DmiVi

«Хотите стать другим человеком? Это возможно! В Центре «Очищение» вы избавитесь от своих страхов, комплексов. Избавитесь от того, что мешает вам жить!»

Прочитав эти слова в красочном буклете, который достал из почтового ящика, Антон Степанцов ощутил злость. Ещё одни шарлатаны обещают исполнить невозможное! Он уже проходил полные курсы психологического тренинга в двух подобных центрах и другим человеком даже близко не стал. Полный пшик. Только деньги за всю эту хрень заплатил.

Но вот какая штука, в центре «Очищение» деньги за помощь не брали. Так и было написано в буклете: «Мы с вас не возьмём ни копейки». В чём подвох? Антон заподозрил, что этот центр – какая-то секта, а слова: «…не возьмём ни копейки» - обычная замануха, липкая сладкая патока, в которую хотя бы несколько мух да вляпаются. Впрочем, у этой версии были недостатки, ведь, внимательно просмотрев буклет, Антон не обнаружил ни строчки о Боге, о спасении души и вечной жизни. И свойственные религиозным брошюрам картинки отсутствовали – радостные люди в белых одеяниях, райские кущи, озарённые божественным светом. Хотя, одна картинка всё же была – тыквенное семечко на половину страницы. И никаких пояснений. Мало того, что название тупое, будто это какая-то сауна, так ещё и семечко. Тыквенное!

Грязно выругавшись, Антон сунул буклет в карман, поднялся на свой этаж, зашёл в квартиру. Из головы не выходили вопросы, почему именно семечко? Почему тыквенное? Что оно, чёрт возьми, символизирует? Всё непонятное его бесило, эти вопросы были точно занозы, которые не подцепить, не вынуть. Буклет посеял в душе смятение, но и зажёг слабую искорку надежды. Всего лишь искорку, сумевшую каким-то чудом пробиться сквозь барьеры недоверия и никогда не утихающей злости, но это уже было что-то. И как следствие, Антон задался ещё одним вопросом: а вдруг? Для него желание стать другим человеком не было блажью, от этого зависела жизнь.

Без аппетита поужинав, он долго мерил шагами гостиную, не находя себе места. Затем вышел на балкон, закурил, глядя на вечерний город с высоты четырнадцатого этажа. Июль, духота, закатное солнце отражалось в окнах домов. Антон подумал, что это красиво. Всего лишь подумал, но не прочувствовал, потому что никакого ощущения красоты у него не было. А затем нахлынула беспричинная ненависть к этому городу, к людям, к душного июлю, к солнцу. Воображение нарисовало разрастающийся вдалеке ядерный гриб. Антон как наяву увидел, как рушатся здания, как ударная волна сметает людей, машины, деревья… И ощутил восторг. Ему хотелось больше разрушений, больше, больше!..

Усилием воли он подавил этот ненормальный восторг и буквально вышвырнул из сознания образ ядерного гриба, проклиная своё не в меру ретивое воображение. Устремив взгляд в небо, Антон подумал, что так больше не может продолжаться. Он или с ума сойдёт, или его инфаркт хватит из-за постоянно нервного напряжение… или с этого самого балкона спрыгнет.

Но есть ведь вариант. Да, для него центр «Очищение», как соломинка для утопающего, но иного выхода он не видел. Пускай будет хотя бы соломинка. Всё ещё глядя в небо, Антон принял решение: завтра он отправится в этот центр, и будь что будет.

***

Шикарный особняк, яблони, десяток каких-то тёмных шатров на участке, несколько бревенчатых флигелей, возле которых на скамейках сидели и о чём-то беседовали люди. Тихое место, похожее на какой-то частный санаторий. Антон шагал по вымощенной плиткой дорожке к главному зданию и глядел по сторонам, пытаясь усмотреть признаки того, что здесь обосновались сектанты. Но нет, ничего такого он не замечал, если не считать странных шатров. Люди на скамейках были вполне обычные – ни блаженных улыбок, ни белых одеяний. Да и на территорию он вошёл беспрепятственно – ворота нараспашку, никакой охраны, а подобной беспечности, насколько Антон знал, сектанты себе не позволяют.

Он вошёл в здание и с удовлетворением отметил, что на стенах висели довольно скучные картины и декор, а не религиозные плакаты. Слева за деревянной стойкой сидела пожилая женщина. Оторвав взгляд от журнала «Сад и огород», она приподняла очки и посмотрела на Антона.

- С чем пожаловали?

Антон рассудил, что подобные вопросы в сектах уж точно не задают. Он вынул из кармана буклет.

- Вот с чем. Тут написано, что вы сделаете меня другим человеком.

Женщина усмехнулась.

- Ничего подобного там не написано. Мы не сделаем вас другим, вы сами это сделаете.

- Да плевать, - сказал Антон раздражённо. – В этом буклете обещается помощь. Я пришёл и что теперь?

- Поднимитесь на второй этаж, первая дверь по коридору, - женщина поправила очки и снова уткнулась в журнал.

Двинувшись к лестнице, Антон подумал, что такой равнодушный приём свойственен скорее государственным конторам. И это, пожалуй, к лучшему, всяких расшаркиваний и натужных улыбок ему не хотелось.

Он поднялся на второй этаж, постучал в дверь.

- Войдите, - раздался голос с той стороны.

Антон вошёл и увидел в кресле за столом пухлого мужчину лет сорока. Он был низенький, с обрамляющими лысину курчавыми волосами. Решив, что этот тип похож на Дэнни Де Вито, Антон, не поздоровавшись, сразу перешёл к делу:

- Мне нужна помощь. И давайте не будем тратить ни моё время, ни ваше. Просто расскажите, что у вас за методы, каким образом я смогу стать другим человеком.

Хозяин кабинета пожал плечами.

- Как скажете, э-э…

- Антон.

- А меня зовут Владлен Семёнович, но лучше просто Владлен, ни к чему отчество, - он рассмеялся. – Когда меня называют Владлен Семёнович, я чувствую себя…

- Давайте не будем терять время, - раздражённо осёк его Антон.

- Да-да, разумеется, - Владлен напустил на себя серьёзный вид. – Время терять не будем. Но сначала расскажите, что у вас за проблемы.

- Злость, вот моя проблема! – выпалил Антон. – Постоянная злость. Я ненавижу всё, что вижу. И всех.

- И меня? – в голосе Владлена проступили обиженные нотки.

- И вас, - буркнул Антон. – Ничего личного.

Он решил не вдаваться в подробности, а мог бы рассказать, что никогда не был добряком. В детстве и юности постоянно лез в драки; в военном училище его сторонились, потому что на всех он глядел, как на врагов. Потом была служба, постоянные конфликты с начальством, увольнение, работа в частной военной компании, командировки в Судан, Мозамбик, первое убийство, второе, третье… И никаких сожалений, только злость. Но в те времена злость ещё была терпимой, невыносимой она стала в последние годы. Антон мог бы поведать хозяину кабинета, каково это жить с постоянным ощущением, что из тебя пытается вырваться жаждущий крови зверь; каково это ненавидеть всё и всех. А ещё он мог бы рассказать, как год назад в тёмной подворотне не сдержал ярость и забил до смерти бомжа.

Антон много о чём мог бы рассказать, но он явился сюда не затем, чтобы исповедоваться и изливать душу.

- Ясно, - Владлен озадаченно почесал лысину. – Похоже, проблемы у вас действительно серьёзные. Откровенно говоря, даже ваш взгляд меня пугает.

Антону хотелось схватить его за глотку и потребовать, чтобы тот, наконец, перешёл к делу. Владлен, словно ощутив опасность, поднялся и заговорил торопливо:

- Хорошо. Сейчас мы проведём кое-какой эксперимент и выясним, сможет ли наш центр вам помочь.

Он вынул из ящика стола деревянную коробочку, открыл крышку. Внутри лежали обычные тыквенные семечки.

- Выберете семечко. Берите любое, это не какая-то там лотерея.

- Вы это серьёзно? – Антон изо всех сил старался сдержать гнев. – Я пришёл за помощью, а вы мне чёртово семечко предлагаете?

Владлен нахмурился.

- Берите или уходите. Вы же сами говорили, что не хотите время терять. У нас тут как в наркологической клинике: или вы выполняете все наши указания, или живите дальше со своими проблемами. Одно могу сказать, Антон, наш метод действует. Я тоже когда-то взял семечко и мне это помогло. Раньше я не мог нормально с людьми общаться, если ко мне кто-то обращался, начинал мямлить в ответ, заикаться, краснеть, глаза отводить. Вы не представляете, как это тяжело, когда даже продавщице в магазине слово нормально сказать не можешь. Меня все мямлей называли. А теперь я словно бы другим человеком стал.

Антон посмотрел на коробочку и подумал, что терять-то ему всё равно нечего. В крайнем случае уйдёт отсюда ни с чем и продолжит, как выразился этот тип, жить дальше со своими проблемами. А быть может, вообще не будет жить.

Он взял семечко.

- И что теперь?

- Зажмите её в кулаке и постарайтесь отдать ей хотя бы частичку своей злости. Представьте, что это семечко – сосуд, а ваша злость – грязная зловонная жижа. Перелейте эту жижу в сосуд, хотя бы постарайтесь. Я пока оставлю вас здесь одного, чтобы не отвлекать, вернусь минут через пятнадцать. Надеюсь, у вас всё получится.

С этими словами Владлен вышел из кабинета. Антон мысленно выругался. Полученные инструкции были вполне чёткими, но и какими-то глупыми. Передать семечку свою злость? Серьёзно? Это больше походило на какой-то розыгрыш.

Однако семечко он всё же зажал в кулаке. А потом вдруг ощутил такую ярость, что перед глазами встала красная пелена. Ярость породила образы сжигаемых напалмом деревень, гибнущих в страшных мучениях людей. В голове раздавались вопли, стоны, слышался рёв пламени. Антон явственно ощутил запахи дыма и горящей плоти.

- Уходи! – процедил он сквозь зубы, обращаясь к своей злобе. – Ты всего лишь грязь! Уходи!

Жуткие образы начали меркнуть, ярость отступала. Антон разжал кулак и с изумлением обнаружил, что семечко стало красным, оно походило на каплю крови.

В кабинет вошёл Владлен.

- Ну как успехи?

- Успехи? – Антон поморщился. – Это что, фокус какой-то? Почему семечко покраснело?

Владлен посмотрел на его ладонь.

- Ух-ты! Вот это да! Это… удивительно! Могу теперь вам с уверенностью сказать, что вы пришли сегодня по нужному адресу. Наш метод просто создан для вас. Прислушайтесь к своим ощущениям. Вам стало легче?

Антон прислушался и да, вроде бы, легче стало. Непрерывно зудящая ненависть как будто немного присмирела. По крайней мере, вцепиться в глотку Владлена больше не хотелось.

- Кажется, чуток лучше стало, - признался Антон, впервые за долгое время испытывая чистый, незамутнённый гневом восторг. – Что дальше?

Владлен улыбнулся.

- А теперь вы это семечко посадите, а потом будете наблюдать за ростком, за плодом. Но не просто наблюдать, а постепенно отдавать растению свою злость.

- Не поздновато тыкву сажать? – фыркнул Антон. – Да и семечко, кажется, испорчено.

- Не поздновато, - последовал ответ. – А семечко прорастёт, будьте уверены. Пойдёмте, я выделю вам участок для посева.

Они покинули кабинет.

- Ещё один вопрос, - сказал Антон. – Почему вы не берёте денег за свои услуги?

Владлен развёл руками.

- Это благотворительный центр. Нас спонсирует Геннадий Чумаков, глава крупнейшей фармацевтической компании. У его дочери Хлои тоже были проблемы, причём очень серьёзные, и только с помощью тыквенного семечка она с ними справилась. Чумаков открыл десятки подобных центров по всей стране. Главная его цель – помочь всем, кто желает измениться, очиститься от негатива. Даже тем, кто не в состоянии заплатить.

Антон никогда не доверял людям с подобными, якобы, благими намерениями. Хочешь найти дьявола, ищи его среди меценатов. А потому он хоть и ощущал надежду, но решил быть начеку. На всякий случай.

Они вышли на улицу, проследовали к одному из тёмных шатров.

- Вот, это ваше, так сказать, личное пространство, - заявил Владлен. – Посадите семечко в центре шатра и принимайтесь за работу, то есть, начинайте отдавать растению свой негатив. Чем чаще вы это будете делать, тем лучше. Некоторые приезжают сюда всего на час в день, а кто-то практически живёт здесь.

Антон прошёлся взглядом по шатру.

- А разве растению не нужно солнце?

- Этому растению нет, не нужно, - ответил Владлен. - Тыква отлично вырастет в темноте. Эти семечки… они особенные!

Антон покачал головой.

- Просто колдовство какое-то.

- Называйте, как хотите. Колдовство, магия, наука – неважно. Главное, наш метод работает. А теперь прошу, заходите в шатёр, осваивайтесь. Вам предстоит немало времени в нём провести.

Антон зашёл в шатёр, а Владлен вынул из кармана телефон, набрал номер.

- Здравствуйте, Хлоя. Кажется, к нам явился тот, кто вам нужен. Семечко стало красным.

***

Росток появился на третий день после посадки. Антона это, разумеется, изумило, но он больше не допускал мыслей, что это какой-то обман. А если всё же накатывали сомнения, он говорил себе твёрдо: «Семечко особенное! И тыква вырастет особенная! Это всё, что мне нужно знать!»

Ему становилось легче. Поначалу он проводил в центре не больше двух часов в день, но скоро понял, что этого мало. Теперь Антон приезжал сюда рано утром и сидел в шатре до полудня, а то и дольше. Ему не приходилось прилагать особых усилий, чтобы передавать злость растению, та словно бы сама желала выйти из Антона. Когда он заходил в шатёр, воображение начинало рождать страшные образы: горящие здания, трупы на улицах разрушенных городов, ядерные взрывы… Ядерные взрывы представлялись чаще всего. Все эти образы сопровождались ненавистью, но постепенно негативные эмоции сходили на нет, образы становились туманными.

А росток становился всё больше, он как в сказке рос не по дням, а по часам.

Порой, чтобы развеяться, Антон прогуливался по территории центра, общался с другими людьми. Все их проблемы казались ему мелкими и глупыми. В основном эти бедолаги страдали из-за комплексов неполноценности; своим растениям они отдавали излишнюю стеснительность, различные фобии. И ни у кого их них семечко не было красным.

Через две недели растение занимало уже половину шатра. Широкие листья имели странный бронзовый оттенок, на мощной корявой плети появились завязи, а потом и цветы распустились. Надежда Антона тоже разрасталась. С внутренним трепетом он всё чаще говорил себе, что скоро станет другим человеком.

А кто-то уже становился. Их тыквы полностью созревали и под всеобщее ликованье разбивались кувалдой. Тёмные неприглядные ошмётки овощей затем сжигались, а довольные, очищенные от негатива люди, покидали центр.

Однажды на территорию заехала белая спортивная машина, из неё вышла блондинка лет двадцати.

- Хлоя! – обрадовался Владлен, буквально выбежав из дома. – Как же хорошо, что вы приехали!

- Да вот, решила заглянуть к вам, - сказала она игривым тоном. – Хочу посмотреть на вашего особенного пациента.

- Конечно! Как скажете! – отозвался Владлен подобострастно.

И он познакомил Хлою с «особенным пациентом».

Антон глядел на эту девушку и его не покидало смутное чувство, что он её уже где-то видел. Может, во сне, а возможно, в какой-то другой жизни.

- Вам становится легче? – поинтересовалась она.

- Да, с каждым днём мне всё лучше, - ответил Антон.

- Не покажете растение?

Он пожал плечами и отвёл её в свой шатёр. Хлоя не смогла сдержать восторга:

- Это именно то, что я и желала увидеть!

Антон насторожился.

- Вы о чём?

- Неважно, - последовал ответ.

***

Тыква росла, разбухала. Уродливая, с алыми вкраплениями, похожая на человеческий череп, скоро она стала огромной, больше двух метров в диаметре. Антон смотрел на неё и думал, что в этом чудовищном овоще теперь заключены его злоба и ненависть. Ему не терпелось разбить её и сжечь, чтобы окончательно измениться.

И вот этот день настал.

- Вы потрудились на славу, - заявил Владлен. – Пожалуй, пришло время для финальной точки. Вы готовы?

- Ещё как готов! – выпалил Антон. – Не терпится поскорее уничтожить эту мерзость!

К своей злости он теперь относился как к пойманному в ловушку чудовищу, которое необходимо уничтожить.

Владлен распорядился разобрать шатёр. Все охнули, когда увидели страшную тыкву, и даже солнце как будто ощутило отвращение, спрятавшись за грозовыми тучами. В окружении тёмных плетей и засохших листьев, тыква походила на циклопических размеров клеща, насосавшегося крови.

Приехали две машины – белая спортивная и красный Джип. Выйдя из белого автомобиля, Хлоя подошла к Антону.

- Поздравляю, скоро вы станете совсем другим человеком. Как я когда-то.

- Благодарю, - буркнул Антон, сильно волнуясь.

Владлен выдал ему кувалду.

Приближаясь к тыкве, Антон процедил:

- Ну вот и всё. Прощай злость!

Вспыхнула молния, от грохота грома земля содрогнулась. Поднялся ветер, в сумеречном пространстве закружился сор.

Антон взмахнул кувалдой, но ударить не успел, потому что во время очередной грозовой вспышки тыква взорвалась, словно внутри неё находилась бомба. Красные ошмётки разлетелись в разные стороны, ударная волна сбыла Антона с ног.

Там, где пару мгновений назад находилась тыква, теперь стоял человек похожий на Антона. Его кожу испещряли красные, будто бы лавовые прожилки, из ноздрей вырывался чёрный дым, в глазах горела ярость, в руке пылал огненный меч. Человек поднял лицо к грозовому небу и закричал и от этого мощного крика содрогнулось пространство, он был подобен рёву урагана.

Люди в ужасе побежали к дому, а Антон, сидя на земле, испытывал лишь абсолютное равнодушие, он был полностью опустошён. Хлоя стояла возле своей машины и улыбалась. Блеснула молния и на мгновение девушка изменилась – черты лица обострились, в глазах вспыхнул белый огонь, в руке появился лук.

Хлынул ливень.

Бросив взгляд на Антона, чудовищный человек ринулся к дому, по пути круша своим мечом шатры.

- Я теперь другой, - промямлил Антон, не испытывая ни единой эмоции. Он словно бы выцвел, превратившись в блёклое неприметное существо.

А его яростная копия тем временем ворвалась в дом. Послышались вопли, в окнах замелькали красные отблески. Через несколько минут монстр вышел из здания, подошёл к Хлое.

- Приветствую тебя, Всадник, - сказала она. – Нас уже двое. А вот твой конь, - указала на Джип.

Молния высветила машины, которые на миг превратились в коней – белого и красного.

Хлоя улыбнулась.

- Поехали. Нас ждут великие дела, апокалипсис, знаешь ли, сам себе не сотворит.

Они сели в машины и уехали, а Антон всё сидел на земле под проливным дождём и повторял бесцветным голосом:

- Я другой… я другой…

В него ударила молния и он даже внешне стал другим – мёртвым, обугленным.

Тыквы… когда их вижу, всегда испытываю грусть и страх. И поверьте, эти чувства возникают не с бухты-барахты, у них есть корни, которые тянутся из прошлого, из того времени, когда мне было тринадцать.

Проклятые девяностые. Мой отец работал бухгалтером у известного в нашем городе коммерсанта по имени Семён Кабанов. Хотя, какой там коммерсант – бандюган, и кличка у него была Кабан. Уж не знаю, что такого страшного случилось, но однажды отец посадил меня в машину и повёз в соседнюю область, в деревню к своему брату.

- Пойми, сынок, так нужно, - говорил отец, ведя машину и напряжённо глядя в лобовое стекло. В последнее время он постоянно был напряжённый, нервный. – Ситуация сейчас не очень хорошая. Но скоро всё наладится, я обещаю. Погостишь пока у моего брата месяц, ну, может, два, а потом я тебя заберу.

Как же не хотелось ехать в эту Богом забытую деревню! Лето только началось, каникулы, всяких планов интересных было хоть отбавляй, но теперь эти планы летели коту под хвост. Если бы меня тогда спросили, где я хотел бы провести лето, деревня Дракино оказалась бы на последнем месте в списке. Я злился на отца: у него, видите ли, проблемы, а мне из-за этого страдать что ли? Нечестно! Несправедливо!

Но это всего лишь были эмоции. Я хоть и злился, но всё же понимал, что отцу грозит опасность и он попросту хочет меня спрятать. А у кого спрятать? У бабушки с дедушкой? Так они тоже в городе жили, практически соседи. А дядя Макар, его брат – далеко. Должно быть, отец считал, что, чем дальше от дома, от источника проблем, тем безопасней. Логично, в общем-то. Мне оставалось лишь радоваться, что его брат не живёт где-нибудь на крайнем севере.

- Ничего, всё будет нормально, - повторял отец, пытаясь, скорее, себя подбодрить, чем меня. – А в деревне хорошо, сынок. Воздух свежий, природа… Будете с дядей Макаром за ягодами ходить, на рыбалку.

Меня всё это не слишком прельщало. Ни рыбалка, ни сбор ягод не входили в мои летние планы. Впрочем, я был не их тех, кто скулит и ноет, а потому сидел молча и старался вида не показывать, что для меня эта поездка в тягость.

Вот и Дракино. Обычная деревушка, не хуже и не лучше большинства прочих деревень. Обычные дома, обычные окружённые заборами подворья. С одной стороны лес, с другой – поле, незаметно переходящее в торфяное болото.

Дядя Макар встретил нас радушно. Он был улыбчивый, с русыми, явно требующими стрижки волосами и забавной, какой-то гусиной походкой. Такая странная походка – это из-за отсутствия ноги, которую заменял протез.

- Мишаня! – он крепко пожал мне руку, а потом потрепал по голове. – Вырос-то как!

Разумеется, вырос. Два года ведь прошло с тех пор, как мы с ним в последний раз виделись. Он тогда к нам в гости приезжал и запомнился мне, как человек добродушный и весёлый.

Дядя Макар проводил нас в дом, где уже был накрыт богатый, я бы сказал даже праздничный стол. Похоже, наш приезд действительно был для него праздником. К застолью присоединилась явившаяся поприветствовать нас пожилая соседка Раиса Ивановна, учительница начальных классов. Мне она сразу понравилась, потому что была похожа на мою бабушку, а бабушка, к слову, была вылитая Татьяна Пельтцер, которую я обожал ещё с тех пор, как впервые посмотрел фильм «Приключения жёлтого чемоданчика».

После застолья дядя Макар повёл нас осматривать свои владения: небольшой вишнёвый садик, теплицы, огород. Повсюду стояли искусно вырезанные из дерева фигуры зверей: медведь, волк, лисица, зайцы… Однако была одна фигура, не вписывающаяся в общий ряд – высокая, с туловищем, как у человека, но с тонкими, похожими на ветви руками, и с огромной, напоминающую тыкву головой.

- А это что за чудо-юдо? – усмехнулся я. Фигура была довольно комичной.

- Это тыквенный бог, - улыбнулся дядя Макар. – Он мне однажды во сне приснился, и я его вырезал. Его зовут Ух, я сам его так назвал.

- Почему Ух?

Дядя Макар рассмеялся и ответил, сопроводив свои слова размашистым жестом:

- Да потому что он мне ух как помогает! Если его о чём-то попросить, он это исполнит.

Я подумал, что у всех свои причуды. Кто-то пробки от бутылок собирает, а кто-то тыквенных богов из дерева вырезает.

- А вот здесь у меня тыквы растут, - дядя Макар указал на грядки с зелёными ростками. – У меня лучшие тыквы в округе вырастают, покупатели за ними из города приезжают. Помните я вам одну такую привозил?

Да, я помнил. Знатная была тыква, бабушка её в духовке запекла, затем полила мёдом… мм-м, объедение!

От этих воспоминаний меня отвлекли три собаки, проникшие во двор через оконце в калитке.

- Набегались, блохастые! – рассмеялся дядя Макар.

Собаки устремились к нам. Это были небольшие дворняжки. Подбежав, они принялись виться возле ног, очевидно, требуя, чтобы их погладили. Если во мне ещё и оставалось немного грусти, то в тот момент она полностью улетучилась. Я глядел на собак с восхищением.

- Знакомься, Мишаня, - сказал дядя Макар. – Это Бимка, Шарик и Ракета.

Я поочерёдно погладил их, думая, что рыжей Ракете с кличкой ну очень повезло. Надо сказать, мне всегда хотелось иметь собаку, но отец был против.

Ещё немного прогулявшись по владениям дяди Макара, мы отправились в дом. Когда поднялись на крыльцо, услышали громкие пьяные голоса. Мимо двора, покачиваясь и о чём-то споря, проходили два рослых мужика. Ракета тявкнула и один из этих типов выкрикнул:

- Ещё гавкнешь, сучара, прибью нахрен!

А другой загоготал, будто услышал в этой угрозе самую смешную шутку на свете.

- Братья Стариковы, - поморщилась Раиса Ивановна. – Год назад к нам сюда приехали. Баба Нюра померла, дом им оставила в наследство, так они тут и обосновались, уроды. Житья от них нет, вечно пьяные шляются.

- Да ладно вам, не нагнетайте, - махнул рукой дядя Макар. – Не всё так плохо.

Думаю, он это сказал, чтобы отец не нервничал. Тот ведь, как никак, меня здесь надолго оставлял, а тут нате, пожалуйста – алкаши по улицам шляются и на собак кричат, делая деревенскую идиллию не такой уж идеальной. Впрочем, отец если и встревожился, то внешне никак эту тревогу не проявил.

На следующее утро он уехал, а мы с дядей Макаром отправились на рыбалку и поймали десяток карасей. Я лично поймал целых три!

С каждым днём мне всё больше нравилась такая жизнь. Казалось, в самом воздухе было что-то, не позволяющее унывать. Волнение за отца, разумеется, никуда не делось, но я старательно внушал себе, что скоро он решит все проблемы и всё у нас опять будет отлично.

Много времени мы с дядей Макаром проводили в лесу и всегда нас сопровождали Бимка, Шарик и Ракета. Дядя Макар рассказывал о травах – целебных и ядовитых, - и мне это, как ни странно, было очень интересно. Я словно бы познавал новый, тайный мир.

По вечерам мы пили во дворе чай из самовара, порой засиживались до поздней ночи, и на этих чаепитиях частенько присутствовала Раиса Ивановна. Она рассказывала интереснейшие фантастические истории, которые, кажется, сама сочиняла, и я ловил каждое её слово и запоминал, чтобы потом поведать эти истории своим друзьям.

Хорошие это были вечера. Впервые в жизни я увидел, насколько глубоким и звёздным может быть небо; впервые ощутил, как соловьиные трели обволакивают душу, как лунный свет будоражит сознание…

Многое для меня тогда было впервые.

Иногда по вечерам дядя Макар садился на землю возле тыквенного бога и принимался что-то шептать, а собаки устраивались рядом и тихонько подвывали.

- Вы ему молитесь? – спросил я однажды.

Он усмехнулся.

- Не думаю, что это можно назвать молитвой. Я просто прошу его, чтобы тыквы выросли отличными, да и вообще, чтобы всё было хорошо.

- Вы и вправду верите, что он вам помогает?

Дядя Макар дёрнул плечами.

- Конечно, верю. А знаешь почему? Потому что верить в такое – интересно!

Сильный аргумент. Мне его ответ понравился, и я решил тоже поверить в тыквенного бога Уха – потом, когда-нибудь. Это ведь действительно очень интересно. Я верил в снежного человека, в инопланетян, в вампиров и оборотней, так почему бы не добавить в список ещё одно фантастическое существо?

- Хочешь, попроси его о чём-нибудь и, быть может, он это исполнит, - с хитринкой во взгляде предложил дядя Макар.

Я отказываться не стал и, недолго думая, мысленно попросил Уха, чтобы в ближайшие дни была хорошая погода – то есть, загадал то, что первое в голову пришло.

Уж не знаю, его ли это заслуга, но погода после этого долго не портилась.

А вот настроение иной раз портилось из-за братьев Стариковых. Часто они ошивались возле нашего двора и грязно ругались. Дядя Макар говорил им сдержанно: «Шли бы вы отсюда», или «Идите проспитесь», а эти уроды в ответ обзывали его козлом хромым и угрожали расправой.

- Такие, как они, без ненависти жить не могут, - сказала мне Раиса Ивановна. – Ненависть для них, как топливо, которое позволяет им дышать, двигаться, гадить. Никчёмные людишки. Им кажется несправедливым, что твой дядя хоть и одноногий, а живёт хорошо, ни на что не жалуется. А у этих говнюков руки-ноги на месте, а у них нет ни черта, кроме засранного дома да злобы.

Она никогда не стеснялась в выражениях, даром, что учительница. Я тогда подумал, что и в моём классе есть такие, как Стариковы, и во дворе. Эти сволочи как будто специально созданы, чтобы портить жизнь другим.

Однако Стариковы не только портили.

Они ещё и убивали.

Как-то утром мы с дядей Макаром вышли со двора и увидели возле забора наших собак. Мёртвых! Бимку, Шарика и Ракету словно бы ножами резали – сплошные раны. У меня в голове помутилось от этого зрелища, на глазах выступили слёзы, к горлу подкатила тошнота, а дядя Макар опустился на землю и громко застонал, будто раны нанесли ему, а не собакам. Прибежала Раиса Ивановна и принялась проклинать Стариковых, потрясая костлявыми кулаками.

Они вышли на улицу – красномордые, с засаленными волосами и мутными после попойки глазами. Их губы кривились в жестоких улыбках.

- Убью уродов! – прохрипел дядя Макар. – Зарублю!

- Не смей даже думать о таком! – строго сказала Раиса Ивановна. – Эти твари не заслуживают, чтобы ты из-за них в тюрьму садился! Но они за всё поплатятся. Их Бог накажет.

Дядя Макар долго молчал, сжимая и разжимая кулаки, затем кивнул.

- Да, вы правы. Их бог накажет. Мой бог!

С облегчением я понял, что убивать братьев он не будет и мне не придётся бежать во двор, чтобы спрятать от него топор.

- Бог их накажет, - повторил дядя Макар, злобно посмотрев на Стариковых, после чего поднялся и взял на руки труп собаки.

Весь день он был мрачным, задумчивым, а когда начали сгущаться сумерки, уселся перед фигурой тыквенного бога и застыл, склонив голову. Я глядел на него и с грустью думал о том, что он не скоро оправится после гибели собак. Это были его друзья. Это были мои друзья! А теперь их нет. Не покидало ощущение, что из меня вырвали частичку чего-то хорошего, светлого. Вырвали, швырнули в грязь и растоптали.

Поднялся ветер, пошёл дождь, а дядя Макар всё сидел возле тыквенного бога. Я накинул ему на плечи плащ, позвал домой, но он не отреагировал. Его губы еле заметно шевелились, взгляд был устремлён в землю.

Всю ночь я просидел возле окна, глядя на фигуру дяди Макара за пеленой дождя. Утром дождь прекратился, небо расчистилось от туч, в лучах рассветного солнца заискрилась мокрая трава. Дядя Макар, наконец, поднялся, пошёл в дом.

Я встретил его в сенях.

- Смотри, что у меня есть! – сказал он дрожащим голосом, после чего вытянул руку, разжал кулак и я увидел на его ладони несколько тыквенных семечек. Вот только они почему-то были чёрные. – Это мне Ух дал! И я теперь знаю, что делать. Мне придётся заплатить высокую цену, но я, чёрт возьми, готов! Я это сделаю, Мишаня. Уроды должны быть наказаны!

Его глаза лихорадочно блестели, руки тряслись, и он даже не заметил, как выронил одно семечко.

- Я это сделаю… я должен… и плевать на цену…

Мне стало страшно за него. Он как будто умом тронулся и ему явно требовался отдых.

- Вам бы поспать немного, - неосознанно сказал я таким тоном, будто обращался к неразумному ребёнку. – Но сначала горячего чаю попейте.

- Некогда, Мишаня! – мотнул он головой. – Некогда!

Дядя Макар сменил мокрую одежду, затем взял лопату и вышел из дома.

С каким-то остервенением он выкопал яму возле тыквенного бога, положил в неё собак, которые всё это время покоились в сарае, закопал, потом там же посеял семечки.

Зашедшая нас проведать Раиса Ивановна, недовольно поморщилась.

- Ох, не нравится мне всё это.

Я был не на шутку встревожен, однако всё же надеялся, что после отдыха дядя Макар придёт в себя.

- Ну вот и всё, - сказал он, подойдя к нам. – Дело сделано, осталось только дождаться, когда вырастут тыквы. Пойду посплю немного. А вы, Раиса Ивановна, заходите к нам вечерком, чайку попьём.

После этих слов я облегчённо выдохнул. Мне показалось, что дядя Макар уже начал приходить в себя, хотя в его глазах всё ещё сохранялся нездоровый блеск.

Спал он весь день, а вечером, когда начало темнеть, мы устроили чаепитие. Как раньше. И словно бы и не было убийства собак, будто бы не было никакого горя. Вот только в этот раз мы пили чай молча, даже словоохотливая Раиса Ивановна ограничилась лишь несколькими фразами.

Над торфяным болотом поднялась полная луна, озарив призрачным светом дома, деревья, травы. Со стороны леса то и дело доносилось уханье филина. Деревня словно бы замерла, предоставив абсолютные права вечернему покою.

Я уже, было, подумал, что всё теперь будет хорошо, что плохое время миновало, но тут услышал странный гул, который меня не только насторожил, но и напугал. А затем увидел какое-то движение возле фигуры тыквенного бога.

- Господи, что это?! – выдохнула Раиса Ивановна, осенив себя крестным знамением.

- Тыквы, - ответил дядя Макар непринуждённо, и поднялся из-за стола. – Они растут. У меня сегодня будет хороший урожай.

Я опешил от этого заявления.

- Что ты такое говоришь?! – в голосе Раисы Ивановны проступили панические нотки. – Какой ещё урожай?!

Дядя Макар вытянул руку и указал пальцем в сторону тыквенного бога. И тут я увидел то, отчего у меня волосы на затылке зашевелились, а в животе будто ком ледяной образовался.

В свете луны на могилах собак начали вздуваться какие-то круглые объекты. Казалось, что на мокрой коже земли набухали огромные тёмные волдыри, а вокруг будто причудливые щупальца ворочались колючие плети, шевелились широкие листья. Воздух дрожал над этим страшным огородом, гул становился всё громче, к нему добавился звук, похожий на звериное урчание.

- Быть этого не может! – выдавила Раиса Ивановна.

Но это было, хотя я с трудом верил своим глазам.

Тыквы разбухли, принялись пульсировать, а потом они с треском раскололись на части и из них высвободились и зависли в воздухе сгустки, похожие на плотный чёрный дым. Листва и плети на могилах больше не шевелились. Сгустки начали обретать форму и скоро превратились в собак. Они вовсе не были похожи на Бимку, Шарика и Ракету – перед нашим взором предстали мощные чудовищные псы с горящими как угли глазами. Издав протяжный вой, они двинулись к забору – по воздуху, в нескольких метрах над землёй. Псы как будто плыли в лунном свете, то и дело рассеиваясь и снова уплотняясь, и обретая чёткую форму.

С дрожью я наблюдал за ними. Мне казалось, что это какой-то кошмарный сон. Раиса Ивановна беспрерывно шептала:

- Господи, Господи, Господи…

Псы пролетели над забором и устремились к дому Стариковых. Дядя Макар вышел со двора, я последовал за ним на ватных ногах и увидел, как чёрные монстры, снова став бесплотными, влетели в печную трубу дома братьев. Не прошло и нескольких секунд, как раздались истошные крики – в них смешались и ужас, и боль.

- Вот и расплата! – произнёс дядя Макар с несвойственным ему злорадством.

Браться выскочили из дома, затем, выбив калитку, выбежали со двора и, вопя, помчались по улице. Их преследовали псы. Странно, но никто из деревенских не вышел на крыльцо, чтобы посмотреть, что за крики раздаются на ночь глядя. Словно какая-то сила взяла и усыпила всех, коме нас и братьев, чтобы меньше было свидетелей.

Псы налетели на Стариковых, сомкнули челюсти на их шеях, подняли в воздух и поплыли в сторону болота. Далеко уплыли, после чего сбросили братьев на землю и снова набросились. Кажется, они разрывали их на части.

Над торфяниками начало подниматься нечто огромное, тёмное и эта густая тьма принимала чёткие очертания. Тыквенный бог! Он становился всё больше, громадная голова заслонила луну, похожие на ветки руки распростёрлись в разные стороны, будто пытаясь обнять ночное пространство. Раздался глухой трубный звук, отдалённо напоминающий стон. Тёплая, пахнущая прелой листвой воздушная волна пронеслась по деревне.

Я стоял в оцепенении и, казалось, даже забыл, как дышать. Обрамлённая лунным светом фигура тыквенного бога поражала своей величественной мощью и вызывала не только страх, но и благоговение.

- Я должен уйти с ним, - с грустью сказал дядя Макар. – Это цена, которую я обязан заплатить. У всего есть своя цена, Миншаня. Прости меня, я подвёл тебя и твоего отца.

После этих слов он зашагал своей гусиной походкой в сторону болота. Я хотел броситься за ним, чтобы удержать, но ноги будто вросли в землю. Мне оставалось лишь плаксиво шептать:

- Не надо… не надо…

Подошла Раиса Ивановна, обняла за плечи. Так мы и стояли со слезами на глазах, глядя вслед дяде Макару. Он дошёл до болота и будто растворился в воздухе, а затем исчезли псы и тыквенный бог.

И снова засияла луна.

Ночь я провёл у Раисы Ивановны, а потом…

Не буду вдаваться в подробности о том, что было в последующие дни. Скажу лишь, что через неделю я уже жил с бабушкой и дедушкой. Мой отец не сумел решить свои проблемы, его убили – изуродованный труп нашли в лесу за городом. Тогда-то я и пожалел горько, что в своё время не попросил тыквенного бога о помощи моему отцу, а пожелал чёртову хорошую погоду. Да, порой мы все бываем очень беспечны; когда нужно верить – сомневаемся, когда необходимо думать о самом главном - распаляемся на мелочи.

Кстати, убийцы поплатились.

То семечко, которое выронил дядя Макар… я ведь его тогда поднял, сунул в карман, словно догадываясь, что оно пригодится. И пригодилось. Семечко я посадил на могиле отца, а на следующий день в местных новостях рассказали, что известный коммерсант Семён Кабанов и трое его охранников были убиты. В городе люди потом говорили, что их будто на части разорвали. Уверен, так и есть.

Я ожидал, что и мне придётся заплатить за содеянное, ведь, как сказал дядя Макар, у всего есть своя цена. Но нет, обошлось. Видимо в своё время мой дядя заплатил достаточно высокую цену.

Заплатил за нас обоих.

Никудышных воров рано или поздно ловят. Винки Винк знал эту простую истину, но он-то считал себя вором что надо… пока не поймали. И вот итог его самомнения – эшафот, петля, палач и радостная толпа, предвкушающая незабываемое зрелище. Когда кого-то вешают, это всегда незабываемо.

Только не для того, кого вешают.

И угораздило же его забраться в дом самого бургомистра, в городе со строгими порядками, где даже за мелкое воровство руки отрубают, а за крупное – казнят! Причём в дом залез, будучи навеселе! Одно из главных воровских правил гласит: не идти на дело выпившим. Но Винки ведь считал, что не для него придуманы все эти правила. Глупец! С тоской глядя в петлю, он думал о том, что о его глупости ещё долго будут судачить. И смеяться. Он и сам бы посмеялся, будь на его месте кто-то другой.

Только сейчас, на пороге смерти, Винки в полной мере осознал, насколько хороша жизнь. Ему ведь всего двадцать пять, планов на будущее – полно. В смысле, было полно. Теперь эти планы рухнули из-за каких-то паршивых серебряных ложек, которые он всё же успел спереть, пока его не схватили. Никогда ещё Винки не было себя так жалко. Ему вспомнились слова матери: «Ты, Винки Винк, проживёшь долгую счастливую жизнь, потому что рыжий. Рыжим сам Бог помогает». И он ведь ей всем сердцем верил, думая, что его волосы цвета спелой тыквы и конопатое лицо – это как броня, защищающая от всяческих невзгод. Позже даже бородёнку отрастил, чтобы быть для Господа более заметным. А если беды и случались, Винки полагал, что Бог просто-напросто уснул ненадолго, а потому и не помог.

Вот только сейчас, похоже, Господь спал сном беспробудным. А может, ему надоело опекать рыжих. Ну, или маманя всё насочиняла, что Винки казалось теперь более вероятным.

Заморосил дождик. Кто-то выкрикнул из толпы:

- Ты счастливчик, парень! Кто уходит во время дождя, того ждёт добрая дорога!

Люди захохотали, оценив реплику остряка, а Винки стало ещё тоскливей. Он подумал, что нужно произнести молитву, но не смог вспомнить ни единой строчки, стоящий перед глазами образ адского пламени не позволял сосредоточиться.

На эшафот взошёл глашатай. Прикрывая свиток полой плаща, он зачитал постановление суда, затем кивнул палачу.

- Прошу привести приговор в исполнение!

Винки задрожал, всхлипнул, его сейчас меньше всего заботило то, чтобы встретить смерть с достоинством. Палач затянул петлю на его шее. Толпа застыла в ожидании. Винки устремил взор в серое осеннее небо, всё ещё пытаясь вспомнить хотя бы несколько слов молитвы, но в голове рождались лишь плаксивые причитания: «Не хочу, не хочу!.. Я слишком молодой, чтобы умирать!.. Не хочу!..»

Палач поднял рычаг, люк в дощатом помосте открылся, и Винки рухнул вниз, ощутив, как стянуло шею, как хрустнули позвонки. А потом раздался треск дерева, что-то громыхнуло, и он упал на землю. Петля давила на горло, перед глазами плясали тёмные пятна. Винки лежал на боку, с хрипом втягивая в лёгкие воздух.

- Балка сломалась! – выкрикнули из толпы.

Кто-то добавил рассудительно:

- Сломалась, потому что гнилая была.

Толпа разочарованно загудела.

До Винки не сразу дошёл смысл фразы «балка сломалась», а когда сообразил, поднялся на колени и зарыдал. Палач, глашатай и стражники стояли с растерянным видом. На эшафот поднялся помощник городского судьи. Жестом призвав людей к спокойствию, он произнёс:

- Согласно поправке, внесённой в судебный устав епископом нашего округа, если казнь сорвалась по какой бы то ни было причине, она переносится на семь дней!

Винки перестал рыдать. Затем что есть силы завопил:

- Бог всё ещё любит рыжих! Да здравствуют епископ и его поправка!

***

Через два дня, сидя в темнице, Винки вовсю проклинал епископа с его чёртовой поправкой. Он представлял, как снова будет подниматься на эшафот, как палач опять накинет петлю на его шею… Это было невыносимо! Ожидание смерти хуже самой смерти. Простая истина, которую Винки уже сполна познал, но впереди ещё пять дней, чтобы она иссушила душу.

Сырая темница. В двери - маленькое оконце с решёткой, через которую на каменную кладку стены падал красноватый сет факелов из коридора. Тоска, уныние, страх. Иногда Винки молился, но надолго его не хватало. Мысли о предстоящей казни заполняли сознание и делали даже обращение к Богу каким-то неважным.

На третий день в куче прелого сена, служившей лежанкой, Винки обнаружил ржавый гвоздь. Долго крутил находку в руках, пока в голову не пришла идея: а что если с помощью этого гвоздя попытаться вынуть из кладки камень? Небольшой, но достаточно тяжёлый, чтобы можно было оглушить тюремщика, когда тот принесёт еду. Ударить по башке, а там… Да, затея глупая, но, порой, отчаяние наделяет слова «глупость» и «надежда» одинаковым смыслом.

Подходящий камень Винки отыскал быстро – на него как раз падал свет из оконца в двери. Размером чуть больше кулака, он был самым маленьким в кладке, светлый, с тонкими чёрными прожилками.

Винки принялся за работу. С энтузиазмом ковыряя раствор, он сознавал, что даже если удастся оглушить тюремщика, то сбежать из самой тюрьмы вряд ли получится. Но он упорно ковырял и ковырял раствор именно из-за этого «вряд ли» - оно подразумевало сомнение, но не приговор.

Камень удалось вынуть лишь на пятый день заключения. Положив булыжник перед собой, Винки с волнением начал ждать, когда заявится тюремщик. Сердце отстукивало мгновения тревожного ожидания. В голову лезли недопустимы мысли: а хватит ли решимости наброситься на тюремщика? А что если не получится оглушить? Пока камень находился в стене, уверенность не покидала Винки, но теперь…

Он вдруг увидел, что булыжник покачнулся. Послышался треск схожий с хрустом льдинок под ногами.

Со странным равнодушием Винки подумал, что сходит с ума. В конце концов, в его положении сумасшествие не самый плохой исход.

Камень менялся! Это невероятно, но он с треском обретал другую форму, становясь вытянутым и угловатым. Крошечные грани двигались, удлинялись, отражая скудный свет. Скоро перед Винки предстал маленький каменный человечек – кубическая голова, прямоугольное тельце, руки и ноги – словно нанизанные на нитку пирамидки. Квадратные глаза быстро моргали, со стуком хлопая веками, тонкая щель рта кривилась в странном подобии улыбки. Существо покрутило головой и воскликнуло:

- Ох, как же хорошо! Я свободен! – голос человечка был хриплым и басовитым. – Это лучший день в моей жизни!

Винки с ужасом осознал, что это не видение, что он не сошёл с ума. Каменный человечек был настоящий!

- Настоящий! – произнёс он и начал пятиться, пока не упёрся спиной в стену.

- Эй, приятель, ты меня не бойся, - произнесло существо. – Меня зовут Глин Глен, я самый обычный голем.

- Голем? – промямлил Винки. – Ты не демон?

- Ну, конечно же, нет! Не бойся.

Дружелюбный тон Глин Глена немного успокоил Винки.

- А я слышал, что големы огромные.

- Все бывают когда-то маленькими, - рассмеялся человечек. – Мне всего-то сто лет. И пятьдесят из них я был замурован в стене. Ты не представляешь, какой это ужас провести почти половину детства в заключении! Ужас!

Страх Винки полностью улетучился.

- Но как ты в стене-то оказался?

Глин Глен вздохнул, заложил руки за спину и принялся расхаживать по темнице.

- Понимаешь, дружище, - начал он, - всё дело в том… А, кстати, как тебя величать?

- Винки. Винки Винк.

- Понимаешь, Винки Винк, всё дело в том, что големы очень долго спят. Конечно, по вашим, человеческим меркам. Иногда наш сон длится неделями, и в это время нас разбудить невозможно. Обычно, когда мы спим, нам нечего опасаться. Кому какое дело до огромной каменной глыбы или маленького булыжника? Вот и я не опасался, когда дрых на берегу речки, - голос Глин Глена стал печальный. – Кто же знал, что меня подберёт какой-то глупый каменщик? В общем, проснулся я в этой проклятой стене. Превратиться из булыжника в голема не мог, не получалось даже пошевелиться. Ты не представляешь, какой ужас я тогда испытал! Пятьдесят лет. Пятьдесят долгих лет быть замурованным в стене! Если бы не ты, Винки… как тебе вообще в голову пришло меня вытащить?

Винки немного смутился от этого вопроса, но решил сказать правду:

- Я собирался тобой ударить тюремщика. Если ещё не заметил, мы находимся в темнице. А через два дня меня повесят.

- Повесят?! – возмутился Глин Глен. – Лишат жизни моего спасителя?!

- Можно и так сказать, - горестно вздохнул Винки.

- Ну уж нет! Этому не бывать! Не тушуйся, дружище! Будь я проклят, если не помогу тебе!

- Но как?

- Главное – верь мне! – сказал маленький голем. – Я не брошу тебя в беде. Ты сказал, что казнь состоится через два дня? Но что же, этого времени хватит.

- Для чего хватит? – проворчал Винки. – Моё положение безнадёжно, малыш.

- У меня было безнадёжное положение, но, как видишь, из него всё же нашёлся выход, и этим выходом стал ты. А сейчас хватит болтать, времени у нас не очень много. Подсади меня до решётки, я должен покинуть тюрьму.

Винки не верил, что маленький человечек сможет ему помочь, но посчитал, что, если голем выйдет на волю – это уже хорошо. Этот малыш достаточно настрадался и заслуживает свободы. Он взял Глин Глена на руки, поднёс к оконцу. Голем протиснулся между прутьями и упал по ту сторону двери.

- Верь мне, я обязательно вернусь!

Винки услышал удаляющийся топот маленьких ножек.

***

Последние два дня он провёл без особой надежды, что голем вернётся. Винки смирился со своей участью, и благодаря Глин Глену на душе стало как-то легче – как никак перед смертью успел сделать благое дело, помог малышу обрести свободу. Возможно, на том свете ему зачтётся это деяние.

Снова эшафот, опять он глядел сквозь петлю на толпу зевак. На этот раз Винки не выглядел жалким ничтожеством – держался спокойно, дышал ровно. Утро выдалось ясным, безоблачным. «Кто уходит во время дождя, того ждёт добрая дорога», - вспомнил он слова неизвестного шутника и подумал, что та дорога пройдена, теперь впереди другой путь.

Винки вдруг почувствовал под ногами размеренную дрожь и с каждой секундой она становилась всё ощутимей. Он посмотрел по сторонам. Дома ритмично содрогались, но на землетрясение это вовсе не было похоже. Люди испуганно озирались, не понимая, что происходит.

«Верь мне, я обязательно вернусь!» - вспыхнули в голове Винки слова голема.

Глин Глен. Малыш сдержал слово. Сдержал!

Земля уже дрожала так, что с крыш сыпалась черепица, в окнах лопались стёкла. Со всех сторон слышались грохот и крики разбегающихся людей. Винки не удержался, упал на колени и произнёс:

- Сдержал слово! Сдержал! – глаза защипало от слёз.

Раздался оглушительный рёв. Небо потемнело – над городом словно бы скалы нависли. Десятки гигантских каменных фигур, круша всё, что попадалось им на пути, продвигались к площади. Улицы заполнились клубами пыли, в которой метались обезумившие от ужаса люди.

Винки увидел Глин Глена. Малыш ловко вскарабкался по ступеням на эшафот, забежал вору за спину, перегрыз стягивающую руки верёвку.

- Признайся, ты ведь не верил, что я вернусь, - голос маленького голема был едва слышен за царящим вокруг грохотом.

Винки принялся растирать затёкшие запястья.

- Если честно, не верил. Но я рад, что ты вернулся.

- Ну ещё бы!

Големы величественно вышли на площадь. Некоторые были огромными, древними, их испещрённые трещинами тела обросли мхом и лишайником. От одного вида этих существ у Винки дыхание перехватило.

Глин Глен с улыбкой указал ручонкой на големов.

- Моя семья. Деды и прадеды, бабки и прабабки, родители, братья и сёстры. Я в семье самый младший. Мы друг за дружку – горой!

Винки поклонился в знак признательности и произнёс:

- Давайте-ка убираться отсюда. Что-то утомили меня эти казни.

***

Они ушли далеко от города и расстались. Големы отправились в горы, а Винки стоял и смотрел, как удаляются каменные существа. На плече самого большого голема сидел Глин Глен и махал рукой, прощаясь.

- Прощай, малыш, - прошептал Винки, чувствуя, как сердце наполняется грустью.

Заморосил дождик, и вор подумал, что его дорога дождя ещё не закончена, он ещё долго будет по ней идти. И больше никогда не станет влипать в неприятности. Никогда! Урок усвоен! Может, Господь и опекает рыжих, но лучше и самому не плошать.

Три месяца спустя, в тюрьме другого города со строгими законами.

Винки Винк ругал себя на чём свет стоит. И какой чёрт дёрнул его забраться в дом казначея?! Глупее поступка придумать сложно! И ведь слово себе давал – не влипать в неприятности!

Влип!

Опять!

Он отчаянно колупал каменную кладку соей темницы. До казни оставалось два дня.

Надеюсь, этот рассказ заметит какой-нибудь режиссёр и снимет по нему интересное кино.

***

Солнечным весенним днём они встретились в парке и полюбили друг друга с первого взгляда. Он подарил ей красивый благоухающий цветок и говорит такой:

- Я люблю тебя всем сердцем!

Она понюхала красивый благоухающий цветок и отвечает такая:

- И я тебя люблю!

А он такой:

- А я сильнее!

А она:

- А я ещё сильнее!

Их губы слились в долгом сладострастном поцелуе. А потом они пошли в кино, где весь фильм целовались. А затем целовались в ресторане. Им очень нравилось целоваться.

Они сыграли весёлую свадьбу и долго жили счастливо, постоянно целуясь. Однажды она подходит к нему и говорит такая:

- А я заболела, любимый, и скоро умру. Мне нужна пересадка сердца, но подходящего сердца нет.

Он такой весь задумался и отвечает:

- Ты не умрёшь, любимая! У меня самое подходящее сердце и я отдам его тебе!

А она такая:

- Но ты ведь умрёшь без сердца, любимый!

А он ей:

- Ну и пускай, любимая! Главное, моя любовь всегда будет с тобой!

Их губы слились в долгом сладострастном поцелуе.

Ей пересадили его сердце, и он умер. Его закопали в могилу. Она плакала, плакала, а потом ещё плакала. Ей не хватало поцелуев любимого.

Однажды он поднялся из могилы и пришёл к ней. Она такая вся испугалась, потом удивилась, а потом обрадовалась и спросила:

- Почему ты живой, любимый?

А он такой и отвечает:

- Твоя любовь меня воскресила, любимая! Но я недолго проживу без сердца.

Они обнялись в долгом объятии. Им очень нравилось обниматься – почти так же, как и целоваться. Она вдруг улыбнулась и говорит такая:

- Я поделюсь с тобой сердцем, любимый!

А он такой весь обрадовался и отвечает:

- Это хорошо, любимая! Значит, я не умру опять. Но плохо, что ты умрёшь.

А она в ответ:

- Я тоже воскресну! Твоя любовь не позволит мне умереть, любимый!

Он съел половину её сердца и полностью ожил. А она лежала такая, лежала, а потом очнулась и съела вторую половину сердца.

Они обрадовались и говорят такие дружно:

- Мы оба будем жить! Ура, ура, ура! Наша любовь не позволит нам умереть!

Их губы слились в долгом сладострастном поцелуе.

А потом они вышли из дома, взялись за руки и, пританцовывая, пошли в сторону заката, напевая радостные песни про любовь. Она пела «Мало половин» Ольги Бузовой, а он «Цвет настроения синий» Филиппа Киркорова. Над их головами летали белые голуби, а по вечернему небу плыли розовые облака в форме сердечек.

***

Дописал рассказ и подумал: с любовной лирикой покончено. Не моё. Возвращаюсь к ужасам и триллерам.

Но предложения от режиссёров остаются в силе!

Вот и всё.

Конец.

Через считанные минуты комета упадёт на Землю, и человечество прекратит своё существование. И виной всему он, Виктор Степанцов, биофизик, которого с пятнадцати лет называли гением и уникумом.

Виктор стоял на балконе своего загородного коттеджа и глядел в небо. Он не собирался прятаться в бункере. Внизу цвела сирень. Воздух наполняли божественные ароматы весны. Виктор взглянул на аккуратный огородик, который разбила его жена, и с жуткой тоской подумал, что урожая в этом году не будет. И в следующем. И через десяток лет.

А всё потому, что два месяца назад он оживил мёртвую муху.

Проект «Воскрешение» - это было его детище, работа всей жизни. И спонсоров нашлось немало – миллиардеры охотно расставались с деньгами на поддержку научных исследований.

Воскрешение.

Но не нарушает ли оживление живого организма какой-то вселенский закон?

Виктор часто спорил по этому поводу с профессором Бернштейном, который являлся противником проекта. Пожилой профессор был глубоко религиозным человеком. Он заявлял, что Бог уже однажды изгнал человека и Эдемского сада за то, что тот сорвал запретный плод. Виктору же эта история виделась иначе: вселенский разум учинил биороботу проверку. Запретный плод – это тест, и потенциальный гомо сапиенс прошёл его с успехом. Змей-искуситель? Его имя не дьявол, а Эволюционный прогресс. Именно он сделал биоробота одухотворённым, научил сомневаться, размышлять. Подарил волю. Безвольное существо не смогло бы сорвать запретный плод. Высший разум убедился, что его творение своенравно, способно на самостоятельные решения, и оно жаждет познаний. И биоробот достоин нового уровня развития. И уже не биоробот, а человек-разумный вышел из инкубатора Эдемского сада. И стал свободным. У него теперь было право выбора.

Ну а теперь – новый тест. Воскрешение!

И новый уровень.

А ещё, говорил Виктор с усмешкой Бернштейну, нет никакой одиннадцатой заповеди «Не воскрешай!». А что не запрещено, то разрешено. Профессора его доводы злили, и он отвечал:

- Мёртвые должны оставаться мёртвыми!

И как же профессор был прав.

Воскрешение транслировалось по всем телеканалам в прямом эфире. Миллионы людей стояли на площадях всего мира и глядели в огромные мониторы в ожидании научного чуда. Многие держали плакаты: «Новый шаг для человечества!», «Нет смерти!», «Новая эпоха!» Телеведущие и шоумены подогревали толпу:

- Тёзка знаменитого, но вымышленного Франкенштейна готов воплотить фантазии Мери Шелли в жизнь!

Кто-то шутил:

- Христос, муха, кто следующий?

- А уместно ли называть Виктора Степанцова некромантом?

Но было и немало противников проекта, таких как Бернштейн. Они вышли с протестами, и у них были свои лозунги и плакаты. Ватикан и высшие саны многих религиозных конфессий осудили проект.

Но час настал.

В исследовательском центре под прицелом взволнованных взглядов спонсоров и именитых профессоров Виктор Степанцов отдал приказ начинать «мягкую» эвтаназию. Муху попросту лишили кислорода. Она умерла. Приборы зафиксировали полное отсутствие жизненных процессов.

А потом пошла процедура оживления. Мёртвые клетки насекомого обрабатывались биологическим излучением. Создавались новые энзимы. Восстанавливались химические связи. Прошло пять минут, десять. Час. И вот насекомое задёргало лапками, встрепенулось… и полетело.

Свершилось!

Люди ликовали. По всему миру гремели салюты. То, что было позволено Юпитеру, стало позволено и быку. Акции компаний, которые предоставляли услуги по криогенной заморозке, взлетели до небес.

А через два дня астрономы сообщили о новой сенсации: неизвестная науке, непонятно откуда взявшаяся громадная комета летела прямиком к планете Земля. Учёные всё рассчитали и сделали вывод: человечеству конец.

Запретный плод сорван.

Негласная одиннадцатая заповедь нарушена.

Нарушен закон вселенной: мёртвые должны оставаться мёртвыми!

И человечество за это поплатится.

Затихли птицы. Воздух стал душным и каким-то плотным. А потом всё вокруг завибрировало, загудело. Валы облаков разметались по небу, уступив место громадному болиду.

Виктор набрал полные лёгкие воздуха, выдохнул и прошептал:

- Всего лишь муха…

Дождь прекратился только под утро. Когда начало светать, серое пространство заполнилось густым туманом. Я совсем продрог, да ещё и мышцы затекли. Чтобы как-то размяться и согреться, я поднялся, присел пару раз, покрутил руками и застыл, увидев среди серых людей Кубика. Как и остальные, он стоял точно истукан, лицо было бесстрастное, кожа, волосы, одежда словно выцвели.

- Лёшка! – позвал я, едва не плача.

Он посмотрел на меня. Это был взгляд мертвеца, ни у одного живого существа не может быть в глазах такой холодной пустоты.

Валерка подполз к краю крыши, сказал, глотая слёзы:

- Прости меня, Лёшка. Пожалуйста, прости. Я не хотел, чтобы всё так случилось. Ну зачем вы пошли со мной, а? Я ведь просил вас не ходить!

Кубик медленно моргнул, будто врата в загробный мир закрылись и снова открылись. На мгновение, всего лишь на одно мгновение я увидел в глазах Лёшки живую искорку. Уверен, мне не померещилось.

Из тумана вышла ведьма, собачья голова всё ещё торчала из её спины, длинный чёрный язык то и дело высовывался из пасти, словно пробуя воздух на вкус.

- Гадина! – взорвался Валерка. – Сука драная! Думаешь, я боюсь тебя?! Если бы я мог, выстрелил бы ещё раз в твою поганую рожу! За отца, за Лёшку! Такая погань не должна жить, и ты сдохнешь, я обещаю! Слышишь?! Ты сдохнешь!

Псина широко раскрыла пасть, издавая звуки, похожие на хриплый кашель. Она смеялась, а Валерка совсем обезумел, его лицо перекосило от злости. Он достал из кармана свой складной ножик, раскрыл и указал лезвием на ведьму.

- Я всё понял! Если тебя не бояться, ты нихрена не сможешь сделать! – он посмотрел на меня ошалело, его щёки покрылись пунцовыми пятнами, крылья носа вздувались, как у загнанной лошади. – Её нельзя бояться, Эдик. В сказках чудовищ побеждают только те, кто их не боится. Я не боюсь! Ни капельки!

Криво улыбнувшись, Валерка спрыгнул с крыши. Я пытался его удержать, но не успел.

- Не боюсь! – выкрикнул он, двинувшись к ведьме и сжимая рукоятку ножа. – Не боюсь! Не боюсь!..

- Назад, Валерка! – мой собственный голос мне показался жалким. – Скорее, назад!

Он шёл вперёд, повторяя слова: «Не боюсь!», как заклинание. Что это было, сумасшествие? Отвага? Пожалуй, и то и другое. И я тоже едва не поддался этому порыву и чуть не спрыгнул с крыши, потому что здравый смысл почти покинул меня. Всё происходящее казалось бредовым сном.

Серые встрепенулись и плавно направились к Валерке, лишь дядя Игорь и Кубик не сдвинулись с места; вероятно, в них ещё остались крупицы человечности, которая противилась причинять вред сыну и другу. Серые обступили Валерку, схватили и утащили в туман, но я всё ещё слышал его выкрики: «Не боюсь! Не боюсь!..» Псина глядела на меня, в её чёрных глазах было обещание, что я следующий. А потом ведьма ушла вслед за серыми и скоро выкрики Валерки прекратились. Может, в сказках бесстрашие и помогает уничтожать чудовищ, но в реальной жизни всё иначе.

Ведьма забрала моих друзей. Я остался один.

Минут через двадцать Валерка вышел из тумана – выцветший, с ничего не выражающим лицом. Серые снова окружили сарай и ведьма, издеваясь, поманила меня пальцем, при этом псина опять издала кашляющие звуки, отдалённо похожие на смех. Как же мне хотелось швырнуть в эту тварь чем-нибудь тяжёлым, чтобы голову проломить. Я ненавидел её до зубовного скрежета, до умопомрачения.

Ведьма ушла в дом. Туман рассеялся. Солнце – бледное пятно в океане серости – поднималось над лесом. Я заметил, что мокрая трава вокруг ног моих стражей обледенела, земля покрылась инеем.

Меня бросало то в жар, то в холод. Я не ел уже больше суток и снова хотелось пить. Были моменты, когда я чувствовал, что вот-вот отключусь, и мне приходилось подниматься, неловко разминаться, делая глубокие вдохи-выдохи, чтобы хоть как-то проветрить голову и прийти в себя. Но долго так продолжаться не могло, я всего лишь оттягивал неизбежное. Нужно было что-то делать. В порыве отчаяния я встал на колени и обратился к Валерке и Кубику:

- Вы же мои друзья! Вспомните, как мы в прошлом году в поход ходили с ночёвкой, как картошку пекли в костре. Ты, Лёшка, тогда язык горячей картошкой обжог, помнишь? А я индейский лук сделал, и ты, Валерка, лучше всех из него стрелял.

Я пытался до них достучаться. А что ещё оставалось? Мне не верилось, что они бесповоротно превратились в бездушных тварей. Отказывался в это верить.

- Валерка, Лёшка, посмотрите на меня! Это же я! Помните, как мы поклялись не бросать друг друга в беде?

Они подняли головы, и я ощутил хоть и слабую, но всё же надежду, потому что увидел в их глазах понимание. Ведьма, явно почуяв неладное, вышла из дома, подошла к сараю. Собачья морда кривилась, обнажив жёлтые зубы. Из пасти доносился глухой рык.

- Вспомните! – повысил я голос и достал ножик. – Вспомните, как мы резали ладони, чтобы скрепить нашу клятву! Вспомните, как выжгли на рукоятках ножей первые буквы наших имён! Валерка, Лёшка, посмотрите на мой нож, на нём буквы «В, Э, А»!

Я бросил ножик к ногам Валерки. Он долго на него глядел, будто силясь вспомнить, что это такое, затем поднял, провёл пальцами по лезвию. Кубик зашевелил губами, поморщился.

- Вспомните! – умолял я, а ведьма нервничала, из пёсьей пасти потекла слюна. – Вы всё ещё мои друзья! Вспомните!

Солнечный луч как иглой прошил серое пространство. Валерка напрягся, как-то по-птичьи дёрнул головой, поднял лицо к небу и закричал, крепко сжав рукоятку ножа. Господи, сколько же боли было в этом крике – боли мальчишки, который лишился детства, будущего. Не прекращая кричать, он развернулся, бросился к ведьме и вонзил лезвие ей в живот, опять сделав то, чего она не ожидала. Через секунду к нему присоединился Кубик, который, подпрыгнув, вцепился Наталье в волосы, а потом и дядя Игорь внёс свою лепту, вдарив ей кулаком по изуродованному лицу. Ещё один луч пробился к земле. Серые зашевелились, будто отходя от сна. Ведьма хрипела, размахивала руками. Псина, клацая зубами и разбрызгивая слизь, вырвалась из её спины, упала на траву, мгновенно сориентировалась и побежала прочь, поджав тонкий крысиный хвост.

Я ликовал! Голова кружилась, подташнивало от слабости, но, чёрт возьми, я был в восторге, когда смотрел, как Валерка бил ведьму ножом, как Кубик и дядя Игорь наносили ей удары, как остальные проклятые, будто вспомнив, какое зло она им причинила, бросились на эту погань с неимоверной яростью.

Пространство светлело, очищаясь от мутной хмари. Белёсая трава зеленела, корявые деревья распрямлялись. Маленькое царство ведьмы Натальи погибало вместе с ней самой. Она всё ещё пыталась сопротивляться, но эти попытки были безнадёжны, проклятые её буквально на части разрывали. Я испытывал злое наслаждение, мне хотелось, чтобы эта сволочь ощущала боль как можно дольше.

Однако скоро всё закончилось, ведьма сдохла, как Валерка и обещал. Проклятые потащили её растерзанное тело к центру деревни, где ещё сохранялись остатки серости, и рассеялись в воздухе, как утром рассеялся туман. Последними уходили Валерка, Кубик и дядя Игорь. Они оглянулись и у меня сердце защемило от тоски. Не знаю, что сотворила с ними Наталья, но, очевидно, среди живых им теперь не было места. Да, ведьма была уничтожена, но какой ценой! Стоило ли оно того? Разумеется, нет. Я потерял друзей, этот факт перечёркивал любую победу.

Серость окончательно уступила власть солнечным лучам, и я слез с крыши. В горле першило, глаза слезились, жар разливался по телу. На ватных ногах, пошатываясь, я подошёл к тому месту, где сдохла Наталья, поднял окровавленный нож, сложил его, сунул в карман и поплёлся к лесной дороге. Навернулись слёзы, я не понимал, что скажу своим родителям, бабуле, родителям Кубика, матери Валерки, которая лишилась не только мужа, но и сына. Рассказать правду? Никто ведь не поверит, решат, что у меня с головой большие проблемы.

С этими давящими на сознание мыслями я зашёл в лес, прошёл по дороге метров сто и услышал вой.

Ашшах! Ведьмина псина!

Между деревьями мелькнула тень, тварь выскочила передо мной – шерсть в подсыхающей слизи, глаза сверкали, язык извивался в приоткрытой пасти точно чёрный жирный червь.

Когда понимаешь, что убегать бессмысленно, у тебя есть два варианте – стоять и трястись от страха, смиренно дожидаясь своей жуткой участи, или готовиться в бою. Первый вариант для меня был неприемлем. Слишком много я пережил, чтобы погибнуть вот так, от клыков этой помеси шакала и крысы, а потому вынул нож, выдвинул лезвие и процедил сквозь зубы:

- Ну уж нет! Я вернусь домой, тебе меня не убить!

Удивительно, но мне не было страшно, словно Валерка, уйдя в неизвестность, оставил мне частичку своей отваги, которая разрослась, превратилась в главное моё оружие. А ещё пробудилась злость. Из-за этой чудовищной псины всё началось! Уверен, она специально бросилась под машину дяди Игоря, чтобы цепочка трагичных событий начала сплетаться. Тварь собиралась убить меня, желая отомстить за хозяйку, а я собирался убить её, желая отомстить за друзей.

Злость против злости.

Она прыгнула на меня, вцепилась зубами в руку. Я ударил её ножом в бок, ощутив, как лезвие царапнуло по рёбрам, а потом не удержался на ногах и упал. Боль горячим импульсом пронзила предплечье. Тварь разомкнула челюсти и, натужно хрипя, сомкнула их на моём животе. Я перевернулся, придавив её своим телом, и попытался нанести очередной удар, но мокрый от крови и слизи нож выскользнул, отлетел в сторону. Повинуясь какому-то дикому порыву, я снова перевернулся, стиснул псину руками и вцепился зубами ей в горло. Я рычал, будто тоже став зверем, и вгрызался, вгрызался, разрывая сухожилия, вены и ощущая мощный прилив торжества. Тварь дёргалась хрипела, раздирала мне кожу когтями, но она слабела. Тряхнув головой, я вырвал кусок мяса из её горла, выплюнул, затем обрушил кулаки на покрытую пеной и кровью морду. Бил до тех пор, пока это отродье не перестало подавать признаков жизни.

Я победил!

Силы закончились, накатила слабость. Попытался встать, но не получилось. Боль пульсировала в ранах, перед глазами всё расплывалось, голова кружилась. Хотелось просто лечь на спину и лежать, слушая, как поют птицы и вдыхая хвойные лесные ароматы. Вот только что-то внутри меня воспротивилось этому, и я пополз на карачках, несмотря на то, что даже малейшее движение мне казалось пыткой. Я обязан был выжить, чтобы помнить, что сделали Валерки и Лёшка. Обязан!

В какой-то момент у меня появилось немного сил, и я поднялся, прошёл метров десять и упал. Снова пополз, чувствуя, что вот-вот потеряю сознание. В бреду, почти ничего не соображая, но я как-то умудрился добраться до шоссе, даже помню, как остановилась машина… и всё.

Очнулся уже в больнице. Доктор сказал, что я проспал двое суток и мне предстояло долгое лечение – раны от укусов псины, воспаление лёгких.

В палату приходили родители и бабуля, затем родители Кубика и мать Валерки. Они плакали. Все они плакали и задавали кучу вопросов. И следователь задавал, но я ничего не мог ответить, потому что онемел. Физически не мог говорить, будто забыл, как это делается. Кое-как написал в блокноте, что мы с Валеркой и Лёшкой заблудились в лесу, потеряли друг друга, а потом я вышел на дорогу и на меня напала собака. Понимаю, так себе выдумка, но сочинять другую лживую историю у меня не было желания.

Разумеется, моих друзей искали, лес прочёсывали, и только я знал, что их никогда не найдут. Тяжёлое это было знание, сродни нескончаемой боли. Мне ещё предстояло свыкнуться с тем, что мы с Валеркой и Лёшкой больше не сходим вместе на речку, не посидим у костра в нашем «штабе», не поболтаем о всяких пустяках. Предстояло свыкнуться, что моих друзей больше нет, по крайней мере в этом мире.

Из больницы меня выписали спустя месяц, а заговорил я лишь через полгода. За это время мать Валерки ушла в монастырь, а родители Кубика совсем спились. К слову, в конце лета какой-то псих из нашего города покончил с собой, оставив предсмертную записку. В ней он признавался, что убил и закопал в лесу двоих детей. Странное совпадение, не так ли? Ощущение, что какие-то мистические силы позаботились о том, чтобы расследование исчезновения Валерки и Лёшки прекратилось.

***

Понятия не имею, зачем я снова приехал в эту деревню спустя тридцать лет. Знаю лишь, что должен здесь быть. Это будто какое-то откровение на уровне подсознания.

Я прошёлся по деревне. Тут больше не пахнет подгнившими яблоками, этот запах уступил место ароматам трав. Крыша дома ведьмы провалилась, а сарай, на котором мы с Валеркой сидели, совсем сгнил, на этом месте теперь властвовала крапива.

Возле опушки я поставил палатку, насобирал веток для костра. Вечером, когда начало темнеть, развёл огонь, поужинал.

А ночью увидел Валерку, Лёшку и дядю Игоря. Три еле заметные призрачные фигуры в темноте. Невозможно даже было их лиц различить, но мне хочется думать, что они улыбались.

Вот зачем я здесь. Чтобы попрощаться. Их срок, как призраков, истёк. Всё это время они ждали своего последнего часа и дождались. Валерка, Лёшка и дядя Игорь подняли руки в прощальном жесте и растаяли. Теперь они свободны. Я ощутил громадное облегчение, словно сбросил с себя тяжкий груз, который носил целых тридцать лет.

Утром, на том месте где исчезли призраки, я обнаружил три ножа с буквами «В. Э. Л» на рукоятках. Почти как новенькие, ни пятнышка ржавчины. Сглотнув подступивший к горлу комок, я положил их в рюкзак, собрался и покинул деревню, думая, что больше не вернусь сюда никогда.

Прошлое осталось в прошлом.

Навсегда.

Мы укрылись за густой молодой порослью возле опушки, наблюдая за домом Натальи.

- А может, её нет? – предположил Кубик. – Вдруг она сейчас в городе?

Его слова вызвали у меня надежду. Я робко подумал, что мы посидим в засаде чуток, да и домой рванём. И, разумеется, больше сюда не приедем.

- Там она, - Валерка не отрывал взгляда от дома.

И он оказался прав, а моя надежда, жалобно пискнув, спряталась в норке подсознания. Наталья вышла во двор, проследовала к небольшому огороду, сорвала пучок какой-то зелени и грузной походкой вернулась обратно в дом.

- Я пойду, - почему-то шёпотом сказал Валерка, словно ведьма каким-то невероятным образом могла его услышать. – Если хотите, здесь сидите, а я быстренько, туда и обратно.

Мне подумалось, что между «туда» и «обратно» он забыл вставить самое главное и самое страшное.

- Мы с тобой, - в очередной раз показал храбрость Кубик. Похоже, эти слова крутились в его голове, как на дефективной пластинке.

А мне оставалось только поддакивать:

- Да, мы с тобой.

Валерка поднялся, пригнувшись, словно так он менее заметен, побежал к деревне. Мы с Кубиком рванули следом. Добежали до первой покосившейся избы, отдышались – страх, знаете ли, умеет лишать сил.

- Готовы? – спросил Валерка.

Мы с Кубиком дружно кивнули и наше движение к цели возобновилось. Я обратил внимание, что пахнет тут будто яблоками подгнившими. Сладковатый такой был запах, тошнотворный. А ещё мне почудилось, что начало становиться темнее, словно уже наступали сумерки. Вроде бы и небо по-прежнему было чистым, и солнце всё так же светило, но откуда-то взялось это ощущение тьмы.

Метрах в десяти от дома Натальи мы с Кубиком остановились, как вкопанные. Лично у меня смелости не хватало двигаться дальше и ноги будто одеревенели. Тяжело дыша, я глядел, как Валерка, теперь уже медленно, приближается к логову ведьмы. Одну руку он запустил в карман, достал спичечный коробок; другую погрузил в сумку.

Мне хотелось закричать: «Хватит! Всё! Бежим отсюда!» Но я молчал, ругая себя за давешнюю браваду, за то, что даже не попытался отговорить Валерку от этой поездки.

А потом из дома вышла Наталья и я не то чтобы говорить, я, кажется, забыл, как дышать. Прищурившись, она окинула нас взглядом, уголки её губ дёрнулись и приподнялись, образовав жуткую пародию на улыбку.

Валерка всё ещё приближался – совсем уже медленно, словно и у него ноги начали деревенеть. Я услышал, как рядом Кубик задышал так, будто его тошнило, и он изо всех сил пытался не выблевать содержимое желудка.

- Так-так-так, - произнесла Наталья. Она начала спускаться с крыльца. – У меня тут оказывается гости. Ну, и с чем же вы пожаловали?

В её голосе сквозило ехидство. Так говорят с дурачками, чтобы подчеркнуть их глупость. Вроде бы она ещё что-то собиралась сказать, но…

Время для меня как будто замедлилось и это было вовсе не колдовство. Просто каждая деталь того, что случилось словно бы предстала по отдельности, для того чтобы лучше, ярче отпечататься в сознании. Точно в замедленном фильме я увидел, как Валерка вынул из сумки самопал, как чиркнул коробком по запалу. Прежде чем раздался выстрел, я даже успел заметить выражение лица Натальи: на нём в мгновение ока промелькнули недоумение и страх. Раздался грохот и на лице ведьмы не стало никакого выражения, потому что оно превратилось в кровавое месиво. Заряд из шляпок гвоздей разворотил нос, скулы, челюсть, пробил глаза.

Валерка выронил самопал, попятился. Кубик тонко заскулил, будто перепуганный малыш. Ведьма сгорбилась, подняла трясущиеся руки к окровавленному лицу и заревела точно раненый медведь – громко, казалось, даже воздух всколыхнулся от этого нечеловеческого рёва. Наталья дёрнулась, словно от удара током, сделала шаг, упала, но тут же поднялась. Из глазниц по изуродованным щекам текла желеобразная масса, держащаяся на одних сухожилиях челюсть ходила ходуном. Ведьма хлопнула в ладоши и всё вокруг начало меняться. Не уверен, но, кажется, я закричал, увидев, как деревья, кустарники, трава стали выцветать и коверкаться. Яблони возле дома превращались во что-то корявое, отвратное; ветви шевелились, из земли с хрустом и чавканьем вылезали корни. Трава и листва меняли форму, становились белёсыми.

Ведьма вытянула в сторону Валерки руки со скрюченными пальцами, и он побежал. А следом бросились и мы с Кубиком. Всё было серым, будто на старой выцветшей фотографии. Мне казалось, сам воздух заполнен этой серостью. А ещё мерещилось, что все эти чёрные избы вдруг ожили, заворочались среди белёсого бурьяна точно пробудившиеся чудовища. Если я раньше знал, что такое паника лишь отчасти, то в тот момент ощутил всю её мощь. Мне невыносимо хотелось взлететь и помчаться как комета подальше от проклятой деревни. Каждой клеткой тела я ощущал угрозу, которая подступала со всех сторон.

Серость впереди была густая, туманная, за ней с трудом различался лес. Спасительный лес! Каких-то несколько десятков метров, и мы бы забежали в него, оставив позади территорию ведьмы.

Но нас развернуло. Только что мы бежали к деревьям, а в следующее мгновенье уже глядели в сторону деревни, не понимая, как так вышло.

Ведьма направлялась к нам, вытянув руки и словно бы прощупывая пальцами воздух перед собой. Клянусь, она стала больше, объёмней, её волосы развевались, хотя не было никакого ветра. Шагала Наталья как-то дёргано, при этом ноги впечатывала в землю мощно, в каждом движении сквозила ярость.

Кубик снова бросился к лесу, но какая-то сила его тут же развернула, будто говоря: «Хрен тебе, а не спасение!» Ведьма стремительно приближалась. Мы побежали вдоль границы серой территории, то и дело тщетно пытаясь прорваться к деревьям. Это место стало для нас ловушкой.

Наталья пропала из поля зрения. Мы остановились, озираясь. Кубик запричитал:

- Что нам делать?! Что нам делать?!

Лес был так близко – рукой подать. Сквозь серую пелену, как сквозь мутное стекло просматривались сосны, молодая поросль на опушке. Деревья манили, сулили спасение. С той стороны остались солнце, лето, смоляные ароматы, птичьи трели… всё это было словно в другой вселенной.

Валерка сжал кулаки и медленно, но упорно двинулся сквозь границу. Он упирался ногами в землю, боролся, пытался руками разорвать невидимую преграду. В какой-то момент мне показалось, что у него получится прорваться, однако надежды не оправдались; Валерка явно не по своей воле развернулся и его словно в спину ударили, вытолкнув обратно в царство серости.

- Что делать? – Кубик нервно переминался с ноги на ногу, в глазах блестели слёзы.

Валерка посмотрел на нас виновато.

- Я не знаю, что делать. Не знаю, - он замотал головой. – Не знаю, не знаю…

Никогда мне ещё не было так страшно, но я всё же нашёл в себе силы на то, чтобы поддержать своих друзей:

- Мы выберемся.

- Как? – спросил Кубик плаксиво. – Как выберемся? Мы уже пытались.

- Будем ещё пытаться, - Валерка взял себя в руки.

Пытаться найти выход. А что нам ещё оставалось? Стоять и скулить от страха – это не вариант. Мы двинулись дальше, стараясь разглядеть в серой преграде хоть что-то, возможно, просвет. Отовсюду доносились шорохи, звуки похожие на слабые стоны. Ведьмы не было видно, как сквозь землю провалилась, но это не обнадёживало, а настораживало. Я буквально кожей чувствовал, что она где-то рядом, и вздрагивал от каждого звука, впрочем, как и Валерка с Кубиком.

Никаких просветов в серости не было. Мы прошли метров триста вдоль периметра, время от времени стараясь пробиться к лесу. После того, как Валерка предпринял очередную попытку, объявилась ведьма. Она резко вышла из-за стены одной из изб, и точно разъярённый носорог двинулась к нам, как и раньше, прощупывая пальцами воздух. Её покалеченное лицо блестело от крови, каждый шаг сопровождался звуком похожим на хруст ломаемых веток.

Я бросился прочь, чувствуя, как волосы на затылке шевелятся. Бежал, не помня себя, и лишь спустя какое-то время обнаружил, что рядом несётся Валерка.

- Она гонится за нами! – выкрикнул он.

Я не решился оглянуться, однако всей своей сутью ощущал, что да, так и есть, ведьма за нами гналась. Слепая, покалеченная, но всё же эта тварь нас преследовала!

Валерка вырвался вперёд, повернул вправо и скомандовал:

- Сюда, за мной!

Мы подбежали к сараю возле дома Натальи. Валерка вскочил на груду гнилого горбыля, подпрыгнул, уцепился за край крыши, подтянулся и через мгновение уже был наверху. Я был слишком мелким, чтобы проделать такой же трюк. На помощь пришёл Валерка. Лёжа на животе, он развернулся, протянул мне руку, за которую я незамедлительно уцепился. Захрипев от дикого напряжения, он втянул меня на крышу, а спустя секунду в стену сарая врезалась ведьма, да так врезалась, что доски затрещали. Мы с Валеркой судорожно отползли от края и только тогда я сообразил, что Кубика с нами нет. Видимо, когда Наталья выскочила из-за угла избы, он побежал в другую сторону и спрятался где-то.

Ведьма отошла от сарая, с её челюсти стекала пенистая окровавленная слюна, грудь вздымалась при каждом хриплом вдохе. У меня появилось сильное желание попросить жалобно: «Отпустите нас, тётенька. Мы больше так не будем». Однако я промолчал, понимая, что все мольбы будут тщетны, тётенька нас не отпустит.

Дёргаясь, она принялась расхаживать вдоль сарая, потом остановилась, рухнула на колени, уперев руки в землю. На спине начал вздуваться горб, он становился всё больше, больше. Ткань платья разорвалась, горб лопнул точно огромный перезревший чирей и из слизистого месива с влажным чавканьем высунулась собачья голова. Это была та псина, которую сбил Дядя Игорь. Ашшах, так её называла Наталья.

Ведьма поднялась, повернулась спиной к сараю и на нас с Валеркой уставилась пара чёрных маслянистых глаз. Торчащая из разорванного горба тварь щёлкнула зубами, затем завыла, из пасти вырвался красноватый пар.

От этого зрелища у меня в голове помутилось. Я глядел на чудовище, а где-то на задворках сознания пульсировала мысль, что всё это не по-настоящему! Такого ведь просто не может быть! В какой-то момент я поймал себя на том, что мотаю головой и бормочу: «Нет, нет, нет…», пытаясь таким образом отрицать то, что видели мои глаза. К горлу подкатила тошнота и меня вырвало, а затем начался мандраж, трясло так, что зубы стучали. Валерка положил ладонь мне на плечо, слегка сжал. Я взглянул на него, промямлил:

- Это ведь не по-настоящему, правда?

Он был бледный, губы дрожали.

- Всё по-настоящему, - последовал ответ, который я предпочёл бы не слышать.

Псина повела носом, очевидно, принюхиваясь, потом ведьма, двигаясь спиной вперёд и неестественным образом переставляя ноги, обошла сарай. Жутко было глядеть на эту тварь, но она приковывала взгляд помимо воли.

- Уходи, - прошептал я. – Пожалуйста, уходи.

Наталья уселась на землю спиной к сараю, собачья голова поворачивалась вправо, влево.

- Почему она не сдохла? – с обидой произнёс Валерка. – Я стрельнул ей в лицо, она должна была сдохнуть. Это… это не честно.

Мне эти слова показались невероятно глупыми, как будто Валерка ещё полностью не осознал, что стрелял не в человека, а в чудовище. Сквозь страх пробилась злость, и я едва не начал обвинять его в том, что он притащил нас сюда, в том, что выстрелил.

Ведьма сидела возле сарая, словно чего-то дожидаясь. Я вгляделся в серое пространство. Где-то там, возможно, в одной из изб, прятался Кубик. Мне представилось, как он скулит от страха и вздрагивает от каждого шороха. Ему было хуже, чем нам с Валеркой, потому что он один одинёшенек и, в отличие от нас, понятия не имел, что вокруг творится. Неизвестность может пугать похлеще чудовищ.

Время шло. Пить хотелось. Валерка отстранённо глядел в небо, казалось, он ушёл в себя, будто спрятался от всех кошмаров. Мне вспомнился сон, в котором я, спасаясь от громадной старухи, продвигался к сияющему тоннелю, к спасению. В том сне тоже была поганая серость. Почти вещий сон. Бабуля всегда говорила, что к таким вещам нужно прислушиваться, но лучше бы она мне это не просто говорила, а настойчиво вдалбливала в голову, как самое главное жизненное правило.

День закончился, начало темнеть, и псина снова принялась выть. От этого вибрирующего протяжного воя у меня внутри всё холодело. Я чувствовал, что скоро должно что-то случиться, как иной раз чувствовал приближение грозы.

Ведьма встала, резко развернулась. Её лицо покрылось коростой и теперь походило на мерзкую маску с тёмными дырами глазниц. Сумеречное пространство словно бы всколыхнулось и среди изб, развалин и бурьяна появились размытые фигуры людей. Их было много, десятка два, и они приближались, обретая чёткость. Я разглядел мужчин, женщин разного возраста. Эти люди шли неестественно плавно, будто двигались под водой, лица были какими-то кукольными, застывшими, а глаза походили на чёрные влажные камешки. Жуткие люди, но меня больше ужаснули не их лица и глаза, а то, что они были словно бы частью заполняющей деревню серости, и некоторые фигуры выглядели призрачно, сквозь них, как сквозь туманную дымку, проступали очертания изб, развалин.

- Не может быть, - прошептал Валерка. – Нет, нет, - а затем выкрикнул надрывно, истерично: - Ты не можешь здесь быть, ты мёртв! Не можешь, не можешь!..

Я проследил за его взглядом и увидел среди серых людей дядю Игоря. Он не был призрачным и, в отличие от остальных, двигался не столь плавно. Мне вспомнились слова ведьмы: «За неделю зачахнешь, а когда сдохнешь, станешь моим!» Все её угрозы сбылись. Дядя Игорь лежал в могиле, но каким-то образом и здесь присутствовал. Как такое возможно? Да, тогда я себе задал этот вопрос, даже не пытаясь на него отвечать. Проклятая деревня была территорией чуждой для человеческого понимания и там все вопросы просто обречены были оставаться без ответов.

- Не можешь, не можешь… - чуть заикаясь повторял Валерка. Он закрыл лицо ладонями, будто пытаясь таким способом спрятаться от жуткой действительности. Я не пытался его успокоить, потому что сам был на грани, мне казалось, что темнеет не только пространство, но и в моём сознании сгущались сумерки.

Серые обступили сарай плотным кольцом, но некоторые остались бродить по деревне, как неприкаянные. Я чувствовал себя словно на крошечном островке, вокруг которого плавают акулы. Ведьма свела к минимуму шансы на наше спасение, ловушка сузилась до размера крыши.

Похолодало, и это была вовсе не вечерняя прохлада, стужа исходила от серых людей. Где-то далеко пророкотал гром, поднялся ветер, в воздухе закружился сор. Лес зашумел, деревья за пределами деревни казались мне чёрными исполинами, мерещилось, что они движутся, приближаются в темноте.

Наталья, пошатываясь, как пьяная, зашла во двор, поднялась на крыльцо и скрылась в доме. Серые стояли вокруг сарая без движения, точно статуи, и ветер почему-то не теребил их волосы и одежду, будто природные силы этого мира на них не распространялись. Тяжело было глядеть на дядю Игоря, и я даже представить себе не могу, какую душевную боль испытывал Валерка. Он мерно покачивался и тихо стонал, обхватив голову руками. Мне подумалось, что, если мы каким-то чудом выберемся из этой передряги, мой лучший друг уже никогда не оправится после такого потрясения. Есть раны, которые даже время не способно залечить.

Ветер усилился, молния сверкнула, гром пророкотал сердито, точно зверь голодный прорычал. А затем последовал надрывный крик. Это орал Кубик! Стиснув зубы, чтобы тоже не закричать, я вгляделся в предгрозовую вечернюю темень и увидел, как двое серых волокли Лёшку Кубина к дому ведьмы. Он пытался вырваться, но тщетно, его вопли сменились жалобным скулежом.

- Всё из-за меня, - пробормотал Валерка бесцветным голосом, продолжая покачиваться, словно находясь в трансе. – Я во всём виноват… всё из-за меня… я во всём виноват…

Мне хотелось выкрикнуть: «Да, ты виноват! Всё из-за тебя!» Но сдержался, понимая, что этот срыв тут же перейдёт в истерику. И меня даже удивило, что я ещё способен себя контролировать.

Кубика затащили в дом. Хлынул ливень, да такой мощный, что капли мне показались свинцовой дробью. Вспышка молнии окрасила дождевые струи в серебро, высветила фигуры серых людей.

- Всё из-за меня! Я во всём виноват! – Валерка уже не бормотал эти слова, а гневно выкрикивал, ударяя кулаками по крыше.

Я сложил ладони «лодочкой» и, когда они заполнились водой, напился. После чего улёгся на бок, свернувшись калачиком – так было теплее. При каждой грозовой вспышке и ударе молнии я вздрагивал, чувствуя себя самым маленьким и беззащитным человечком на свете. Закрыл глаза, перед внутренним взором возникли лица матери, отца, бабули, Маринки, Кубика. Подумав о Лёшке, на меня накатило чувство вины. Мы ведь поклялись не бросать друг друга в беде, но, когда серые люди тащили его в логово ведьмы, я просто сидел и смотрел на это. Трусливо смотрел. Разумеется, я ничем не мог ему помочь, но от этого оправдания легче не становилось. Мне представилось, как ведьма, эта чёртова погань, рвёт когтями Кубика, как псина вырывает куски мяса… Проклятое воображение, порой оно хуже злейшего врага. Хотелось вдарить себе по голове кулаком, чтобы вытряхнуть из неё страшные образы; хотелось хотя бы минутного покоя.

Ливень барабанил по крыше, гроза как будто не собиралась уходить. Молнии сверкали совсем близко, от грохота грома сарай содрогался, и я боялся, что после очередного раската он попросту развалится. Валерка что-то невнятно бормотал, обхватив руками колени. Мой друг снова ушёл в себя.