить. Чтобы ты не сошел с ума от предвидения».

Кэл сидел, не в силах вымолвить ни слова. Его реальность трещала по швам.

«Пауки в ванной? За неделю до этого старый водопровод в стене прогнил. Там было гнездо настоящих, ядовитых пауков. Ты бы полез туда рукой... Тебя бы укусили. Ты мог умереть в муках. Твое подсознание увидело это. И стерло память о бабушке, которая подарила тебе книгу про пауков, чтобы отвлечь тебя».

«А... акула?..»
«Утечка газа от водонагревателя. Ты бы задохнулся во сне, твое лицо стало бы синим, язык... кхм. Твой страх заставил тебя выскочить из ванной, распахнуть окно. А потом стерло смех брата, потому что именно он должен был первым найти твой труп».

Фрэнк глубоко вздохнул. Его руки, покрытые сетью шрамов и пятен, дрожали.
«А сегодня... Лед был не виноват. Тормоза у той машины были стерты в ноль. Ее занесло бы в любом случае. Она проехала бы еще десять метров и снесла бы вас обоих. Размазала по асфальту. Твой страх... твой ужас... он заставил тебя упасть. Он заставил Билли броситься к тебе. Он изменил траекторию. Она прошла мимо. Он принял удар на себя. Он спас тебя. Ценой своей жизни. А твой разум стер самое яркое воспоминание о нем, чтобы ты не покончил с собой от горя прямо на месте, на глазах у всех».

Кэл чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Он был не причиной. Он был симптомом. Антенной, настроенной на частоту грядущих катастроф.

«Почему... почему вы знаете всё это?» — еле выдохнул он.

Фрэнк посмотрел на него, и в его глазах стояла вся та же, неизбывная печаль.
«Потому что у моего сына было то же самое. Он видел, как мой отец заживо сгорает в машине за день до аварии. Он видел, как дети задыхаются в дыму во время школьного пожара. Он пытался предупредить. Его «дар» сводил его с ума. Он не выдержал. В конце концов, он предвидел и свою смерть. И стер из памяти всё, что было связано с собой... и со мной».

Фрэнк достал из потертого кожаного кошелька потрепанную фотографию. На ней был он, моложе, и мальчик лет десяти с светлыми волосами и широкой, беззаботной улыбкой. Мальчик, которого Кэл видел в зеркале каждый день.

«Он стер себя из нашей жизни, чтобы нам было не так больно. Почти полностью. Остались только обрывки. Как у тебя сейчас. Ты не боишься будущего, Кэл. Ты боишься прошлого, которое твой же разум украл у тебя, чтобы ты выжил. И это... это гораздо страшнее».

Кэл смотрел на фотографию. На свое лицо, которого он не помнил. На отца, которого он не узнал.

Он ждал, что почувствует ужас. Панику. Облегчение. Он не чувствовал ничего, кроме ледяной, абсолютной пустоты, зияющей в его груди. Его прошлое было не просто украдено. Оно было фикцией. Его страх был не монстром, а тюремщиком, заточившим его в один бесконечный, окровавленный миг настоящего.

Он поднял глаза на Фрэнка. На своего отца.

«И что мне теперь делать?» — спросил его голос, звучавший как скрип ржавой двери.

Фрэнк медленно покачал головой, и в его глазах не было ответа. Только та же самая, зеркальная пустота, на дне которой плавали отблески чужих смертей.

«Жди, — прошептал он. — И бойся. Всегда бойся следующего удара. Потому что он уже летит. А я буду рядом. Чтобы подобрать то, что от тебя останется. И вытереть кровь».