IngWarrior

Первый отрывок из рассказа-повести для оценки. Буду рад критике и дельным советам

Александра Степановна равнодушно слонялась по комнате, раскладывая старые цветастые шторы, постиранные накануне вечером. Позабыв про кашу, готовившуюся на плите, она пыталась вспомнить отрывки тревожного сна, вылетевшего у неё из головы, но явно не сулившего ничего хорошего этим днём. Всю бессонную ночь старуха провела за неинтересной толстой книгой, которую нашла под кроватью, под утро её потянуло спать. Спала пару часов, с криками не опохмелившихся и слоняющихся по улице в поисках мелочи соседских забулдыг, сон ушёл, но не чувствовала она себя ни выспавшейся, ни отдохнувшей от забот минувшего дня. На душе скребли кошки, бессмысленная тревога и беспокойство назойливо продолжали роиться в мыслях.

На кухне запахло палёным и, аккуратно бросив длинные куски ткани на стол, стоявший около небольшого окна с распахнутыми снаружи ставнями, Александра Степановна быстро поковыляла туда. Едва она подняла крышку, резкий запах горелой каши ударил в нос. В центре кухонного стола стояла большая глубокая, щедро расписанная узорами миска и мигом каша была пересыпана туда.

- Вот ведь, зараза, теперь попробуй эту гадость отскрести, совсем ума лишишься, – про себя проворчала бабка, глядя на прилипшие к стенкам котелка черные крупинки пшена.

Отставив миску со спасённым дымящимся месивом в сторону, она немедленно принялась жестким скребком оттирать сгоревшую посудину. Было решено залить её кипятком и отставить ненадолго в сторонку, чтобы горелая крупа «оттаяла» от стенок и отскребать её было легче. Закончив дела на кухне, женщина подошла к деревянному столу со сломанной ножкой, на котором лежали мятые шторы и посмотрела в окно.

Апрель ещё не успел закончиться, но солнце светило по-летнему ярко. Деревья неспешно надевали широкие зелёные капюшоны листвы, а пахучая свежая трава вдоль дороги непривычно ярко искрилась бриллиантами утренней росы. Высокий, с отломанными руками-сучьями куст сирени радостно светился, будто улыбаясь новому дню и весеннему утреннему солнцу. В маленьком уютном дворике бегали, кудахча, куры, время от времени поклёвывая зерно, заботливо рассыпанное старухой в уголке. Спокойный старый пёс умиротворённо нежился под яркими лучами, иногда с лаем отвлекаясь на кур, которые с нахальным любопытством пытались клюнуть его во влажный теплый нос. Соловьи, свившие на крыше покосившегося бревенчатого сарая уютное гнездо из травы и веток, звонко и задорно давали концерты на забаву беззаботным обитателям двора. В раздающихся торжественных маршах и неспешных лирических балладах даже самый невнимательный слушатель мог услышать радость осеннему теплу и воссоединению с родиной, по которой тоскуют птицы в жарких краях. Казалось, такой счастливой природа будет всегда и ничто не сможет омрачить беспечальные дни небольшой деревушки. Однако, несмотря на это, душа пожилой женщины была встревожена и опечалена.

Взгляд быстро переместился от окна на небольшую, занавешенную белой тканью писаную икону, висящую в углу комнаты.

- Отче наш, еже иси на небеси, - начала утреннюю молитву Александра Степановна. По окончании она морщинистой рукой перекрестилась и, будто чего-то ожидая, застыла, глядя на святой лик. Казалось, что смотрит он на неё строго и с укором, будто порицая за дурные помыслы. Ей стало немного легче, может быть молитва подействовала лекарством, может женщина страшилась, что Господь может наказать её за душевные терзания, тяжёлым булыжником сидящие у неё в сердце.

Звонкий гул колокола разрушил утреннее умиротворение. Старуха подскочила на месте и перекрестилась ещё раз. Церковный колокол в деревне звучал часто: по воскресеньям, по великим церковным праздникам, оповещал жителей села о важных собраниях. Александра быстро начала перебирать в уме цифры на листках календаря; Пасху в селе праздновали почти неделю назад, на подходе Фомино Воскресенье, но оно не иначе как завтра. Самые страшные догадки шли в её голову и она, пытаясь отогнать их прочь, побежала к двери. Выйдя во двор, она живо открыла калитку и стала всматриваться в фигуры людей, бегущих в неизвестном направлении, и чем ближе они были, тем отчетливей слышала она их крики. Вдали она заметила знакомую фигуру – Лизавета, дочка недавно почившей Клавдии, её близкой подруги, с большим синим ведром тяжело бежала, махая руками.

- Городские горят – крикнула она, приблизившись к дому старухи. – Сынок мой, Юрка сказал, он сам видел.

Александра Степановна оцепенела, смотря на убегающую Лизавету. Старое морщинистое лицо застыло, выражая изумление и страх - её неизменный и верный спутник; образы из ночных видений начали проясняться, будто на кадрах фотопленки, широкими ширмами становясь перед её взором: видела она ужас, застывший на темных, едва различимых очертаниях лиц, печальные заплаканные глаза, видела черных ворон, несущих на своих громадных крыльях боль и скорбь. Все то, о чем она думала, все то, чего больше всего опасалась, свершилось – нагрянула беда, нарушившая деревенское спокойствие.

Острыми пиками вонзаясь в голову ударили старуху воспоминания из детства, о временах, когда она черноволосой девчушкой, лет одиннадцати, впервые столкнулась с потерями, которые вызвала безжалостная стихия. Полные любви зелёные глаза матери, мозолистые, пропахшие зерном и землёй, руки, ласково треплющие лохматую детскую головку, улыбающееся лицо отца и его неизменная доброта во взгляде – всё это исчезло в один миг. Заливистый смех от незатейливых грубых шуток, которых девочка не понимала, песни, которые она слушала каждый вечер перед сном обращались в скорбящие крики и детский плач. Страшные картины, которые пыталась она забыть, но не смогла, представляла она тогда: как соседские мужики выносили маленькую Сашу из горящей избы, как по розовым детским щекам градом катились слёзы, как женщины сочувственно охают, под платками спрятав на лицах кручину от наивной девчушки, которая в одно мгновение лишилась всего, что имела. Воспоминания посещали женщину снова и снова в те редкие моменты, когда у кого-то в деревне случалась такая беда, и как бы они не хотели спрятать своё горе, на лицах была скорбь и опустошенность, раздирающая нутро.

Она не желала выносить это снова, да и не могла – слишком стара была и, даже если бы захотела, не смогла бы принести никакой пользы.

Безликие люди, бездушные твари,

Бредут по пустынным улицам города.

Они не смеются, они не рыдают

И не ощущают ни жара, ни холода.

Безликие люди - совсем без эмоций.

Программы заложены в них, как в роботах.

В их жизни не светит ясное солнце,

А время уходит на лишние хлопоты.

Не видят они ничего и страдают.

Плетутся по улицам вяло, как мумии.

Их души пустеют и погибают,

А в жизнях творится сплошное безумие...

Безликие люди порочные лица

Прикрыли невнятными пёстрыми масками.

Но маска не скроет душу блудницы,

И пасти зловонные мумий, клыкастые.

Лета тянутся, зимы идут,

Но тоскую я временами.

Я как старый ворчливый дуб,

Что приклеен к земле корнями.

Без движенья на месте стою.

Всё я в жизни своей уже видел...

Летом птицы мне песни поют,

А по осени падают листья.

Птицы, листья и зимний снег....

Мне безумно они надоели!

Я не чувствую времени бег,

И веками ползут недели.

Надоела мне эта жизнь!

Мне так хочется жить возле моря!

Там бы ветви мои ласкал бриз,

И не ведал бы я там горя.

Я хотел бы звёзды украсть,

Что мешают мне спать ночами.

А потом бы в бездну упасть,

В пропасть с самыми сладкими снами.