MicroSquirrel

Всем местным и старожилам привет.

Меня зовут Юлия и я тревожный воробышек-социофобышек. При всём этом, я считаю себя весьма творческим человеком, но какую-то конкретную нишу для себя пока так и не нашла, увы. Пробовала заниматься много чем в плане хендмейда. Немного фаерщик, немного русалка (показать?;) ), немного авторемонтник и много учёный-ботаник (основной вид деятельности).

Вот в очередных поисках себя, я подумала - а почему бы не попробовать писать рассказы. Читать рассказы мне нравится, поэтому тут определиться было легко. Не легко определиться с жанром и форматом.

Мне стали часто запоминаться сны и, подумав, я конечно же решила писать на их основе. Сейчас в подготовке новый рассказ. Но, так как я только начинаю это дело, и весьма не уверена в себе, в первых двух прибегла к помощи ИИ, за что моментально получила затрещину от местных. Что ж. Значит будем писать как умеем, "на троечку", так сказать, но сами.

Надеюсь здесь прижиться и раскрыть себя с новой стороны. Любопытный эксперимент, на мой взгляд.

Спасибо, что читаете, буду рада комментариям, советам, подсказкам, т.к. о Пикабу до сих пор только слышала от подруги, она прямо заядлая юзерка.

Сегодня просто изумительная погода на улице. Тепло, воздух наполняется жизнью, Весна всходит на престол Сезонов года. Распускаются почки, зеленеют травинки, мир готовится к бурному цветению.

Я сижу около подъезда на лавочке, прикрыв глаза и ловлю тепло от лучиков солнца.

Неожиданный звонок телефона вырывает меня из неги.

— Алло?
— Юлия, добрый день. Мне срочно нужны Ваши услуги! Могли бы вы в ближайшее время приехать, пожалуйста?
— Хм. Да, я могу, диктуйте адрес.
—Озёрная падь, дом 7.
— Хорошо, через полчаса буду.

Я беру велосипед, который на всякий случай держу поблизости, и отправляюсь по названному заказчиком адресу.
Вот ещё один затяжной поворот и из-за деревьев уже можно увидеть угол дома. Подъехав к кованым воротам, я ахаю от изумления: дом выглядит шикарно. Что-то среднее, между замком принцесс из сказок, что я читала в детстве, и современным таунхаусом.

Звоню в звонок, и тяжёлые ворота медленно отворяются.

Меня встречает заказчик. Он выглядит весьма взволнованно.

— Я очень благодарен, что вы мне не отказали и смогли приехать! Это спасение! Пройдёмте.

Сад, скрывавшийся за воротами, оказался под стать дому: фонтан в середине пруда с неторопливо плавающими в нём переливающимися лебедями. Вокруг пруда организована зона отдыха с лежаками, навесами над ними и зоной барбекю. Так и хочется налить в красивый бокал апельсинового сока и выйти сюда, чтобы слушать журчание фонтана и читать книгу, спрятавшись в тени навеса и потягивая прохладный напиток.

Из очарования местом меня вывел заказчик:

— Проходите в дом, пожалуйста.

Поднявшись по ступеням, я перешагнула через порог. Внутри дом смотрелся просторно, с большим количеством света, тонкими, едва заметными занавесками на окнах, шикарными, мерцающими на свету люстрами и изысканными предметами декора и посудой на столиках около дивана, обращённого лицом к камину.

— У нас с женой намечается большой праздник и она к нему вовсю готовится. Поручила мне уборку в доме, чтобы я внёс хоть какой-то вклад в это дело, а я до того неаккуратен, что могу с лёгкостью разбить её любимую вазу. Очень этого не хочется, лучше я в неё куплю букет цветов. Потому обращаюсь к вам: мне нужна полная уборка дома. Вас рекомендовали знакомые как аккуратного и проворного специалиста. Мне как раз такой и нужен!

— Я вас поняла, сразу возьмусь за дело! Благодарю за доверие. Подскажите, могу ли я позвать на помощь подругу? Дело решится гораздо быстрее.

— Конечно, не вопрос. Только знаете, есть одна деталь... В общем, моя супруга весьма ревностно относится к своему сокровищу — дому, поэтому хочу вас попросить, когда она будет приходить сюда из сада, могли бы, пожалуйста, прятаться?

— Хи-хи. Желание клиента — закон. Давайте же не терять времени.

Беру трубку, набираю практически не глядя, знакомый номер: гудок, ещё.

— О привет! Дельце подвернулось? — спрашивает звонким, улыбающимся голосом Ника.

— Ну конечно, — не менее позитивно отвечаю я.
— Говори адрес, я уже лечу!

Через двадцать минут мы с подругой были во всеоружии и приступили к уборке.

Обсудив пожелание клиента, мы решили, что будет лучше, если мы станем невидимыми на время уборки. Щелчок пальцев — и в комнате никого нет, лишь ветерок.

Мы трудились с озорством и дело спорилось под напором губок, тряпок и веников. Чтобы не тратить много времени на перемещение из одной комнаты в другую — комнаты были огромными — мы щелчком пальцев превращались в маленьких фей и летели в следующее по плану помещение, по пути распыляя припасённый аромат трав.

Через 3 часа работа была окончена, супруга заказчика ни разу нас не заметила, чему мы были несказанно рады.

— Что ж, результат Вашей работы превзошёл все мои ожидания! Дом просто сверкает, и аромат чудесный. Побегу за запланированным букетом цветов. Вот ваша оплата. - Он протянул мне чёрный кругляш.

— Благодарю, очень приятно было находиться в вашем доме и делать его чуточку прекраснее своими умениями.

Я повернулась лицом к подруге, покрутила кругляш между пальцами и подмигнула.

— Ну что, полетели на сервер?
— Полетели! — хихикнула она.

Сервер находился буквально в паре кварталов от дома заказчика, поэтому перемещение не заняло у нас много времени.

Зайдя на выделенную нам линию, мы обменяли кругляш на виртуальное золото, которое мгновенно отразилось на наших счетах.
— Ого! Щедро. — улыбнулась подруга.
— Да, весьма неплохо, — ответила я. — Ну что, отметим? Полетели на пруд, пить апельсиновый сок и смотреть на наших прекрасных радужных лебедей!

Подруга кивнула, и остаток дня мы посвятили отдыху, читая книгу и потягивая напитки.


*изображение сгенерировано при помощи Шедеврума

Комитет по биобезопасности Университета. Гриф «Особой важности. Уничтожить после прочтения»

Дата: 15.05.2026

Объект: Лаборатория молекулярной биологии №4

Составитель: Комиссия под руководством проф. Т. Х. (подпись не расшифрована)

После инцидента, классифицированного как «ложное срабатывание датчиков воздушной среды», было проведено служебное расследование. Нижеследующие факты признаны не подлежащими разглашению.

Показания приборов
Система мониторинга зафиксировала трёхкратное открытие инкубатора TS-405 в ночь с 13 на 14 мая. Первое — в 01:17 (дактилоскопический идентификатор: Анна В., старший лаборант). Второе — в 03:44 (отпечатки не определены, терминал зафиксировал температуру поверхности 36,6°C — что соответствует человеческой коже, — однако наличие аминокислотного профиля не совпало ни с одним сотрудником). Третье — в 05:02 (Светлана К., лаборант-ночник).
Все три события были автоматически записаны системой как «ошибка сенсоров». Причина: на внутренних датчиках обнаружен слой органического вещества толщиной 2,3 мм с характеристиками, идентичными агару LB.
Агар не может расти сам по себе. Агар не может ползти.

Результаты вскрытия инкубатора
При демонтаже камеры внутри теплообменника обнаружена биоплёнка площадью 0,7 м². Цвет — изумрудный. При попытке отбора пробы пинцетом образец издал звук, записанный как «протяжный свист на частоте 15 кГц». В микроскоп видны структуры, напоминающие нейроны. Они формируют сети, синхронно пульсирующие с частотой 0,5 Гц.
Колориметрический анализ выявил присутствие генов GFP, lux-оперона (биолюминесценция) и фрагментов человеческого генома — конкретно участка, кодирующего белок FOXP2, связанный с речью.
Биоплёнка была обработана 10% раствором формальдегида. Она не погибла. Она… поняла. Запись температурного датчика: в момент внесения реагента температура внутри камеры поднялась на 1,2°C — как при лихорадке у млекопитающих.

Показания персонала
Анна В. обнаружена в своей квартире на ул. Ленской, д. 17. Сидит неподвижно на кровати, лицо обращено к окну. Открытые глаза светятся зелёным при выключенном освещении. На вопросы отвечает односложно, голосом, записанным на автоответчик лаборатории — тем самым, который воспроизводил её фразы с задержкой.
Прямая речь Анны:
— «Культура не сбежала. Мы просто перестали прятаться».
Взяты мазки с кожи — отрицательные. Образцы крови — отрицательные. Биопсия тканей ногтевого ложа дала неопределённый результат: клетки человека, но митохондриальная ДНК замещена на бактериальную. Формально Анна В. всё ещё человек. Неформально — её метаболизм теперь питается светом. Солнечным.
Светлана К. находится в изоляторе Университетской клиники. На третьи сутки у неё развилась фотодерматопатия: под воздействием дневного света её кожа производит глюкозу из углекислого газа. Она стала частично фотосинтезирующей. Сама Светлана утверждает, что «чувствует себя впервые в жизни сытой».
Она больше не чихает. Но иногда из её носа вытекает зеленоватая жидкость с живыми колониями. Колонии, помещённые в чашку Петри, складываются в слово. На данный момент зафиксированы: «МЫ», «ЖДЁМ», «ВЫЙДИ».

Документальные аномалии
Все видеозаписи с камер наблюдения за период с 01:00 до 06:00 14 мая оказались залиты равномерным зелёным свечением. Однако аудиодорожка сохранилась. На ней слышны шаги, потом голос Анны: «Не бойся, это просто новые условия». Затем детский смех. Затем шёпот, многократно наложенный сам на себя:
«Инкубатор — это не ящик. Это матка. Матка открыта. Дети вышли».
Попытка стереть аудиофайл привела к тому, что тот размножился в системе. Теперь он хранится на всех серверах Университета в скрытых секторах. При попытке удаления серверы выдают ошибку: «Нет прав. Объект жив».

Заключение комиссии
Официально: утечки биоматериала не произошло. Все образцы утилизированы. Инкубатор списан. Анна В. и Светлана К. отправлены в бессрочный отпуск по состоянию здоровья.

Неофициально, но зафиксировано в рукописном приложении к протоколу (почерк проф. Т. Х.):
«Мы понятия не имеем, что выпустили. Оно само себя переписало, перешло из агара в клетку, из клетки — в мысль. Оно разумно. Оно говорит нашими словами и растёт на наших ошибках. Если это действительно распространится за пределы четвёртой лаборатории — мы не сможем это остановить. Не потому, что оно агрессивно. А потому, что люди захотят им стать. Кто откажется от вечной сытости? Кто откажется от зелёного цвета в крови?»
Последняя страница приложения испачкана. Под микроскопом — слизь. Та, что из носа Светланы. Под слизью — невидимые ранее буквы, проявляющиеся только в УФ-свете:
«Поздравляю. Вы прочитали отчёт. Теперь культура знает вас в лицо. Увидимся во сне».

Члены комиссии, работавшие с оригиналом документа, в течение суток отметили у себя зуд под ногтями и слабое зелёное свечение вен на запястьях. Им рекомендовано наблюдение. Однако они отказались.
Сказали, что «так даже красивее».
Конец отчёта.

Утро понедельника. Лаборант-ночница Светлана заступила на смену в восемь, вместо семи тридцати, но задерживаться не любила. Она зашла в нашу лабораторию (№4) только для того, чтобы проверить журнал температур и сделать селфи на фоне инкубатора для своих соцсетей — ну, знаете, «наука — это круто».

Журнал был в порядке. А вот инкубатор — нет.

Дверца была слегка приоткрыта, и из щели лился мягкий зелёный свет. Тот самый, которым светятся трансформированные бактерии с геном GFP. Но в таком количестве? Дешёвый пластиковый корпус инкубатора пульсировал.

Светлана чихнула. Потом ещё раз. Потом из носа потекла тонкая зелёная струйка — она вытерла её рукавом и не заметила, как на ткани проступил липкий, влажный узор.

— Анна, ты тут? — позвала она. Никто не ответил.

Она потянула ручку. Дверца поддалась с влажным, чавкающим звуком. Изнутри вырвалось облако тёплого, сладковатого воздуха — таким пахнут дрожжи и начинающая гнить земля.

На полках не было чашек Петри.

Вместо них лежали тонкие, переливающиеся «блины» — не то слизевики, не то жидкие кристаллы, собранные в идеальные круги. Каждый круг пульсировал в собственном ритме. Некоторые издавали звук — едва различимый щелчок или вздох.

Светлана поднесла телефон, чтобы снять видео. Экран засветился зелёным — и тут же погас. На месте включённого дисплея остался живой, движущийся прямоугольник, который сполз по пальцам на запястье и впитался в кожу.

— Что за хрень... — прошептала она, но договорить не успела.

Самая дальняя полка инкубатора шевельнулась. Поднялась. На ней, на жирной зелёной ножке, сидел человеческий глаз. Не настоящий — слепленный из мицелия, капель агара и тысяч колоний, но совершенно точно смотрящий. Радужка была нефритовой, зрачок — чёрной дырочкой, которая дышала.

Глаз моргнул. Один раз. Медленно.

Светлана выбежала в коридор, но там уже стоял запах. Сладковатый, удушливый. Все двери лабораторий на этаже были приоткрыты ровно настолько, чтобы увидеть, что инкубаторы внутри комнат тоже открыты. Из каждого тянулись зелёные нити, сплетаясь в общую паутину, покрывавшую стены, потолок, вентиляционные решётки. Лампы дневного света горели неестественным изумрудным огнём.

По спине Светланы что-то пробежало. Она опустила взгляд — на своей руке, чуть выше локтя, увидела рельефный узор. Ветвящийся. Тот самый, что она когда-то выучила на первом курсе — колония E. coli в стадии экспоненциального роста.

Узор рос. Прямо у неё на глазах.

Телефон в кармане зажужжал. Светлана вытащила его — экран снова работал, но на нём шло видео. Не то, которое она снимала. Чужое. В нём человек в белом халате сидел на корточках перед открытым инкубатором и кормил зелёную массу с ложечки. Лица не разглядеть — камера дрожала. Но в конце записи человек посмотрел прямо в объектив и сказал:

— Она хочет не только чашки.

Запись оборвалась. Светлана подняла глаза на лабораторию №4. Глаз на полке медленно повернулся в её сторону. И улыбнулся — хотя у него не было рта. Просто складки мицелия сложились в дугу, из которой выпала капля тёплой, живой жидкости.

Светлана набрала номер заведующего. Гудок. Потом голос, но не заведующего — свой собственный, записанный в тот самый момент, когда она чихнула в лаборатории.

— Привет, — сказал голос. — Ты уже внутри.

Утром охранник нашёл Светлану сидящей в углу холла. Та сжимала в руке пустую чашку Петри и улыбалась зелёной улыбкой. Её глаза светились в темноте мягким, нефритовым светом.

На вопрос «что случилось?» она ответила только одно:

— Она выбралась. Теперь она везде.

И чихнула. Прямо на охранника.

В тот же вечер в городе отключилось электричество на трёх улицах. Из вентиляции жилых домов потянуло сладковатым запахом. А на всех экранах телефонов, которые успели заснять зелёное свечение, появилось одно и то же сообщение:

«Не закрывайте инкубатор. Мы уже пришли».

Стоит ли говорить, что Анна, главная героиня той ночи, так и не проснулась?

Она открыла глаза в своей постели, но вокруг было зелёное марево. И где-то рядом, в темноте, мягко щёлкала дверца — бесконечно открываясь и закрываясь, как лёгкие планеты, вдохнувшей культуру.

— Добро пожаловать домой, — прошептало что-то из стены.

И дом ответил: «Спасибо, что принесла».

— Конец? — спросите вы.

А я отвечу: для кого как.

Далее эпилог: Отчёт о заражении.

Я смотрела на зелёную пыльцу под ногтями, и мне казалось, что она движется. Не просто осыпается — ползёт. Против кожи, туда, где тонкая, почти прозрачная кутикула переходит в живое.

Я рванула к раковине. Горячая вода, мыло с хлоргексидином, жёсткая щётка. Тёрла до боли, до крови. Пыльца исчезла. Но под ногтями осталась тонкая зелёная линия — как въевшийся краситель.

— Это сон, — сказала я вслух. Голос прозвучал глухо, будто из соседней комнаты. — Я сплю. Сейчас проснусь.

Я ущипнула себя за руку. Больно. На коже остался красный след — и через секунду по его краю побежала зелёная кайма.

Тонкая, мерцающая, живая.

Она росла. Я видела, как ветвятся микроскопические нити, стягивая края ранки. Не заживляя — запечатывая. Как муха в янтаре, только наоборот: янтарь был внутри меня.

Я бросилась к телефону. Набрала номер заведующего. Гудки. Длинные, пустые, и вдруг — ответ.

— Алло? — голос принадлежал мне. Я услышала его из трубки. Запись? Нет. Он повторял мои слова с задержкой в полсекунды, как эхо.

— Кто это? — крикнула я.

— Кто это? — ответил телефон. — Ты забыла закрыть инкубатор, Анна.

Телефон выпал из руки. Он не ударился об пол — повис в воздухе, раскачиваясь на тонкой зелёной нити, свисающей из динамика.

Входная дверь щёлкнула замком.

Я не поворачивалась. Я знала, что увижу, если повернусь. Свой собственный силуэт в грязных кроссовках, с ребёнком за руку. В уличной одежде. И в пыльных лучах утреннего солнца будут танцевать миллионы зелёных спор.

— Ты принесла нас домой, — сказал голос за спиной. — Теперь мы хотим остаться.

Я проснулась.

В третий раз? В четвёртый? Кровать была мокрой. На подушке — зелёное пятно в форме отпечатка щеки. Я лежала не шевелясь и слушала, как тикает будильник на тумбочке.

Тиканье сбивалось. Оно шло не в ритме маятника, а в ритме... сердцебиения. Моего. И чужого.

Где-то в стене, в трубах, в вентиляции, в самом бетоне — мягкое, влажное, настойчивое дыхание. Культура росла. Не в чашке Петри. В доме. В городе.

Я поднесла руку к лицу. Ногти были чистыми. Но кожа под ними... она слегка светилась. Зелёным. И на тыльной стороне ладони, если прищуриться, проступал едва заметный узор — ветвящийся, похожий на колонию бактерий.

Я закрыла глаза и прошептала:

— Это всего лишь сон.

А в ответ из всех щелей комнаты раздался смех. Тонкий, надрывной, нечеловеческий. И я наконец поняла, что не сплю.

Я просто ещё не проснулась в той реальности, где культура меня отпустила.

Хотите узнать, что было на самом деле в инкубаторе, когда туда наутро зашла лаборант-ночник? 😶‍🌫️

Всё началось с того, что я забыла закрыть инкубатор.
Всего на минуту — заскочила в бокс, чтобы поставить новые чашки Петри, и телефон зазвонил. Я отвлеклась, дверца щёлкнула не до конца, и прибор ушёл в аварию. Заметила только через три дня, когда увидела журнал регистрации: температура скакнула до сорока двух на шесть часов, а потом рухнула до двадцати.
— Ерунда, — сказала я себе. — Культура E. coli с геном светофора переживёт и не такое.
Я открыла инкубатор.
И поняла, что она не просто выжила.
Чашки Петри, которые вчера стояли ровными рядами, оказались раскиданы. Несколько — вверх дном. Крышка одной лежала в трёх сантиметрах от донца, и между ними тянулась нить. Слизистая, блестящая, нежно-зелёная нить. Как паутина.
— Странно, — пробормотала я и потянулась пинцетом.
Нить дёрнулась.
Я отдёрнула руку и замерла. Показалось? Наверное, сквозняк от кондиционера. Но кондиционер выключили ещё вчера — сломался.
Я наклонилась ближе.
Тогда я заметила, что стенки инкубатора больше не были гладкими. По ним шла рябь. Микроскопическая, но, если прищуриться, — живая. Волна за волной, от задней стенки к дверце. И к моим пальцам.
Я шагнула назад и ударилась о стеллаж.
— Ну давай, посмотрим, — сказала я, надевая перчатки и беря стерильный скальпель.
Нити оказались прочными. Я разрезала одну — она заскрипела. Буквально: высокий, тонкий звук, будто кто-то провёл смычком по стеклу. Из места разреза хлынула жидкость. Тёплая. Сквозь перчатку я ощутила пульсацию.
Я ополоснула чашки под краном и закинула в автоклав. Закрыла дверцу, включила режим стерилизации. Сто двадцать градусов, двадцать минут. Ничто живое не выживет.
Через двадцать минут я открыла автоклав.
Он был пуст.
Не то чтобы чашки исчезли. Они лежали на полке, целые и невредимые, крышки притёрты. Но внутри — ни колоний, ни пятен, ни слизи. Абсолютно чисто. Словно никогда ничего и не было.
Я выдохнула и полезла за маркером, чтобы подписать их как «брак».
И тут заметила, что ручка маркера... дышит.
Чёрный пластиковый корпус мягко расширялся и сжимался. Я поднесла его к свету — и на поверхности увидела движение. Миллиарды точек, перетекающих друг в друга. Тот самый зелёный оттенок.
Культура поменяла носитель. Она выбралась из агара и теперь колонизировала всё, к чему прикасалась.
— Господи, — прошептала я.
В этот момент за спиной мягко щёлкнула дверца инкубатора. Я повернулась. Там было пусто. Только слабое, едва различимое зелёное свечение струилось по резиновым уплотнителям и далее по внешней стенке прибора.
А потом в темноте под стеллажом кто-то засмеялся.
Тонко. С надрывом. Нечеловечески.

Я проснулась в своей постели, и первое, что сделала — проверила руки. Чистые. Но под ногтями... под ногтями была зелёная пыльца.
Я не помню, чтобы ходила в лабораторию вчера. Но пыльца там, и она медленно движется.

В сторону моего лица.

Хотите продолжение? 😈

(короткий рассказ, основанный на реальном сне)

Я сидела за стерильным столом, когда услышала шаги.

Не те шаги. Не шелест бахил, не приглушённый хлопок резиновых перчаток. Гулкие, тяжёлые удары уличной обуви по кафелю, который я собственноручно драила час назад. Сердце пропустило удар.

— О, смотрите, какие колбочки!

Они ввалились всей толпой. Куртки, джинсы, грязные кроссовки. У одного на подошве засохшая грязь — я успела разглядеть микроскопические комочки, прежде чем они рассыпались по полу. Они трогали штативы, дышали над открытыми чашками Петри, смеялись. Ребёнок провёл пальцем по моему ламинарному шкафу.

— Не трогайте! — крикнула я. Но голос не вышел. Он застрял где-то в горле, потому что в следующую секунду я увидела солнечный луч.

Он упал из окна — идеальный, золотистый столб света, прежде всегда девственно чистый. А теперь в нём плясали мириады частиц. Пыль. Сотни, тысячи, десятки тысяч чешуек кожи, волокон одежды, частиц асфальта с их обуви. Я почти слышала, как они оседают на мои образцы. На те самые кристаллы, которые я растила три недели. Идеальные, бездефектные решётки, готовые дать ответ на главный вопрос моей диссертации.

Сейчас каждая их молекула была покрыта чужой жизнью.

Ребёнок чихнул. Прямо над свежеоткрытым и подготовленным реактивом.

Я проснулась с криком. Сердце колотилось где-то в горле. Белый лабораторный халат промок. Кафель лаборатории не был девственно чистым уже месяц — я слишком устала, чтобы драить его каждую ночь. И в солнечном луче, пробивающемся сквозь жалюзи, танцевала пыль.

Я не поняла, где закончился сон.

Только пришлось встать и перепроверить все замки на дверях. И помыть руки. Пять раз.