LoreC

Эту историю мне рассказывал мой сосед, старенький дедок, проработавший в метро лет пятьдесят не меньше. Он был сначала машинистом, а потом когда здоровье уже не позволяло, его поставили на какую-то должность на станции. И вот как раз, когда он там работал, произошел случай. События восстановили уже потом со слов очевидцев. В вагон метро ввалилась компания типичных гопарей, благо, станция близко к районам их обитания.
Были они бухие, но еще в меру. Вся гоп-компания чего-то орала, о чем-то спорила, ну, все как обычно. Ехал состав недолго. Чего-то там приключилось и все это дело остановилось в тоннеле. Стояли пару минут, но, естественно. гоповская натура потребовала куража, и с криком: "Чё там за дела бл**ь?!" - один гоп открыл дверь вагона и выбрался в тоннель. Надо добавить, что это был последний вагон, и до станции было не больше пяти минут ходу. В общем веселый гоп отправился на станцию. Добрые люди сообщили машинисту о человеке в тоннеле, тот уже и сам видел, что двери открывали, ну и передал на станции. Там уж убрали напряжение с контактного рельса, и быстренько собрали команду на отлов, пару ментов, какого-то чина со станции, и моего соседа. Все это дело заняло минут десять, и так как никто из тоннеля не появился, все станционное начальство решило, что скоро им приволокут хорошо прожаренную тушку идиота, успевшего таки коснутся контактного рельса до снятия напряжения. Как рассказал сосед, нашли парня недалеко от станции, ее даже было видно вдалеке. Пока шли никто, ничего не слышал и не видел. Люди на станции тоже.

А вот когда вернулись, у ментов резко посидели виски, а станционного начальника вообще на руках принесли: инфаркт. Парень лежал на путях, подогнув ноги. И дело было не в том, что смотрел он, в сторону станции разинув рот, словно в крике, и не в том, что лицо у него застыло в гримасе ужаса. Даже то, что он был совершенно седой, не было так страшно. Страшно было другое. Парень лежал прямо на рельсе и был он разрезан пополам, прямо по этому рельсу. Словно по нему прошел поезд, а он просто лег на рельсу и ждал, так, как разрезан, был не только живот, но и руки. Только вот следующий состав так и остался стоять на станции.

Вообще, этот дедок много рассказывал за рюмкой чая. Вот я сам, например, несколько раз видел, как в боковых тоннелях кто-то ходит. Внимания не обращал, ну ремонтники там, проверяющие. Да и поезд едет быстро, поди, разгляди, кто там ходит. Пока не узнал, что во время работы метрополитена по тоннелям люди не шатаются. После этого стал приглядываться, пока сосед не отсоветовал. Можно увидеть то, что видеть не надо. Сами машинисты бывает, видят такое, что седеют к тридцати годам, а то и негодными по сердечнососудистым оказываются. И не крыс размером с бульдога, как народ в девяностых пугать любили. Реальность как обычно оказывается страшнее всяких вымыслов. Ведь все эти прыгуны под поезда, и те, кто случайно под них падает, как считают так в метро и остаются. Например, довольно известный случай, когда пьяный машинист решил пос**ать и вывалился из кабины. На том перегоне, как рассказывают машинисты, иногда видят девушку в белом платье идущую по путям. Если она идет по ходу движения поезда, то надо просто быстро проехать. Обдаст холодом и все. А вот если идет навстречу, то все хана. Машинист проживет дня три не больше.

А иногда этих можно не только увидеть, но и услышать. Когда состав стоит в тоннеле, то, прислушавшись, можно иногда услышать легкие шаги по крыше, особенно ранним утром и поздним вечером, когда людей в поезде мало. Или, стоя около дверей, различить царапанье и постукивание с ТОЙ стороны. А кто не слышал крики на станции, когда народ начинает озираться и никто не может, понят кто же это кричал, а ведь в этих криках чувствуется отличия от обычных, человеческих. Да и случаи, когда люди ловят инфаркты в вагоне, тоже не всегда так просты, что объясняются духотой и нехваткой кислорода. Кто знает, ЧТО заглянуло в окно вагона, и ЧТО эти люди увидели, бросив случайный взгляд наружу.

Особенно этому подвержены линии, проложенные в центре. Сосед рассказывал, как около Библиотеки имени Ленина он остановил состав на перегоне, ждал разрешающего сигнала. И справа, прямо напротив кабины машиниста, увидел темный коридор. Ну, коридор и коридор, таких в метро полно, а уж в центре и подавно. Стоит значит, а потом зачем-то посмотрел направо. И в глубине коридора увидел белесую фигуру. Она просто там стояла, но дед говорит, что взмок он весь и сразу. А сигнала все нет, значит надо стоять. Сколько времени прошло дед не помнит, он смотрел только на сигналы. Когда, наконец, загорелся разрешающий он рванул оттуда как в ж*пу ужаленный.
Только вот не удержался и посмотрел направо. Там, прямо за окном висело в воздухе лицо, полупрозрачное, совершенно неподвижное, с нечеловечески широкими скулами, словно его растянули и белыми шарами вместо глаз. Коридор этот ни он, ни другие машинисты больше не видели.
Так что, не присматривайтесь слишком внимательно к тому, что проносится за окном вагона, ведь не знаешь, что может присмотреться к тебе оттуда.

Наверное, каждый из нас, если как следует покопается в памяти, вспомнит странные (не обязательно страшные) явления и события, которые происходили в раннем и не очень раннем детстве. Я не исключение. Более того, всякая неведомая ерунда до сих пор преследует меня по жизни, но сейчас не об этом. 

Детство мое пришлось на конец 80-х — начало 90-х. Родители вместе с полуторагодовалой мной отправились по распределению в какое-то адское ново-кукуево без водопровода, канализации и продуктов питания на полках единственного магазина. Для проживания молодым специалистам была выделена комната в бараке. Барак радовал обилием мышей и тараканов и невероятной продуваемостью. Прочитав первое же письмо дочери о чудесном новом месте, в котором предстояло прожить еще три года, бабуля моя собрала ноги в руки и рванула на помощь. Оценив условия и немало офигев, бабуля оставила родителям две сумки с продуктами, собрала немногочисленные ссаные ползунки и две погремушки, взяла меня в охапку и отчалила, сказав, что, мол, разбирайтесь со своими распределениями и прочим, а ребенка я увожу в нормальные человеческие условия, пока ей тут мыши нос не отъели. 

Так началась моя жизнь у бабушки. Бабуля не так давно переехала в небольшой провинциальный городок на юге России. Как ветерану тыла и труда ей выделена была так называемая малосемейка (были такие микро-квартиры, где еще под кухонным окном располагался «хрущевский холодильник»). Вместе с бабулей в квартире проживали ее тогда еще подающий надежды сын и дочь (моя любимая тетка). И вот, в пятнадцатиметровой комнате появилась еще и я. 

Именно в этот период моей жизни произошла первая история. Я думаю, она никому не покажется страшной, благо все закалены кинематографом и крипи-историями. Но некий ареол загадочности есть для меня в этом событии. Дом наш находился в центре городка, но немного в стороне от главной улицы. Во времена моего детства напротив дома был длинный бетонный забор, за которым находилось какое-то такое же бетонное двухэтажное здание (до сих пор не знаю, что там было, потому что никаких признаков жизни из-за забора не поступало, а уж мы-то с друзьями уже в более взрослом возрасте каждую щель в этом заборе изучили). Наша обычная кирпичная трехподъездная пятиэтажка с длиннющими коридорами была окружена боярышниками, проклятыми тополями и зарослями каких-то ягодных кустов. С одного торца дом выходил на ныне благополучно застроенный пустырь. 

У бабули была подагра и ночами ныли ноги. Чтобы не мешать всем спать, она спускалась во двор и долго сидела на качелях, ждала пока уймется боль. Часто компанию ей составляли несколько подруг, таких же не очень молодых полуночниц. У одной пил сын и она спасалась от пьяных тумаков на улице. У другой бессонница. Третьей просто скучно. Так или иначе, компанией они могли долго сидеть летней теплой ночью во дворе. Играли в дурачка, пили чай из термоса. Такой славный коммунальный уют. Иногда я просыпалась, когда бабушка собиралась уходить, и требовала тоже гулять. Пару раз посопротивлявшись, бабуля-таки стала брать меня с собой. 

Ночи на юге очень темные, но фонари в ту благословенную пору работали исправно. Один фонарь был напротив нашего подъезда, он освещал кусок двора с большой качелей в виде скамейки, на которой как раз и тусили бабушка сотоварищи. Второй фонарь светил у последнего подъезда, там стояли маленькие качели. Простая дощечка на двух металлических прутьях. В одну из ночей я отпросилась на маленькую качелю, потому что тетки на своих больших качелях раскачивались едва-едва, и мне этого явно не хватало. Я не сразу поняла, что стало очень светло. Явно светлее, чем от фонаря. Сидя на качелях спиной к краю дома, лицом к пустырю, я увидела огромную луну. Не просто полнолуние, а невероятно большую лунищу, которая едва не касалась земли. Знаете, как в каких-нибудь сказочных фильмах. Причем, она была прямо передо мной. Не в небе, а четко, будто на вертикальном экране. Голубоватая, очень яркая, за ней черные, резко очерченные с неподвижной листвой стояли деревья. Я восхитилась и повернулась в сторону бабушки, мол — ты глянь! С удивлением я увидела, что бабушка и ее подруги вскочили на ноги и замерли, глядя в мою сторону. Я помахала рукой, бабушка отмерла и весьма резво, учитывая больные ноги, побежала ко мне. Наверное, чтобы лучше рассмотреть огромную луну, подумала я. Но она схватила меня в охапку и потащила к подъезду. Я вырывалась и пыталась объяснить, что нам непременно надо посидеть еще и посмотреть на чудо-луну, я же не видела такой красоты никогда. Но куда там. Буквально взлетев на третий этаж, бабушка затащила меня в квартиру. Я до сих пор не знаю, что это было, и почему такая реакция была у взрослых. Возможно, они видели совсем не то, что я. А, возможно, окажись сейчас передо мной огромный светящийся шар, я бы тоже испугалась. Я не знаю в чем причина, но я так и не спросила у бабули, что же ее так напугало, хотя воспоминание это трепетно храню до сих пор, потому что несмотря ни на что — это было прекрасно. 

В этом же году, но уже зимой, в город приехали мои родители. Я не знаю, как они добились перевода, но так или иначе, наша почти трехлетняя разлука закончилась. Где-то с месяц родители жили в той же малосемейке (вот где крипота — вшестером на 15 метрах и двух диванах, спали штабелями). Потом им выделили комнату в семейной общаге. До сих пор я, бывая в родном городе, с содроганием проезжаю мимо этой жути. Огромная, серая, с грязными стеклоблоками в пролетных окнах. Конечно же, родители соскучились. И, конечно же, забрали меня с собой в общагу. Из уютной бабушкиной квартиры, из родного двора. В общаге мне полагалась своя собственная отдельная кровать с прутьями. У бабушки я преспокойно спала на кресле, но кто-то отдал родителям эту детскую мини-тюрьму, так что и спорить было не о чем. 

С первой же ночи я поняла, что моя славная жизнь закончилась. Заснув по настоянию родителей слишком рано (у бабули привыкла к отсутствию режима), я проснулась посреди ночи от музыки. Я не знаю, как ее описать, хотя до сих пор она звучит в моих ушах. Представьте ритмично бьющие барабаны. Сначала негромко, потом мощность нарастает, при этом на заднем фоне усиливается какой-то неприятный пронзительный визго-звук. Кровать, стоящая у стены, начала потихоньку раскачиваться. Я в ужасе смотрела на край кровати, из-за которого под эту жуткую музыку медленно появлялась женская рука с длинными ногтями. Это не была каноничная ведьминская скрюченная ручища с трупной кожей. Нет, рука была красивая, ухоженная, ногти острые и длинные, покрытые красным лаком, на среднем пальце кольцо с большим камнем. Меня сковал совершенно осязаемый, болезненный ужас. Я не могла нормально дышать, не могла кричать. Только смотрела на эту постепенно высовывающуюся руку. Она уже пробиралась между прутьями кровати, когда я поняла, что если эта сволочь ко мне прикоснется, я умру. От моего дикого воя, думаю, проснулись не только родители. Неведомая дрянь происходила каждую чертову ночь. Музыка, толчки в кровать, рука, мои вопли. К бабушке в гости ходили раз в три-четыре дня. Каждый раз я устраивала истерику и не хотела уходить от бабули в страшную общагу. Родители, конечно, думали, что я от них отвыкла и таким образом переживаю стресс от разлуки с бабушкой. Но я всего-навсего не хотела возвращаться к ужасной руке, которая меня терроризировала каждую ночь. 

Дальше произошло сразу два события. Первое — я стала обладательницей велосипеда. Папа задолбался каждый вечер по два-три часа читать мне книжки (а я, как вы понимаете, не спешила отпускать родителя, ибо страшная рука появлялась только тогда, когда родители засыпали). Поэтому славный родитель усадил меня за книжки и с упорством хронически недосыпающего человека в рекордные сроки обучил меня грамоте. В награду мне был вручён голубой трехколесный велосипед. 

Вот тогда я и познала пятьдесят оттенков ужаса, и, собственно, произошло второе событие. Велосипед был, конечно же, прекрасен. На улице была зима. Поэтому тестила транспортное средство я прямо в общаге. Возможно, детское воображение сохранило несколько преувеличенные воспоминания об общежитии, ведь и деревья тогда были больше. Но тем не менее. В моей памяти коридоры общаги были невероятно длинными и извилистыми. С множеством поворотов и несколькими выходами на лестницу. Я каталась по коридорам и радовалась своему трехколесному другу. Но длилось это совсем недолго. В один совсем не прекрасный день я ехала по своим велосипедным делам по очередному мрачному коридору. Проезжая мимо выхода на лестницу, я увидела стоящего в проеме мужика. Лица его видно не было, так как у него за спиной находилось здоровенное стеклоблочное окно, соответственно лицо находилось в тени. В руке у мужика был мешок. Предупреждая вопросы, скажу, что меня никогда в жизни не пугали серыми волчками, буками, «придет-злой-дядя-и-заберет» и прочими детскими ужасами. Поэтому поначалу я вообще не заострила внимание, ну мужик, ну с мешком, ну стоит. Доехав до следующего выхода на лестницу, я слегка напряглась, поскольку здесь опять стоял тот же мужик с мешком. Когда я проезжала мимо, он резко шагнул вперед и схватил велосипед за перекладину между задними колесами. Я удивленно обернулась. Поскольку теперь позади мужика был только коридор, я увидела его лицо. Это была маска ненависти. Понимаете, я была вполне очаровательным ребенком. Носила милый комбинезончик с зайками и морковками, имела на щеках славные ямочки и в данный момент ехала по своим делам на ярко-голубом трехколесном велосипеде с кисточками на руле по пустому коридору общежития. Меня совершенно не за что было ненавидеть. А этот страшный мужик в серой робе и лохматой шапке совершенно очевидно меня ненавидел. И тащил за велосипед к выходу на лестницу. 

В моей голове мгновенно возникла логическая цепочка, которая привела к выводу — мужик — подсобник страшной руки. Сейчас он затащит меня на лестницу, сунет в мешок и мне конец — рука меня все-таки достанет. Я, издав тихий писк, слезла с велосипеда и попятилась. Мужик, отшвырнув велик на лестницу, медленно пошел на меня. Тут я развернулась и побежала со всех своих коротких детских ног. На бегу я стукала кулаком в каждую встречающуюся дверь, в надежде, что кто-то выйдет и спасет меня. Я не оборачивалась, но слышала, что мужик за мной. Дело осложнялось тем, что я совершенно не помнила, где наша комната. Меня спасла случайность — из очередной двери наперерез мне вышла мама. Я врезалась ей в ноги и завыла. Когда я обернулась, мужика не было. Потом я долго пыталась объяснить, куда делся велик. Не знаю почему, но про мужика я ничего не сказала, поэтому все смирились с совершенно тупорылым «потеряла». Мне в утешение был предложен новый велосипед на день рождения, но я с ужасом отказалась. К слову, велик чуть позже нашел сантехник, по случаю оказавшийся в подвале. Несчастный малыш был буквально изувечен и практически скручен узлом. 

Всю ночь после встречи с мужиком я мучилась кошмарами о том, как убегаю от него по запутанным лабиринтам общаги, сбегаю по лестницам и никак не могу найти выход. Потом меня, как всегда, разбудила музыка. Родители привычно проснулись от моих криков. 

На следующий день я сидела на полу и читала книжку. Со стола упал чайник с кипятком и обварил мне ноги. Я плохо помню, как мама разрезала на мне колготки и чем-то мазала, смутно вспоминаю ее заплаканное лицо и то, как она причитала «Он же был с холодной водой, с холодной водой!». 

Отлеживаться и лечить ожоги меня забрала бабушка, и в общагу я больше не вернулась, так как где-то через пару месяцев родителям выделили служебную квартиру, и начались совсем другие события. Но до сих пор где-то раз в год мне снится, как я убегаю по мрачным коридорам от страшного мужика с мешком. И во сне обязательно звучит ужасная музыка, которая всегда сопровождала появление руки. 

История это произошла, как рассказывал мой отец, в 1944 году в Нальчике, в канун Рождества, когда я была еще совсем маленькой, годовалой Алочкой. Меня папа очень любил и называл не как все - Галочка, а ласково - Алочка. Тогда я очень серьезно заболела, и никто не верил, что можно было меня вылечить. К детям, рожденным во время войны, относились спокойно: выживет - так выживет, нет - так нет.

Мой папа, Виктор Филиппович Ткаченко, - коммунист, ушел добровольцем в армию, был контужен на фронте и отослан обратно в родной Нальчик. Он был крепко сложен, невысокого роста, энтузиаст и непоседа. У него были большие серо-зеленые глаза и хитрая улыбка. В руках горели все дела, за которые он брался, будь то постройка дома или выкройка штанов. Все вокруг папу любили и уважали.

Мужчин в городе было мало, а достойных - еще меньше. Вот отца и выбрали первым секретарем комсомольской организации города. Прошел год, как Нальчик, красивейший курортный город, жемчужина Кавказских гор, был оставлен фашистами: истерзанный, окровавленный, больной. Хороший начальник был нужен городу - так, как никогда. Повсюду был голод, бандитизм, воровство, болезни и суеверия. Чем тебе не фронт? Воюй, наводи порядок.

И вот, в ночь перед Рождеством, Виктор обходил посты дежурных комсомольцев, расположенных в разных точках города. Закончив обход, он пришел на городскую площадь, где разноцветными огоньками светилась огромная елка, которую установили комсомольцы первый раз за время войны.
Жители Нальчика тепло отнеслись к этой затее и за один день украсили ее так, что ветки прогнулись под самодельными игрушками и гирляндами. Кстати, гирлянды тогда никто не продавал, их делали сами: брали простые лампочки, красили их и соединяли в одну цепь проводами. Новогодняя красавица блистала необыкновенно!

Здесь, неподалеку от центра, жили любимые тетушки Виктора. Он решил заскочить к ним ненадолго, поздравить с Рождеством, а потом уж - бегом до дома.
Религиозные праздники были под запретом в Советской стране, но Виктор знал, насколько дорог этот день для тётушек, воспитанных еще в царской России, этот праздник был очень важен для православных людей, переживших ужасы оккупации и потерю близких в этой войне. Праздник Рождества – это была светлая надежда на возвращение сыновей.

Увидев на пороге племянника, тётушки подбежали обнимать гостя.
– Витя! Как здорово, что ты к нам заглянул! - целуя племянника, с восторгом проговорила худенькая тетя Маша.
– Наш страж порядка ведьму за собой не привел? – заглядывая за спину Виктору, пошутила розовощекая тетка Валентина.
– Ну, заходи-заходи… Не робей, накормим и отпустим.
– Как там твоя дочурка, еще болеет? Я тут ей сбор освященный приготовила, не забудь потом захватить. Не упрямься, бери!
Виктор очень ценил своих тётушек, их необыкновенное тёплое к нему отношение; общаться с ними ему в его опасной и нервной работе было одно удовольствие, сравнимо с отдыхом.

Вообще, Рождество, как говорили тетушки, а особенно ночь перед Рождеством, окутано шлейфом загадок и тайн. Одна утверждала, что выходить на улицу в эту ночь опасно, лучше сидеть дома, так как можно встретить сатану или ведьму. Другая доказывала, что чудеса случаются только хорошие, так как по легенде Бог открыл двери во врата ада и выпустил оттуда всю нечисть, чтобы она могла отпраздновать Рождество. Поэтому «добро» и «зло» в эту ночь шутят вместе.
Наш герой был атеистом и, как настоящий образованный коммунист, не верил во всю эту чепуху.
– Да, какие там ведьмы! Людей надо бояться! Вот сколько хулиганов да пьяниц развелось! – снимая кобуру, сказал ведомый запахами готовых пирогов коммунист. – Ну, чем тут у вас так вкусно пахнет?

Погревшись немного и перекусив пирогами с картошкой и капустой, Виктор стал прощаться с дорогими ему сердцу тетушками.
– Счастья вам, здоровья, терпения в Новом году, а главное, победы!
– Все к тому идет, Витюш, только в это и верим! Спасибо, вам, комсомольцам за сказочную елку. Все наши соседи поверили в чудо, духом воспаряли! – поблагодарила тетя Маша.
– Так, ты мой сбор для Галочки не забыл? – засуетилась ее сестра. – Ну все, беги! Только все же будь осторожнее, нечисть сегодня гуляет, – грозя пальчиком, почти шепотом договорила тетка Валентина.
– Ладно вам страху-то наводить. Мы - люди современные, огонь, воду и пули прошли. Беспокоиться не о чем! – поправляя кобуру сказал Виктор и, открыв дверь, шагнул в кромешную тьму Рождественской ночи.

Многие фонари не работали, и только елка где-то вдалеке подмигивала редким прохожим разноцветными огнями. Виктор быстрыми шагами шел к перекрестку.
Часы на городской башне пробили полночь, ставни домов закрылись, немногочисленные фонари и огоньки елки погасли. Город, погрузившись в темноту, совсем затих. Виктору почему-то стало не по себе. Спиной он почувствовал чье-то дыхание. Глаза еще не привыкли к полной темноте, и поэтому он остановился.
Вдруг что-то резко ударило его по ногам. Бывший фронтовик сумел устоять и даже выхватить револьвер. В темноте не сразу можно было разглядеть обидчика. Но тут сильное живое существо повторило попытку сбить молодого человека с ног. В голове Виктора мелькнула мысль: «Ведьма!». Он моментально вспомнил рассказы тетушек: «Появляется в полночь, в разных образах, на перекрестке. Все сходится!». Он еще крепче сжал в руке револьвер и даже хотел выстрелить, но сдержался. Мысли бились в его голове. «Так можно перепугать горожан. Потом - в кого стрелять? Что тогда делать? Может, перекреститься, отогнать ведьму? – ужас сжал его виски, но трезвая злоба молодого коммуниста взяла верх. – Нет! Этому не бывать!».

Между тем крупное животное продолжало бить по ногам, желая победить в этой схватке. Глаза Виктора привыкли к тьме, и первый страх прошел. Он разглядел очертания огромной свиньи, которая вела себя очень агрессивно.
– Ах ты дрянь! – крикнул на агрессивное существо Виктор и стукнул ее освященным букетом засушенных трав, что нес в одной руке. 
То ли это неожиданно помогло, то ли, устав от безуспешных попыток свалить молодого человека, «ведьма» отошла и побежала впереди в метрах пяти.
Тут Виктору опять вспомнились слова тетушек, что она тебя поведет к дому - путь ей известен.

Страха в душе уже не было, больше - азарт. Он приостановился посмотреть, что будет делать животное. Заметив остановку, «ведьма» остановилась и начала ждать. Он пошел дальше, и она побежала впереди, четко показывая путь к дому. Подбежав к калитке его дома, свинья улеглась.
Виктор постучал в окно и присел, чтобы получше рассмотреть странное существо. В этот момент моя мама, отперев калитку, увидев мужа в странной позе, вскрикнула и упала в обморок.
Тут Виктора охватила злость за собственный страх и суеверия. Схватив свинью за ухо, он затолкал ее в сарай и закрыл защелку.

Вернувшись к жене, он помог ей прийти в себя, и когда она поняла, что он не ранен, спросила:
– Вить, а почему ты сидел, согнувшись у калитки? Кто там еще был с тобой?
– Пойдем в дом, там все расскажу, - буркнул натерпевшийся рождественских приключений коммунист.
За кружкой кипятка Виктора слушали уже две женщины: жена и мать. Выслушав его рассказ, мать со слезами в голосе произнесла:
– Что ты наделал? Ты привел ведьму в дом! Да ты с ума сошел! Выпусти ее немедленно!
Жена молчала, но ее глаза были полны суеверного ужаса.
– Нет! – сказал Виктор. Слишком сильный удар был нанесен его самолюбию. Он – коммунист, командир батареи, первый секретарь комсомольской организации Нальчика, прошедший фронт будет поддаваться бабкиным сказкам?! – Если это, как вы все думаете, ведьма, то она из сарая сама уйдет, а если нет, заколю! Мяса до весны хватит. Всем по кроватям!

Все пошли спать, но уснуть не смогли. В висках стучало: «Ведьма, ведьма, ведьма!». Тогда Виктор встал, взял свечу и собрался в сарай.
– Одного не пущу! Заберет! – заорала жена коммуниста, прикрывая собой входную дверь.
– Сына, стой! Ведьма заберет, заберет тебя в тот же день! – в истерике билась мать.
Виктору пришлось взять своих отважных женщин с собой. Трое, взявшись за руки, осторожно подошли к сараю. Виктор открыл щеколду, дверь громко скрипнула, и все увидели, что там… никого не оказалось. Мать с женой крестились и стонали. У Виктора было ощущение, что вся эта история ему приснилась, но трезвый ум требовал объяснений. Досада и злость переполняли душу.
– Куда делась эта тварь?
– Ведьма, настоящая ведьма! О, горе нам! – вопили женщины. - Она тебе будет мстить!

Утром, едва рассвело, он снова пошел исследовать сарай. В дальнем углу он увидел отбитую доску.
– Ага, вот в чем тут дело! - улыбнулся коммунист. - Как это мне сразу в голову не пришло поискать ее в огороде за сараем!
Он кинулся туда. «Ведьма» мирно спала, зарывшись в куче прошлогодней листвы. Теперь ее можно было рассмотреть детально. Это была дикая черная свинья, покрытая шерстью, каких было много в окрестных лесах. Они частенько поздней осенью забегали в огороды горожан в поисках не выкопанной картошки. Такая туша могла дать мяса на целый год. Сказано - сделано.

Никто из родственников не одобрил решения Виктора заколоть «ведьму», все с ужасом ожидали, что будет.
Семья была спасена: годовалая безнадежно больная Алочка выздоровела и почти уже больше не болела.
Выросла я красавицей всей округи: смелая, зеленоглазая, с пышными кудрявыми волосами. По молодости разбила немало мужских сердец, а парни, получившие от меня «от ворот поворот», за глаза называли «ведьмой».
А папа, как ни странно, ушел из жизни на сорок лет позже тех событий, но именно в Рождественскую ночь.

- Эй, Терентий, где тебя нелёгкая носит, подсобил бы! - кричала бабка Матрёна, зовя своего мужа помочь перевернуть коровьи ясли. 
Но Терентий прикинулся глухим с рождения и только лихорадочно рылся в сене, бубня себе под нос. 
- Сюда же прятал, неужто старая нашла? 
Припрятанная от благоверной (которую за глаза он звал катаклизмом) бутылка, никак не находилась. В сердцах он плюнул и тут же услышал смех, больше похожий на собачий лай. Воровато оглянувшись, но никого не увидев, дед пожал плечами и решил наконец-то отозваться на голос жены. Помогая старухе, он постоянно искоса на неё поглядывал. Матрёна, видя, что в хмуром взоре мужа таится какой-то незаданный вопрос, спросила сама. 
- И чего это ты, старый, всё на меня косишься, будто первый раз разглядел. Или натворил чего? 
Дед крякнул и решил: другого выхода нет, может, усовестится Матрёна. 
- Бутылку на сеновале ты перепрятала? Жалко тебе, да? Что немножко потяну, чтобы ноги старые резвее стали? 
И сделал обиженное лицо. Бабка немного опешила от такого обвинения, но тут же опомнилась и выдала деду взбучку, вполне ожидаемую, за которые он и звал её умным словом – катаклизм. Мгновенно он вспомнил все свои прегрешения и прозвища, а также попутно узнал о новых, из коих «старый хорёк» было самым приличным. Понял дед одно: шклянки ему больше не видать, а день субботний, банька топится, обидно. 
Весь оставшийся день Терентий с Матрёной не разговаривал, ходил хмурый и обиженный. И даже пустил в баню её первую, сказав, что будет немытым помирать, всё равно жизни никакой. Бабка плюнула и пошла мыться. Только затворилась дверь предбанника, как дед шмыгнул из избы и потрусил бодрой походкой, но огородами, к свояку. Там, пожаловавшись на коварство второй половины, в виде сочувствия получил от свояка поллитру и так же собачьими тропами вернулся домой, вполне себе уже счастливый. 
Придя из бани, Матрёна увидела уже не хмурого мужа, а вполне весёлого деда с бельишком под мышкой. 
- Никак ты, старый, помирать передумал? - съехидничала бабка. 
- Не дождёшься, тебя переживу, – гордо задрав сухонький кадык, ответил дед и пошёл в баню. Подкинув парку, он грел старые свои кости, вспоминая, как он перехитрил жену. Решив ещё поддать на каменку, он потянулся за ковшиком, но не нашёл его там, где оставил. 
- Что за нечистая сила? – пробубнил дед, увидев ковш у порога. 
Поднял его и сунул в кадку с водой, тут же выронив, кадка была покрыта слоем льда. Дед всю свою жизнь, не веря в духов и их не встречавший, как-то вдруг засомневался в своей правоте. Глянул ещё раз: от кадки парок поднимается, вода горячая, будто только с котла кипящего налита. Перекрестился дед забытым жестом и вспомнил того, к кому давно не обращался. Вдруг под полком зашевелилось что-то… Не то, чтобы смело, но дед туда заглянул, может, зверь какой? Глядит, а там какой-то маленький, весь в шерсти и рожа, прости Господи, страшная как смертный грех. 
Терентий сглотнул судорожно и решил не молчать. 
- Ты кто ж таков? 
Лохматый пошевелился, но вылезать не стал. 
- Банник я, неужто не слыхал обо мне? 
Дед порылся по сусекам памяти и вспомнил рассказы из детства, что мамка ему рассказывала. 
- А откуда же ты взялся, где прятался, что не видел я тебя никогда? 
- А давеча избу и баню разобрали, что у леса стояла, там я и жил. Теперь вот к тебе пришёл, хоть и не веришь ты в меня. 
Дед поёжился. 
- А зачем пакости строишь? 
Теперь поёжился банник. 
- Дык на роду мне написано с людьми не дружить. Да и ты в баню, не помолясь, без угощения, как тут удержишься, мог бы и ошпарить, да пожалел старого. 
Деду стало не по себе. И тут его посетила ещё одна мысль. 
- А бутылку мою на сеновале не ты часом спёр? 
На какой-то момент Терентию показалось, что баннику стало стыдно. 
- Не, не я. Это Никодимыч озорует. 
- Так вас двое?! 
- Что ты, нет, один я тут. Никодимыч - овинник, он у тебя на сеновале обжился. Только тот тебе вряд ли покажется - нелюдимый он, но проказник, – заухал банник. – Вот, если увидишь кота чёрного, большого, как пёс дворовый, то знай, он это на солнышке греется. Дед взмолился: 
- Да что же мне теперь делать с вами? 
Банник пожал плечами. 
- А ничего. Вспоминай, как папка с мамкой учили, относись уважительно, и мы тебя не обидим. И с бабкой не скандаль, Ерофеич страсть как этого не любит, будет тебя душить ночью, спать не давать. 
Дед чуть с полка не свалился. 
- Ерофеич?! А это ещё кто? Тут банник снова заухал, захохотал как в бочку. 
- Домовой это, но он ещё не пришёл, отправился родню навестить в соседнюю деревню… 
Подхватился дед из бани вон, а вслед банник хохочет. 
- Ты же хоть помойся, Терентий Аверьяныч, а то Ерофеич не любит вонючих… 
Домой дед пришёл задумчивый и трезвый. И стала бабка с тех пор замечать, что Терентий нравом переменился, и поводов для ругани меньше стало, жить стали дружнее. В хлеву скотина ведётся на загляденье, а в хате уютнее стало. Но одну странность в старике она отметила, да не придала значения, пусть чудит. Стал он в баню кусочек хлеба брать, а за печкой всегда блюдечко ставить, хоть и кошки в доме не было, лишь иногда кот заходил чёрный, большущий, но угощения не брал. Полежит себе на солнышке и опять пропадёт невесть куда.

Мишка, друг мой, работает психиатром в областной больнице. И как у любого психиатра, у него есть интересные пациенты и примечательные случаи из практики. Их не так много, как кажется, но попадаются прямо персонажи из кунсткамеры. И не все они такие уж и забавные, ведь люди не от хорошей жизни лишаются рассудка. И уж точно не по своей воле. Например, он рассказывал об одной женщине. Встретишь ее на улице — не поймешь, что что-то не так. Идет себе с коляской, улыбается. Иногда посюсюкает малыша, покачает его на ручках. А подойдешь ближе — это и не ребенок вовсе, а кукла в тряпье. Тронулась рассудком на почве трагической гибели дочери. После излечения женщина стала несчастнее и выглядеть стала хуже, чем до. Вот и думай после этого, что лучше: жить в иллюзии или в реальности? 

В семь вечера, как по расписанию, в мою холостяцкую берлогу завалился Миха, бренча бутылками в пакете. Нехитрый стол для домашних посиделок уже был накрыт. Все как обычно — вобла, бутерброды и пивко. 

— Задам тебе вопрос, — задумчиво протянул он. — Ты знаешь о теории многомировой интерпретации? 

— Многомировой… что? — спросил я. 

— Это одна из множества теорий квантовой физики. Она говорит о том, что, возможно, существует бесконечное множество миров, похожих на наш. Отличия могут быть как и вовсе незначительными (например, в одном из миров ты поел на ужин сосиски, а в другом рыбу), так и глобальные настолько, что не только наш мир может быть другой, но и вся галактика или вселенная, — закончил объяснять Мишка. 

— Так и знал, что ты свихнешься на своей работе. Не зря есть такой анекдот: «В психбольнице кто первый надел халат — тот и психиатр». 

— Да ну тебя. Пытаешься просветить невежду, а тот еще и психом тебя называет. Как бы то ни было, именно с этого вопроса начал пациент, о котором я хочу тебе рассказать. 

* * * 

— Да, я знаю об этой теории. Но ради чего вы, собственно, пришли? — спросил я у молодого прилично одетого парня, пришедшего ко мне на прием. 

Бегло пробежался глазами по его медицинской карте: 25 лет, ранее на учете в психдиспансере не состоял. В возрасте 19 лет произошла травматическая ампутация мизинца правой руки на производстве. Дальше шли стандартные ОРВи и гриппы. 

— Понимаете, есть два варианта событий, которые со мной происходят. Либо это теория верна, но за исключением того, что эти миры на самом деле пересекаются. Либо я сошел с ума и мне нужна ваша помощь, — он говорил спокойно, не проявляя признаков тревоги или страха. Стало понятно, что его поход ко мне был тщательно обдуман. 

— Давайте вы мне расскажете обо всем, что вас тревожит или беспокоит, а я после этого постараюсь подумать, как и чем вам помочь. 

Честно говоря, он был последним пациентом в этот день, так что я хотел побыстрее закончить и пойти домой. 

— Начну с тех моментов, когда это началось, но когда я еще ничего не замечал или не придавал этому значения. 

— Как вам будет удобно. Чем больше я знаю, тем лучше. 

Моя надежда уйти пораньше мгновенно погасла. Придется выслушать все. Такова уж моя работа. 

* * * 

— Это началось три года назад. Однажды я вышел из дома и заметил, что что-то не так. Такое чувство бывает, когда приезжаешь в знакомую квартиру, а там убрались или что-то переставили. Ты даже точно не можешь сказать, что именно изменили, но чувство не пропадает. Когда я начал анализировать тот момент спустя два года, то вспомнил, что во дворе дома всегда рос дуб. Могучий, с толстыми ветками и мощными корнями. Я еще вспомнил, как в детстве собирал желуди под ним. А сейчас там росла лиственница! Такая же большая, даже внешне похожа, но деревья совершенно разные! 

Люди очень боятся менять свой привычный мирок. Им проще поверить в ложь, которая поддерживает его существование, чем в правду, которая его разрушит. Так же поступил и я, убедив себя, что никакого дуба и не было, а будто там всегда росла лиственница. Вспоминая все моменты потом, я понимаю, каким глупцом был. Постоянно убеждая себя не замечать истины, не веря своим глазам и воспоминаниям, я все ближе подходил к катастрофе. 

После этого было еще много таких моментов. Многие были настолько незначительны, что я их и не помню. Расскажу о нескольких запомнившихся. Как-то раз, идя с другом, вспомнил о жвачке «Таркл», которую мы с ним часто покупали за рубль в ларьке. Внутри были еще переводные татуировки. Друг удивился, сказал, что они назывались «Малабар». Причем я был просто уверен, что он надо мной прикалывается. Дома погуглил — и верно, «Малабар»! 

Потом был знакомый с рок-концерта, который не узнал меня и все удивлялся, откуда у меня его номер телефона и имя. Такие события с каждым разом происходили все чаще, а изменения все сильнее. Я уже не мог постоянно их оправдывать своей забывчивостью или изменчивой памятью. И все же старался просто не думать об этом. Я берег свой маленький мирок до последнего. Даже когда он весь был в заплатках и трещал по швам. 

Последнее событие не было неожиданным, скорее наоборот, вполне предсказуемым, если бы я не был таким упертым ослом. Когда я пришел домой, меня застала непривычная тишина и темнота. Не было ни вечных диалогов героев сериала из телевизора, ни шкворчания или бульканья готовящихся блюд с кухни. Ни, что самое главное, приветствия моей любимой жены Светы. Если она ушла гулять с подругами, то обязательно бы оставила записку, отправила смс или позвонила. Дома все не так. Не было стенки, которая ей так понравилась, что я ее сразу купил. Вместо нее стоял мой старый комод. Более того, не было вообще ничего из ее вещей или того, что мы купили вместе. Из шокового состояния меня вывел телефонный звонок: 

— Ты куда ушел с работы?! — по голосу я узнал своего начальника с прошлой работы, откуда я ушел пару лет назад и устроился на другую, по рекомендации тестя. 

— Я же уже давно уволился, вы о чем? — недоумевал я. 

— Ты там головой не ударился? На сегодня прощаю, но в следующий такой раз на самом деле будешь уволен. 

Все произошедшее просто не укладывалось в голове. Не помню, сколько прошло времени, прежде чем я успокоился и моя голова начала снова работать. В первую очередь я позвонил на свою работу, знакомым, друзьям, Свете. На работе обо мне ничего не знали. Друзья и знакомые даже и не знали, что я женился, хотя все они присутствовали на моей свадьбе. А Света… Света меня просто не узнала... или сделала вид, что не знает. Ее понимание того, что я о ней знаю, сильно напугало ее. После этого ее телефонный номер оказался недоступен. 

Когда я успокоился, начал анализировать происходившее со мной ранее. И мне пришли в голову две идеи: либо я сошел с ума, что наиболее вероятно, либо я каким-то образом путешествую между мирами, незаметно переходя из одного в другой. Эти миры мало чем отличаются, просто в одном был дуб, а в другом лиственница, в одном была жвачка «Таркл», а в другом «Малабар». И, наконец, в одном из них я опоздал на автобус, закрывший двери перед моим носом, и познакомился на остановке с прекрасной девушкой Светой. А в другом мире я, наверное, успел на этот треклятый автобус и проводил ее взглядом. Я бы мог снова найти ее, начать встречаться и снова жениться на ней. Но какой в этом смысл, если я сумасшедший или путешественник между мирами? 

* * * 

Я много слышал печальных историй, видел матерей, убивших своих детей, посчитав их демонами во время обострения и после этого безутешно рыдавших... Многое я повидал. Но о таком слышал впервые. На первый взгляд, он сам придумал эти «другие» воспоминания, пытаясь сбежать от одинокой действительности. Но многое не сходилось. Предположим, телефоны и имена он узнал каким-то образом, но тогда почему он так много знает о своей «жене», если она с ним не знакома? Мутная история. 

Я посоветовал ему побольше пообщаться с друзьями, узнать, не было ли у него травмирующих воспоминаний и откуда он мог узнать столько о Свете. Быть может, он знаком с ее мужем или родственником, узнал все о ней и заставил себя поверить, что она его жена. 
Я пожал ему руку и попрощался. Больше он на прием не приходил. 

Его талон так и висел незакрытым, так что я позвонил на оставленный им номер телефона. Тот, узнав, кто я и по какому поводу звоню, сильно удивился. Как он начал утверждать, ни к какому психиатру не ходил, ни о какой жене он не знает. И он посчитал, что его разыгрывают друзья. Но я все-таки уговорил его прийти на прием. 

Когда Сидоров пришел и протянул мне руку, я вдруг вспомнил деталь, укрывшуюся тогда от меня. У этого Сидорова не было пальца, как и было написано в его карте. Но в тот первый прием, увлеченный рассказом пациента, я не придал значения тому, что все его пальцы были целы. 

* * * 

После этого рассказа Мишка замолчал, и мы пили пиво долгое время в тишине. Мы оба думали об одном. Есть ли миры помимо нашего? Если они есть, то какие? Какие решения принимали мы там? 

— А помнишь, как я сорвался с ветки и сломал ногу? А ты тащил меня на горбу добрых два километра? Представляешь, мои родители не помнят об этом, — решил сбавить напряжение я. — Может, коллективная амнезия? 

— Нет, не было такого, — удивился Мишка. 

Мы тревожно посмотрели друг на друга, но ничего не сказали. Никто из нас не захотел разрушать свои мирки.

Не моё

Мы встречаемся на кухне квартиры, которую я снимаю. Это помещение изначально находилось в состоянии, когда его легче запереть на ключ и забыть, чем убрать. Но ему нравится. Ему уютно. Он чувствует себя хорошо среди всего этого старого хозяйского хлама, пыли, копоти и высохших трупиков пауков. Мой друг — он немного странный.

Он всегда приносит с собой термос с жутким растворимым кофе и разливает его по пластиковым стаканчикам. Не уверена, что это кофе. Как по мне — то такой вкус и запах может быть у любого мерзкого варева. Зная своего друга, не удивлюсь, если это просто разбавленная водой грязь или вроде того. Я это не пью с тех пор, как заметила варёного таракана в своей порции жидкости. Но делаю вид, что пью. Я не люблю обижать друзей.

Нам всегда трудно начать разговор. Мы вообще не очень общительные. У меня есть несколько коллег по работе, с которыми я говорю строго по делу. И иногда я засчитываю себе короткие разговоры с кассирами в магазинах как удачный социальный контакт. А мой друг выбирается из своего дома только в мою кухню. Так что первые полчаса мы привыкаем к ощущению другого человека рядом.

Я обычно смотрю в окно. Оно полупрозрачное от грязи, и за ним нельзя разглядеть ничего, кроме веток деревьев. И, иногда, света фар. Куда смотрит мой друг, я не знаю. Наверное, в свой пластиковый стаканчик. Или на паутину. Он всегда заговаривает первым. Это ведь у него больше совсем не с кем общаться. А у меня есть кассиры. И коллеги. Он спрашивает, как у меня дела, и перестала ли я видеть кошмары. Это такой почти пароль. Он ведь не может спросить, вижу ли я все ещё эти странные вещи. Мы ведь реалисты. Мы ведь в такое не верим.

Я невольно кидаю взгляд на существо, свившее себе гнездо на моём потолке. Оно улыбается мне жутким ртом на всё лицо и продолжает чавкать своей едой.

— Да, — отвечаю я, — я всё ещё вижу кошмары.

Мой друг смущается. Он не знает, как продолжить разговор. Он знает, как мне не нравятся его попытки смягчить углы. Я считаю, что если он не постеснялся втянуть меня во всё это, то не стоит стесняться и называть вещи своими именами. Он единственный, с кем я могу говорить. И я пользуюсь этим шансом:

— Вчера сюда пришёл мой парень. Мы разговаривали, дурачились. Собирались заняться сексом. Но мне казалось, что что-то не так, я не знала — что. Ну, ты понимаешь. Я искала отговорку, и сказала, что от него не очень приятно пахнет после рабочего дня. И вдруг поняла, что от него правда несёт. Он достал мятные леденцы, хотя дело было не в дыхании, он в принципе пах не так, как нужно. Мне тоже дал пару штук. Он был на взводе, наверное, поэтому начал их грызть. И я тоже. И тут я заметила, что у него слишком много зубов, и слишком большой рот, и что зубы, наверное, не должны расти на всей поверхности глотки. И быть такими острыми. А потом я вспомнила, что у меня нет парня. Ты знаешь, это уже не было так страшно, как в первые несколько раз. Я даже не показала вида, что что-то не так. Сказала «Дзынь-дзынь. Это мне звонят. Я открою». Ты же знаешь, они не понимают разницы между звонком в дверь и имитацией, всегда на это покупаются. А сама пошла в комнату соседки. Она хорошая. Ей не нужно объяснять. Только там я заметила, что грызу стекло, а не леденцы. Она обняла меня, и мы просидели так весь вечер. Она правда хорошая. Не хотела меня отпускать.

— Ты ведь помнишь, что у тебя нет соседки? И других комнат, — мой друг смотрит на меня как на дуру. И мне становится стыдно — так глупо я ещё не попадалась. Повезло, что соседка оказалась не агрессивной.

— Тебе надо быть осторожней, — говорит он, — они становятся хитрее. Я просто зашёл в ванную, что бы побриться, как обычно. А потом вспомнил, что у меня нет зеркала в полный рост, и что, если бы оно и было, то отражение должно быть похожим на меня.

— А ещё ты отращиваешь бороду и не бреешься, — теперь и я могу смотреть на него как на дурака. Но вместо этого мы смотрим друг на друга с опаской. Я ищу в своей памяти любые другие эпизоды с этим человеком, чтобы убедиться, что он сам не морок. Он, наверное, делает то же самое. Мой друг бледнеет. Он смотрит на мой, так и не отпитый, кофе.

— Я знаю, что это глупо, — его голос становится тонким. Это страх, — но если ты сейчас не отопьёшь из своего стакана хотя бы глоток, я... Просто выпей это, ладно? — я смотрю в свой стакан, и мне мерзко. Я не знаю, что там. Но оно мерзкое. Это в принципе не похоже на что-то, что должно попадать внутрь людей. Те леденцы тоже были мерзкими. Я подношу стакан к губам и прикрываю рукой тонкую струйку, текущую по моему подбородку. Горловина свитера впитывает жидкость.

— Видишь? Всё в порядке. Я человек, — этому трюку я научилась у них. Они не пьют и не едят настоящую пищу. Но хорошо притворяются.

— Извини. Просто, если ты провела столько времени со своей вымышленной соседкой... Я должен был убедиться, — наверное, ему правда жаль. Он начинает заново рассказывать ту историю, о последнем человеке, с которым он общался. И после которого решил прервать все социальные контакты. — Он был совсем как настоящий. Одежда всегда по сезону, и разговаривал всегда нормально. Знаешь, без этих дешёвых трюков с ложными воспоминаниями о беседах — я всегда помнил, что именно он говорил. Пахнул тоже хорошо, сильно душился, наверное. Мы познакомились в баре и встречались там же. Сначала случайно, как я думал. Потом назначали встречи. Он долго ко мне подбирался, ждал приглашения домой. Я позвал. Такси, взяли догнаться в ночнике. Я почти открыл дверь, а он... Ну. Начал улыбаться. Ты знаешь, как они это делают. И тут я вспомнил, что никогда не видел, как он что-либо пил. Вообще ничего не пил. В баре. А я не заметил, — мой друг дотронулся до своего плеча. Там, под свитером, были шрамы. Я сама зашивала их нитками, вымоченными в водке. — Это было ещё тогда, когда им было нужно моё приглашение.

Мы молчим. Нам, в общем-то, больше не о чем говорить. Много лет назад, когда это всё только началось, наши встречи проходили более бурно. Мы обсуждали детали, плакали и убеждали друг друга, что нам это кажется. Вздрагивали от каждой тени за окном и делились опытом. Я говорила, что это всё его вина, что это он предложил мне быстро заработать, продавая скелеты — как модели художникам и медикам. Он говорил, что это всё моя бурная фантазия, что мы были студентами, и нам нужны были деньги. Что мы ни в чём не виноваты. Мы много пили, придумывали нелепые решения проблемы.

Теперь нам не о чем говорить. Я даже не знаю, зачем мы всё ещё встречаемся. Мы стали очень разными.

Я лечусь от шизофрении.

А он умер два года назад.

Эту историю я услышала от своей бабушки. Настоящее имя ее утеряно. То ли Татьяна она была, то ли Таисия. Эту маленькую, шуструю, как мышка, женщину все называли Таточкой. У нас в деревнях народ не слишком ласковый, и прозвища у всех не то чтобы обидные, а скорее характерные. Она же не скупилась на добрые слова, всем и всему добавляла ласкательные окончания: молочко, коровушка, травушка, ведерочко, калиточка. Речь женщины просто сочилась сиропом, может, потому и прозвали Таточкой.

Хозяйки знали - от Таточки надо прятать младенцев. И не только детей. Попадется на глаза Таточке выводок соседских цыплят, она соловьем зальется:

- Ох, какие хорошенькие, пушистенькие! Да как же их много!

На следующий день все передохнут от неизвестной болезни.

Или увидит Таточка весной на веранде ящики с первой рассадой:

- Ой, как у вас рассадочка помидорная хорошо взошла!

Рассаду можно смело на мусорку выбрасывать. Не один корешок не приживется. Многократно проверено.

А бывало и такое – соберется девушка на свидание, нарядится, выйдет на улицу и по дороге встретит Таточку. Та, издали увидев, уже голосит:

- Ах, Валюшенька, не узнала я тебя! Какая же ты красавица в этом платьице! Да парни же все из-за тебя теперь передерутся! И кому же такой цветик маковый достанется?

Если у «цветика макового» есть хоть капля разума, то она молча повернется и домой побежит умываться. И в следующий раз постарается на глаза Таточке не попадаться. А та, что, развесив уши, Таточкины комплименты выслушала, и на свидание все же пошла, обязательно с парнем в этот день разругается.

Самое удивительное, что на подобное поведение односельчане смотрели как-то сквозь пальцы. Все знали, что у Таточки «дурной глаз», но ее вины в этом не признавали.

Свое мнение они поменяли после приезда Машиниста. Откуда он приехал, история умалчивает, имя тоже не сохранилось, но сразу прилепилось к нему прозвище Машинист. Он устроился работать машинистом на водонасосной станции, правление выделило ему пустующий полуразваленный дом. Мужик он оказался хозяйственный и рукастый. Отремонтировал дом, сарай, разбил огород, завел мелкую живность. И когда немного обжился, стал выспрашивать односельчан, не продает ли кто корову.

У Таточки на тот момент была хорошая корова-ведерница на продажу. Сторговались.

Через несколько дней после сделки пастух вечером гнал стадо по домам. Машинист был еще на работе, и его корову загнала во двор соседка… и едва успела выскочить за ворота. Корова взбесилась. Она кружила по двору, дико мычала, билась об стены дома и сарая. Испуганные соседи помчались кто за ветеринаром, кто за Машинистом. Когда прибежал Машинист, измученная корова лежала посреди двора, едва дыша. Машинист какое-то время молча смотрел на нее, потом спросил у пастуха:

- Кто подходил к моей корове?

- Никто не подходил. Только бывшая хозяйка шла с речки мимо стада, ну и постояла около нее недолго.

На следующий день в магазин завезли какой-то дефицит, и все женское население деревни столпилось во дворе магазина. Все обсуждали вчерашнюю трагедию. Таточка, как обычно, в центре внимания, громко горевала по «своей» коровушке и не сразу заметила, как к ней подошел Машинист:

- Что, ведьма, не можешь чужое добро спокойно видеть? Обязательно нагадить надо? Я побольше тебя знаю, но людям пакостей никогда не делал. А вот тебя накажу. Как мне не пришлось от купленной у тебя коровы молока попить, так и ты от своей больше никогда молока не увидишь, - спокойно сказал он в полной тишине, повернулся и ушел.

А у Таточки и впрямь корова перестала молоко давать. Она ее живо продала в соседнюю деревню, купила другую буренку, потом поменяла на третью, потом еще… Самое интересное, что те, кому она продавала своих «негодных коров», потом нормально их доили.

Через несколько лет взрослые дети Таточки забрали ее в город. Так и не попила она больше молочка из-под своей коровушки.