Klise123

Внимание, много текста) Часть первая "Помни", понравится, буду пилить ещё)
Помню, когда я был еще маминым маленьким разбойником, я бегал в одной майке и плавках, а в плавках у меня всегда таскалась казачья сабелька, Я доставал её и направлял на невидимого врага и как одуревший скакал, размахивая ей, как огромным мечем по большой просторной квартире.
Помню, как кричал: Мамааа смотри, как я могу! Я поймал его, теперь-то он от меня никуда не денется! Я уложил его на обе лопатки! Посмотри же! Мама, конечно же, шла в мою комнату и наблюдала за моими нелепыми попытками поймать того самого изворотливого и неуловимого злодея.
Не могу вспомнить, как мой враг выглядел, был ли он пришельцем, который прибыл из глубокого космического пространства или он был рыцарем в крепких как сталь доспехах, не знаю, помню только с какой силой и напористостью я его бил, или правильно сказать, пытался бить. Можно теперь представить, что творилось в наших с мамой больших, объятых солнечным светом в каждом темном уголке комнатах, когда я устраивал очередной переполох, вот так.
Мама всегда смотрела на меня уставшим, но безумно любящим взглядом. Она думала, что я не видел, как она смотрит, а на деле взгляд я всегда ловил. По правде сказать, он еще больше меня раззадоривал и вынуждал с наибольшим пылом и жаром углубляться в свои фантазии. Я переигрывал.
Мысли шли вперед, перемешиваясь сами собой, и только пара слов шепотом доносились до моих ушей:
«Боже, мама, я скучаю по тебе и по твоему голосу. Вечная тебе память моя родная».
Время игр всегда было коротким, чаще всего это заканчивалось очередными и глупыми фразами:
Таак, - взяв меня на руки, - солдат ты мой этакий, боюсь даже представить, кем ты у меня будешь, когда станешь взрослым, – мама говорила улыбаясь. И чтобы меня успокоить, мы шли за мой письменный столик и всегда чем-то занимались. Это было то рисование, то конструктор, то мы учились писать и читать. Мне было хорошо и только это осталось в памяти.
Каждый раз, заставляя себя забыть то, что было, я заставляю себя думать об этом ещё больше.
Открой глаза! А теперь их закрой! А теперь открой! И ещё раз! Ещё раз! Ещё раз! Не надо углубляться в свои воспоминания, они будут вредить тебе, ты сам это знаешь, - говорил я себе под нос.
Подобно красно-розовому закату на берегу белого моря, где песчинки приносятся пенной волною соленой воды и подобно тому кораблю, там, виднеющегося на бледно-умиротворенном горизонте, воспоминания порою нахлынивают на тебя и поглощают целиком, как большая белая акула, которая нашла свою очередную добычу. А потом фон этого по-настоящему тихого и спокойного уголка резко пропадает, проваливаясь в этот же теплый песок, и теперь на смену ему приходит чуть более жесткое и неприветливое видение – реальная что ни на есть, жестокая и неотвратимая от всех наша жизнь, где царит царство немых рук и косых серых глаз. Хотя сейчас этого не приходится наблюдать, это время подошло к его завершению, титры этого времени давно исчезают с экранов телевизоров.
Не помню, когда я смотрел его, – смеется.
Меня зовут Вадим Заря и на дворе сейчас 2028 год от рождества Христова.
Время уже не имеет значения. Оно теперь не нужно.
Вадим смотрел вдаль своими глубокими, как два голубых топаза глазами. Всё его лицо, успевшее состарится до неузнаваемости, было изрещетено многочисленными морщинками, на левой щеке виднелся розоватый чуть порванный шрам, который ему достался ещё в 2017 году, когда толпы народа бежали под землю с целью забраться очень глубоко, чтобы их не нашла война, та самая, которую так долго ожидали. И вблизи у входа в метрополитен, куда и спускались люди; это были женщины с детьми, дочери со своими отцами, уже стариками, подростки с родителями и без, ребята в рассвете сил, которые по понятным мне причинам ускользнули от мобилизации, был страх, боязнь за свою жизнь. Страх, вот что они испытывали в тот момент, все улицы были пропитаны людским страхом, как доза неизвестного наркотического вещества в жилах у наркомана. Люди боялись не только не спастись, они боялись, что их могут забрать в любую минуту защищать Родину, ведь все военнообязанные и добровольцы уже ушли биться до последней капли крови. Остались только те, кто струсил и ещё те, кого нужно защищать. А вдруг всё изменится и человеческих ресурсов не хватит для защиты Отчизны? Вдруг и вторым придется брать оружие в руки и не сдаваться? Всё может быть, этого они и боялись. Войне нужны человеческие ресурсы, нужны люди, именно они встанут горой за свои поля, леса, реки, за своих родных.
Тогда там, у станции метро Вадиму было всего 16 лет. Они бежали с матерью в толпе обезумевших людей. Они видели, как люди спотыкались и падали, и дальнейшие попытки приподняться оканчивались плачевно. Их топтали ногами. Один за другим, каждый, умудрялся, не смотря под ноги наступить уже на практически не живое тело человека, смотря вперед и не смотря вниз, наступать на головы полумертвых людей. Люди умирали, все в крови, затоптанные и придавленные живой массой.
Смех! Крики! Стон! Слёзы! Шок! Истерика! Везде эмоции, они были настолько разноголосы и разнообразны, что успевали смешаться в голове Вадима, как кучи осенних листьев, взятых ветром в холодный и разноцветный водоворот. Вадим бежал с мамой, держа изо всех сил её руку. Мама просила бежать, бежать что есть мочи и не смотреть под ноги. Мне это удавалось, но я чувствовал, что я такой, же как все они, жаждущий спасти только свою драгоценную шкуру.
Впереди бежала женщина с грудным ребенком. Мама ориентировалась на неё, но потом её не стало, из виду куда-то запропастилась и всё. Приблизительно через десяток секунд она нашлась, лежавшая на животе, сжавшись, прижимая ребенка к себе, она плакала, слёзы текли по её розовым исцарапанным щекам. Я видел, как она зажмурилась, что есть мочи и молилась. В момент мне хотелось остановиться, но что-то не дало мне это сделать, и я пробежал мимо неё, приближаясь к метрополитену. Я отчетливо помню, как сильно зажгло у меня в груди, словно двух диких амурских тигров посадили в клетку. А они в свою очередь, чувствуя неволю, начали царапать её изнутри. Так больно мне не было никогда. Мы не помогли. Закрыв глаза, взяли и не помогли. Нигде и никто не брался помочь упавшим людям, и мы не помогли. Наверно, звериный инстинкт и бесчеловечность сыграли со всеми нами злую шутку. Видимо мы всё-таки недалеко отошли от животных.
Я всё это помню…
Вот знаете, в тот вечер был прекрасный закат, он был очень теплым и предвещал погоду следующего дня жаркую, что можно было бы отправиться купаться на водоем с друзьями на наше излюбленное местечко, рядом со скалой «Прикшино», как в былые времена. Мы ныряли с неё толпой с десяти метровой высоты, спрыгивали и, наверно распугивали всю рыбу, которая ютилась там, на дне водоёма. К сожалению, теперь закат был теплым, но чуждый каждому. Пламенно ржавым светом озарялись улицы нашего города, свет от солнца поглощал дома один за другим, прощаясь с нами. Это было последнее теплое солнце.
Люди наверно казались с высоты птичьего полета муравьями, бегущими в свой дом-муравейник, спасая свои маленькие тельца от дождя, а может быть были похожи на стадо баранов, которых гнали в загон пастушьи собаки. Завывала сирена и в громкоговорителях говорил монотонный мужской голос: Внимание! Красная тревога! Опасность радиоактивного заражения! Всем пройти в зону эвакуации! Внимание! Красная тревога! Опасность радиоактивного заражения! Всем пройти в зону эвакуации! Я помню только несколько одинаковых фраз из громкоговорителя, пока в моей голове не исчезли все мысли, они куда-то пропали и больше уже я ничего не слышал. Вот только рука матери, вся вспотевшая чувствовалась мною, как никогда ранее. У всех нас было всего лишь 10 минут, чтобы спрятаться, и 5 минут, чтобы успеть забежать в метро, т.к. двери под землю, закрываются людьми в полицейской форме через 5 минут после чрезвычайного оповещения.

На этом Вадим смог перебороть себя и вернуться в реальность.
Голубые глаза стали очень мокрыми, сухая кожа лица впитывала соленую воду из голубых глаз-топазов. Вадим продолжал смотреть вдаль своим стремительным и повидавшим многое за свои прожитые годы, взглядом.
Дождь лил как из ведра. Везде были слышны звуки падающих капель зараженной воды.
В том месте, где расположился Вадим, было сухо и тихо, ручейки, образовавшиеся от ливня, не могли достать его уже не молодое тело, чтобы заставить его простудиться. Он расстелил, как у него это получалось брезент, снял с себя армейский плащ, положив его на близлежащее подобие полуразвалившийся белой стены, чтобы он немного подсох и чтобы капли дождя быстро скатились с него, оставив за собой мокрые прерывистые хвосты.
На человеке остались лишь теплый джемпер с толстым воротником да ободранные штаны, натянутые на исхудавшее тело с кирзовыми сапогами. Встряхнув с сапог ошметки черной грязи и скинув с себя сумку, Вадим прилёг на брезент, сжав под себя ноги и закрыв глаза, чтобы набраться сил и двинуться дальше к своей намеченной цели. Впереди его ждал родной город, он был уже совсем близко, но при этом так далеко, что о завершении пути не могло идти и речи.
Только дождитесь меня …я знаю, что прошло много лет, и да я знаю, что обещал вернуться, но не вернулся…я иду…. Он закрыл глаза и впал в безмятежный и глубокий сон.
И вот он опять на улице своего города, опять совсем ещё мальчишка, опять везде люди, бегущие под землю, но нет мамы. Где она? Где мама?
Асфальт начал трескаться и вмиг у его ног образовалась большая бездонная впадина, из которой доносились истошные стоны и нашептывания незнакомых доселе людей, всё тряслось, и стены высоток начинали раскалываться, окна одно за другим превращались в груду летящего с большой высоты смертельного и опасного стекла. Стой, а где же все? Их нет, как будто бы и не было сейчас с минуту назад.
- Подожди, сквозь сон Вадим начал задавать себе вопрос: если никого нет, то почему и тот образ у метрополитена я вижу до сих пор, кто это?
Это была женщина, достаточно пожилого возраста, одетая в светло-ро