Как-то раз вечером в конце марта один юноша взял маузер, поехал в Москву, приставил дуло ко лбу человека и спустил курок.
Перед вами история о том, как мы до этого дошли.
…Вечер пятницы не задался совсем. Девушка подалась в меньшевики. Предложили поучаствовать в лимоновских чтениях. Не к добру. Без причины такое символичное совпадение в третьем предложении не выродится. Я стоял в резиновых сланцах на снегу, и смотрел, как она уходит с какой-то блондинистой дурой вдаль по позолоте фонарного света. Декабрьский ветер бесстыдно задувал под ее пуховик, а блондинка, на которую она меня променяла, о чем-то хохотала ей на ухо. Я докурил, погубил невинный уголек о влагу колючего снега, утопил его в горьком желтоватом плевке, и усосался внутрь подъезда. Лестничные пролеты, как круги Ада по Данте, приближали злополучную квартиру Дит - трёшку под номером 33. Арена квартиры Дит -— кухня, по углам которой копошатся хтонические еретики-тараканы, пушистые, добрые, мордочки у них остренькие, а хвостики — непременно с кисточкой. По ночам тараканы-еретики устраивают гладиаторские бои за окаменевшие крошки ржаного хлеба. Яма квартиры Дит — помойное ведро, на дно которого попадают умершие и скомканные демоны исписанных страниц, которым никогда больше не удастся выбраться на поверхность. Первый порт квартиры Дит — печатная машинка, обнесенная липковатой пылью, единственный источник заработка и единственное место в квартире, над которым горит электрический свет. Второй порт аляповатые рога сохатого, артефакт и напоминание об ушедшем отце, оружие массового лесного поражения. Третий порт квартиры Дит являл собой реплику картины Делакруа, "Смерть Сарданапала". Из вечной темноты квартиры Дит Сарданапал глядел равнодушным взглядом на хаос полыхающей вокруг Ассирии и на хаос погибающей квартиры. Четвертый порт квартиры Дит — забытый книжный шкаф в гостиной, причал разношёрстных гениев своего времени, гениев времени чужого, и гениев, чье время пока ещё не пришло. Пятым портом квартиры Дит
была ржавеющая раскладушка со смятыми простынями, прожжёнными в нескольких местах. Шестой порт квартиры Дит — советская стенка с винтажным барахлом. Три фотоаппарата, полсотни монет, два радиоприемника, из которых по вторникам звучал блюз, и парочка кассет, на которых были записаны песни Башлачева и Янки. На ней
располагался седьмой порт квартиры Дит — боевой пистолет системы Маузера. В квартиру он попал случайно, вспомнить как я уже не смогу. Оставаться в квартире Дит не хотелось. Каждый раз, когда я слишком долго находился в ней, в душу по глотке стекал такой концентрированный экзистенциализм, что от тоски хотелось выброситься из окна копчиком вперед. Втянувшись в поношенное пальто, затянул на голенище берцы, и снова выскочил в подъезд. В кармане скупо звенела мелочь, перекликаясь с эхом шагов по шершавому бетону лестницы. Сунул за пояс холодный Маузер. Так, для куража. Вышел из подъезда. Ледяной ветер мощно толкнул в грудь, колом вбивая в нее тревогу. С неба цвета дешевого кофе три в одном падала на мир мелкая манная крупа снега. Как будто Господь взирал на людей свысока, склонившись над своим рабочим столом, и осуждающе-снисходительно мотал головой, орошая твердь земную своей многовековой перхотью, под которой планета билась в лихорадочном гриппе голодной зимы. Впрочем, сейчас холод — это холод, а голод — это голод. Но когда-то давно, замерзая и изнывая по пище, человек упрямо не хотел принимать, что страдает просто так. Он жаждал ни еды или тепла, он жаждал смысла. И создал человек Бога по образу и подобию своему, и да владычествует он над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над зверями, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле, и над всем родом человеческим. И благословил его человек, и сказал человеку человек: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю нашим Богом, нашим смыслом, и да обладает он ею, и владычествует над рыбами морскими и над зверями, и над птицами небесными, и над всяким скотом, и над всею землею, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле, и над всем родом человеческим. И продолжил человек замерзать и изнывать по пище, но впредь верил, что за все страдания ему воздастся. Что его дитя - Бог, нареченный отцом своему отцу, наградит отца своего и сына своего там, за чертой. И страдал человек, улыбаясь. Я шагал, с иступленной улыбкой на лице, через мертвую и припорошенную снегом главную площадь, мимо места, на котором некогда стоял один из крупнейших пристанищ мертвого Бога - кафедральный собор на пять тысяч прихожан. Без дураков, красивое сооружение. Что-что, а восхвалять самовоздвиженных хозяев наш человек умел всегда. В прошлом тысячелетии собор взорвали, и на его месте поставили квадратное бетонное чудище - городскую администрацию. Сменилась линия власти, покачнулся стальной корабль страны в бушующем шторме революции, и выплыв, лег на совершенно иной курс. Но суть и цель остались те же. Хозяева обязались разделять и властвовать, рабы — плодиться и размножаться. Обернувшись, я понял, что не оставляю следов на снегу. Белоснежная пыль так быстро затягивала вспоротую берцами бледную кожу площади, что о моем присутствии здесь утром не узнал бы никто. Вышел на улицу Ильича, свернул направо, и поплелся по трамвайным рельсам, чеканя шаг в сторону Ангары. Река сегодня болела лейкемией. Повышенное содержание белых частиц в ее крови — грязного льда, плывущего вдаль по черной вене дочери Байкала, предугадывало долгие заморозки. Зажег папиросу. Уголек свернутой в маленькую трубочку чадящей и тлеющей смерти окурил прозябшее горло колючим смрадом. Штаны приятно оттягивала рука товарища Маузера. Я надеялся, что Щекулай был дома. Щекулай нечасто бывал дома по ночам. Щекулай не часто существовал в нашей реальности. Он относился к писателям а-ля Пелевин, и куда чаще существовал в рамках постмодерна, выискивая темы для новых письмен про понимание себя. Треш, угар и содомия. Ну, вы знаете. Когда он бывал дома по ночам, он записывал свои наблюдения и истории. Он всегда носил униформу венгерской армии восстания, и был знатно повернут на стихах Шандора Петёфи. Он был живой сибирской карикатурой на нью-йоркских сумасшедших, пережеванных и выплюнутых в социум хромированными червями-паразитами метрополитена. Города ведут двойную жизнь. Все эти люди - одутловатые лица со страниц газет, зернистые фигуры с телеэкранов, живые и нездоровые. Все они, психопаты, читая про которых вы невольно подумаете, "Как хорошо, что я никогда с таким не встречусь", все они окружают вас ежедневно. Завтра знакомый вашего знакомого зайдет в летний домик в каком-нибудь задрипанном Байкальске, и перережет толпу подростков. Послезавтра сын подруги вашей мамы с приятелем зарежут педофила, с которым государство ничего не делало слишком долго для терпения больного человека, и его отправят в психушку, как убийцу, как того, кто возложил на себя обязанности государства, безответственного и лицемерного. Темнота. Кромешный мрак сгущается не только вокруг хрупких ветвей в зимнем лесу, или стальных дверей в неосвещенных дворах. Очень часто мрак проникает людям в головы. Прямо сейчас за вашей стенкой, или в соседнем доме, очередной подросток с накрашенными волосами, исполосованными бритвой руками, пустой бутылкой "Гаража" в рюкзаке, красивым юным тельцем и рьяным нежеланием слушаться родителей, записывает похабное видео для незнакомца в интернете. За деньги, или грошовый протест. Возможно, из подростковой пафосной любви. Неважно. Возможно, это ваша дочь. Возможно, ваша сестра. Возможно, это вы. Безумие окружает нас. С ним нужно смириться, или поверить в Бога, если мириться с безумием - не ваш путь. Если вы выбрали меньшее из двух безумий. Щекулай смирился с большим, и даже научился кайфовать от окружающего сумасшествия. Он жилу реки, на бульваре Гагарина, рядом с набережной и мединститутом. Одна из тех одноэтажных деревянных развалюх, которые нельзя сносить из-за "культурного наследия", но не получается ремонтировать из-за "нехватки бюджета", принадлежала Щекулаю. Я пошагал к нему, оставляя за спиной густой шлейф табачного дыма и углекислого пара. Гортань щекотало от холода и горечи.
Уже через пару минут я сбил снег с подошвы берцев о деревянный порог Щекулаевской халупы.
- Гостей ждешь? - крикнул я куда-то вглубь избушки.
- Оно мне надо, как зубы в жопе. - прокуренный наглый голос отрезал из-за угла коронную Щекулаевскую фразочку. Из-за печи, с которой стерлась почти вся побелка, выглянула саркастически улыбающаяся рожа. Щекулай был на пару лет старше меня, но его лицо сплошь покрывали рубцы. Как там это называется, крайняя форма акне? Или может, запойный алкоголизм? Неважно. Я улыбнулся уголком рта, и он юркнул обратно за печь, там у него стоял письменный столик. - Был сегодня на концерте в Джоннике. Устал, как собака. Надоело мне видеть веселых мужиков и накрашенных малолеток. И пиво по 250. К черту платное, жизнь и так дорого выходит.
- С новым владельцем Джонник совсем скатился. Тут не только в пиве дело.
Щекулай соскочил со стула, и вышел в прихожую, которая по совместительству (так была устроена планировка его хибары) представляла собой кухню. Поставив на стол стакан, он плеснул туда водки из открытой бутылки, стоявшей на столешнице.
- Пей. На улице холодно, а ты приперся в этом полотенце сраном. - он кивнул на мое пальто, и отхлебнул из горла. - Ну, чё на этот раз?
Щекулай никогда не ждал гостей. Но всегда их принимал. Если он был дома, следующие пять часов ты точно потратишь на разговоры о политике, музыке, и прочем. Если дома его не было, ты всегда мог переночевать. Без вопросов. Щекулай протянул мне стакан, и я опрокинул его залпом. От маслянистого спирта на секунду перебило дыхание. Водка Атаман - редкостный мусор. Плюс водки Атаман заключается, конечно же, в цене - двести рублей за литр. Это единственный плюс. Все остальное - минусы. Но сейчас это было неважно. Желудок растворился, стал липким и кашеобразным, растекся теплом от груди вниз по брюху, затем, через коктейльную труборчку, вверх по позвоночнику в мозг. Экзистенциальная тоска отступила, чтобы через время навалиться с новой силой, но сейчас это было неважно. Сейчас все было неважно. Как описать свои эмоции? Когда живешь за маской, в отрыве от себя, и даже не знаешь, как ты выглядишь на самом деле? Когда тебе критически важно открыться другим, но ты не можешь быть честен даже с собой. Какая разница? Пока ты не можешь быть собой - отдай своё тело во власть другой материи. Как сказал бы Щекулай - не можешь срать, не мучай сраку.
