Телеграм - Три мема внутривенно

Во время обхода трубопровода. Температура +45-47, солнце не щадит)

Тяжкие это были времена... Развалился Союз. Растущая инфляция свела на нет кровью и потом заработанные противочумные надбавки, и вполне приличная ещё недавно зарплата вызывала смех у поднявшихся на мутной волне прохиндеев. Менялись деньги, менялась власть, менялось население города, менялись понятия о чести и совести. Не менялась только работа. Командировки оставались командировками.

1994 год начался с командировки в Алма-Ату, на курсы повышения квалификации. Необходимости повышать её у меня не было, я и так подтвердил в Облздраве квалификацию зоолога высшей категории. Однако, начальству приказано было послать кого-нибудь на эти курсы, а я в свои сорок три года по прежнему считался молодым (ближайший ко мне по возрасту зоолог был на девять лет старше), а стало быть – крайним.

- Езжай, Саша, - уговаривал меня зав. лабораторией, - Ты давно не был в Алма-Ате. Поживёшь у брата, навестишь друзей.

Короче, в начале февраля я поехал повышать квалификацию и не пожалел об этом. Это были первые в истории системы курсы такого рода для биологов. Собрались на них почти все, кого я знал по работе в Талдыкургане, приехали зоологи из Баканаса, Гурьева, Шевченко, Панфилова, Уральска, Аральска и Кзылорды. Днём были занятия. Их вели люди, которых я знал с самого детства. С некоторыми приходилось сидеть на соседних горшках в детском саду, с некоторыми учиться в одном классе и на одном факультете. А по вечерам, в общежитии, как много лет назад, звенела гитара, расписывались бесконечные «пульки», рассказывались весёлые и не очень весёлые истории из нашей бродячей жизни. С этими людьми я мёрз в палатках, выскребался из грязи непролазных дорог, ждал смерти в неисправном вертолёте, пил спирт , работал не глядя на часы и отдыхал, когда выпадала такая возможность. Незаметно пролетел этот месяц. Были сданы экзамены, получено удостоверение об окончании курсов и мы расстались. Со многими навсегда.

Весенний сезон я отработал в Бетпакдале, в новом отряде, дислоцированном на окраине геологической партии «Степное». Сезон этот проходил без особых приключений. Так бы он и закончился, если бы однажды во двор отряда не влетел на бешеной скорости наш УАЗик.

- Скорее! – орал лохматый техник Женька, - Скорее тащите его в душ!

Из машины рабочие торопливо вытащили убитого сайгака и бегом поволокли его в угол забора, в летний душ. Через минуту во двор ворвался милицейский УАЗ, в котором кроме трёх милиционеров находился человек с кинокамерой. Один из милиционеров пошёл к начальнику отряда доктору Беляевой, остальные двое осмотрели нашу машину, на полу которой сразу же обнаружили кровь, и стали рыскать по двору. Они быстро нашли и душ, и спрятанного там сайгака. Вот тут и начался «охмурёжь» не хуже чем в романе Ильфа и Петрова.

- Кто здесь начальник? – спрашивает мент с капитанскими погонами.

- Я. Галина Алексеевна Беляева.

- С бабой разговаривать не буду. Ещё кто есть?

- Зоолог. Александр Леонидович.

- Пойдём, зоолог. Разговор есть.

Мы уходим в мою половину вагончика, где капитан начинает очень профессионально раскручивать меня на деньги.

- Протокол составлять будем?

- Составляй. Меня там не было.

- Правильно. Тебя не было. А техник твой был. И шофёр тоже.

Ружьё не зарегистрировано. Гоном охотились. Лицензии на отстрел нет. Тюрьма!

Я знаю как, несмотря на весь свой приблатнённый понт, Женька боится тюрьмы. Он уже отбыл один срок, вернулся, устроился на работу, женился и имеет двоих малышей.

- Сколько ты хочешь? – в лоб спрашиваю я капитана.

Он называет сумму, превышающую ту, которую мы собрали, чтобы закупить продукты на двадцать человек. На эти деньги сотрудники отряда должны были питаться шестьдесят пять дней.

- У меня нет таких денег.

- А сколько у тебя есть?

Я называю ему сумму – это все, что есть у меня лично на два месяца командировки.

Капитан откровенно хохочет.

Он и его коллеги, которые сейчас рыскают по двору, работают там, где кончается асфальт, и дорога через Великую казахскую степь идёт на Урал и в Сибирь. Этот участок не могут миновать дальнобойщики, везущие фрукты и овощи из Узбекистана и Южного Казахстана в места, где люди хронически страдают авитаминозом. С каждого КамАЗа милицейские ребята привыкли брать мзду. Одного из них дальнобойщики убили и насовали ему полный рот денег. Так и нашли его около дороги, богатым, но совсем мёртвым. Второго из проходящей машины облили бензином, а из идущей следом выбросили горящий факел. Но жадность сильнее страха ….

Кончается эта история тем, что мы отдаём представителям закона почти все деньги из отрядной кассы. Кроме того, они забирают сайгака и Женькино ружьишко, но сам Женька остаётся на свободе. Через час после отъезда милиции у ворот отряда появляется человек, который ещё недавно ходил по нашему двору с кинокамерой и снимал сюжет о борьбе доблестной милиции с браконьерами.

- Слышь, зоолог! Дай саксаула, шашлык хотим пожарить.

- Из нашего сайгака?!

Я не люблю длинных речей, но тогда я сказал много … и с выражением.

А через пару дней во двор въехал станционный УАЗ, в котором кроме водителя сидел мой коллега, Орынбек Бегманов.

- Завтра езжай домой, Санька. Жена болеет, дети болеют. Меня прислали тебе на смену…

Летом редко выставляются противочумные отряды. Отчасти это связано с жарой, отчасти с тем, что эпизоотии летом, как правило, затухают, и обострение наступает (если наступает) осенью. На этот раз решено было выставить Жуан-Тюбинский отряд летом. Страшным было то лето. Температура воздуха в тени достигала 48. Ночь облегчения не приносила. Раскалённые за день постройки остывали медленно, а с наступлением темноты появлялись мелкие и злющие чуйские комары. Иногда случалось то, чего случаться в это время года в песках Мойынкум не могло. Неизвестно откуда наползали облака, и на горячий песок обрушивался ливень. Тогда становилось ещё хуже. Высокая влажность воздуха при жаре – это уже пытка.

Для полноты счастья у меня из почки пошёл камень. Кто испытывал эту боль, поймёт меня без дальнейших комментариев. На точки мы выезжали с базы часов в шесть – половину седьмого утра, работали до десяти и возвращались, чтобы переждать жару под крышей. После четырёх вечера все, кто способен был шевелиться, лезли в кузов грузовика и ехали к реке. Я заходил по подбородок в тёплую воду, закрывал глаза, боль немножко стихала, и хотелось одного – умереть ЗДЕСЬ. В шесть часов вечера мы выезжали на точку и работали до наступления полной темноты.

Как-то раз, в самый разгар жары и острых ощущений с почкой, я отправил ребят в поле с ночёвкой, а сам остался на базе. Ну не было у меня больше сил! К десяти утра парни вернулись в отряд почти без материала и злые, как черти.

- Леонидыч! Нету там ни песчанок, ни блох!

- Есть там и блохи и песчанки. Три дня назад я ездил на ту точку и проводил учёты.

- Поехали с нами! Покажи!

-Покажу!

К вечеру я поехал с ними на точку. Конечно же я нашёл там и обитаемые колонии, и блох. Натыкал в них носом техников и остался ночевать в поле. Как только наступила темнота, воздух зазвенел от комаров. Откуда берутся они в песках, за много километров от воды – ума не приложу, но они есть во всех пустынях, в которых мне приходилось работать.

Я поставил раскладушку, одел штормовку, натянул на лицо капюшон так, что открытыми оставались только губы и кончик носа. Рукава до предела натянул на кисти рук и попытался уснуть. Сон это был или бред – я так и не понял. Мне показалось, что я не спал ни минуты. Кисти горели, губы вздулись, как у красотки из порножурнала.

- Вот, - сказал техник Диханбай, - это и есть Долина Смерти.

- Сворачивайся, философ хренов! Поехали на базу! Больше на точках ночевать не будем …

Не только я учил своих людей. Они мне тоже кое-что преподавали. По своему.

Август я пробыл дома, а на сентябрь – октябрь был направлен в тот же отряд. На этот раз мы ехали почти всей семьёй. Начальником отряда была пожилая врач – Людмила Васильевна Красникова, относившаяся ко мне по матерински. Я писал о ней выше. Полевой поварихой я взял неоднократно ездившую со мной бомжиху Людку, а поваром в лабораторную группу Красникова приняла мою жену. Дочку мы отправили в Алма-Ату к родственникам, а четырёхлетнего Максимку взяли с собой в отряд.

Перед выездом из Чимкента я заехал в Гос. Охот инспекцию за разрешением на отстрел сайгаков. Случай в Степном кое-чему научил. Начальник инспекции, работавший ранее у нас зоологом, выдал нужные бумаги и спросил,

- Ещё что-нибудь нужно?

- Подкинул бы баночку пороха!

Он достал из стола две банки «Сокола».

- Ещё что?

- Да вроде всё.

- А ружьё-то есть?

- Было в прошлом году. Твой же кадр и отобрал.

- Пойдём. Выберешь ружьё.

С ночёвкой я уезжал только на самые дальние участки. Возвращаясь из песков, издалека видел у ворот базы встречающего нас сына. Машина останавливалась, Максимка лез на колени к водителю и как клещ вцеплялся в руль. Потом мы с сыном шли колоть саксаул и затапливать баньку, а после ужина и короткого отдыха наступал самый приятный момент. Мы шли в баню. В пустынях Казахстана не растут берёзы и дубы. На одном из дальних участков, у артезианской скважины, я нашёл заросли солодки и связал из неё несколько веников. Надо было видеть блаженство на мордахе Максима, когда я прохаживался по нему солодковым веничком.

Пока мы кайфовали в бане, Люба растапливала в моей комнате печку, чистенький, усталый Максимка засыпал в моём меховом спальном мешке, глядя на блики огня, пляшущие по потолку. Тепло, уют, родные люди рядом. Никогда ещё за долгие 25 лет у меня не было такого сезона. Это был мой ПОСЛЕДНИЙ сезон. Только тогда об этом ещё не знали ни Люба, ни дети, ни я сам.

28.02.2010.

(Жуантюбе, осень 1994. Сын Максим в 4 года мечтал стать зоологом, носить большие сапоги, штормовку, армейскую панаму, ездить в кабине ГАЗ-66 и спать в колючем меховом спальном мешке).

Тихая деревенская улочка на окраине села. Просторный двор с двумя общежитиями, лабораторией, баней, столовой и складом. Старый яблоневый сад. Виноградные лозы, прикрывающие окна от палящего южного солнца. Метрах в двухстах от забора несет свои мутные воды Сырдарья. Земной рай - Сюткентский эпидотряд Чимкентской противочумной станции. Попасть в этот отряд было не просто, слишком комфортным и удобным был Сюткент. Двадцать минут лёту на АН-2 до Чимкента, сказочная рыбалка и охота на дренажных озёрах и Сырдарье, уютный, зелёный посёлок, населённый молдаванами, русскими, узбеками, немцами и греками. Короче – не отряд, а мечта.

Начальник отряда, Людмила Васильевна Красникова – живая легенда противочумной системы страны. Ей уже далеко за шестьдесят, она лично знала многих выдающихся эпидемиологов, и говорить с ней – черпать знания и мудрость. Муж Людмилы Васильевны, зоолог станции, трагически погиб в одной из командировок. Первый раз я встретился с ней в 1974 году, когда будучи ещё препаратором в противочумном институте приезжал в Уланбельский отряд. Наш шеф знакомил её с сотрудниками, и когда очередь дошла до меня, Красникова улыбнулась,

- Ну, этого представлять не нужно. Вылитый отец.

А отца моего в «чуме» знали, ибо был он председателем режимной комиссии и имел, как санитарный врач СССР, большие полномочия. Кроме того, в своё время отец был консультантом Чимкентской противочумной станции и курировал работу врачей.

- Санечка! Дались вам эти пески! – с материнским беспокойством говорила мне начальник отряда, - Куда вас опять чёрт несёт? Съездили бы вечером на рыбалку.

Мне не сиделось на месте. Каждый понедельник я уезжал с группой на новые точки и возвращался под вечер в субботу, чтобы помыться, простирнуть барахлишко и посидеть с удочкой в резиновой лодке на одном из дренажных озёр. Карась на этих озёрах клевал, как сумасшедший. Не менее интенсивно «клевали» всё, что движется, и свирепые кызылкумские комары.

- Людмила Васильевна, - обратился я как-то к доктору, - у меня в плане записана рекогносцировка на ферму Орынбай. Хочу забрать у вас УАЗик на пару дней.

Слова «рекогносцировка» и «Орынбай» привели моего начальника в состояние шока. Орынбай – это животноводческая ферма, от которой до ближайшего населённого пункта двести километров езды по сыпучим барханам. Она находится в самом центре песков Кызылкум. А слово «рекогносцировка» в связи с работой предыдущего зоолога , Людмиле Васильевне вообще не было знакомо. Виктор такой ерундой не занимался.

Он был странным зоологом. Я как-то наблюдал его во время проведения истребработ вокруг причуйского посёлка Чиганак, где было зарегистрировано несколько случаев смерти людей от геморрагической лихорадки. Метрах в пятидесяти от крайних домов посёлка Виктор ходил с биноклем на шее, офицерским планшетом через плечо и компасом на руке, а в руке у него был тубус с секретными картами. Короче – матёрый полевой волчара. Для полноты картины не хватало только карабина и пробкового шлема. Его постоянный техник, Женька, рассказал мне однажды очень занимательную историю. На точку с плановой проверкой приехал заведующий нашей лабораторией.

- Как вы не вовремя! А мы как раз сворачиваемся. У нас по плану переезд!

- Переезжайте. Поеду с вами. Заодно и территорию посмотрю, и на новой точке побываю.

На то, чтобы свернуть лагерь зоогруппы и загрузить машину требуется не более часа. Колонна из ГАЗ-66 с Виктором в кабине и УАЗ-469, в котором сидели шеф и несколько рабочих двинулась на новую точку. Машины ехали час, ехали два, три часа … Часто останавливались. Из кабины грузовика выпрыгивал зоолог, доставал карту, привязывал её к местности и озабоченно оглядывался вокруг. Если неподалёку находилась юрта, он подзывал чабана и спрашивал,

- Этот колодец - Торткудук?

- Нет, отвечал абориген, - Это Тузшикудук.

- Но у меня на карте написано, что это Торткудук!

- Я не знаю, что там написано на твоей карте. Я здесь родился, живу уже пятьдесят лет и точно знаю, что этот колодец - Тузшикудук!

- Как ты думаешь, зачем он меня обманывает? - залезая в кабину спрашивал зоолог у водителя...

- Далеко ещё? – интересовался утомлённый тряской дорогой завлаб.

- Да нет. Где-то рядом должна быть … - туманно отвечал зоолог.

Наконец, после четырёхчасовой поездки по барханам и такырам, машины остановились.

- Здесь!

- Располагайтесь, а я пойду, посмотрю обстановку, - сказал зав и, с блокнотом в руках, зашагал к песчаному бугру. Вернулся он минут через двадцать.

- Виктор, пойдём, прогуляемся! – поднял он с раскладушки утомлённого зоолога, - И ты, Евгений, тоже.

Они перевалили через бархан.

- Что-то место знакомое, - почесал в затылке зоолог,- Когда-то я здесь уже бывал …

- Вы здесь бывали пол дня назад! Вон, костёр ещё дымится!

Далее, отпустив Женьку, шеф разговаривал с зоологом с глазу на глаз. А о чём – Женька догадался по жестикуляции шефа…

Взяв с собой запас питьевой воды, канистры с бензином и продукты на три дня, ранним утром мы с шофёром выехали из Сюткента. Путь наш лежал на запад, через зону канала и озёр, через равнину Голодной степи и такыры к бугристым Кызылкумам. До кромки песков за рулём сидел я, а далее, там, где требовались особые навыки вождения, меня сменил Иван.

Пустыня кажется унылой и скучной только тем, кто попал сюда случайно. Глаз зоолога регистрирует всё, что касается его работы. То метнётся через дорогу заяц, то потянется по колее цепочка джейраньих следов, проводит машину равнодушным взглядом варан, задрав хвост, помчится к норе тонкопалый суслик. Зоолог подметит и редкую выгоревшую травку, и в каком состоянии в этом году кусты тамариска и саксаула. Для чего? Он же зоолог, а не ботаник! А для того, чтобы оценить кормовую базу массовых видов грызунов - носителей чумы. Нет, слово «пустыня» придумали кабинетные путешественники …

Вот небольшая долинка между грядами. Пустующий чабанский домик, колодец. Зимовка Акдала.

- Отдохни, Иван Иваныч, я пойду, гляну, как здесь наши крысы поживают.

Меня поразила плотность колоний больших песчанок. Почти все они обитаемые и зверьки скрываются в норах, когда я подхожу совсем близко. Обитаемость нор – девяносто с лишним процентов. Нигде в других местах я такого не встречал.

После пяти часов езды, пробуксовок и откапываний, мы вдали увидели каменистые холмы.

- Приехали, Леонидыч. Орынбай.

У подножья холмов сгрудилось несколько домиков. Высокая антенна, закрытый магазин, медпункт – вот и весь Орынбай. Разыскав дом местного фельдшера, мы договорились о ночлеге и отправились смотреть окрестности. Численность грызунов была бешеная. Пройдя по нескольким точкам и подстрелив по дороге пару голубей на ужин, возвращаемся в посёлок.

- Это что? – спрашивает, показывая на мою добычу, фельдшер Сарсен.

- Это мясо, - отвечаю.

- Выкинь! Мы это не едим.

Мы проходим в комнату. Накрыт низкий столик: чай с молоком, лепёшки, курт*. После чая жена хозяина вносит огромное блюдо, на котором дымятся большие куски баранины и сочни из теста, посыпанные кольцами лука и перцем.

- Это мясо, - говорит хозяин.

- Сарсен, я не видел на ферме ни одной собаки. Почему?

- Ягнят едят.

- А около нескольких домов я видел привязанных филинов. Зачем?

- Вместо собак. Попробуй, подойди к такому дому.

Филины действительно ростом сантиметров шестьдесят и, когда пытаешься к ним подойти, щёлкают клювами и принимают угрожающую позу.

Ночуем мы на террасе, а утром, по холодку, отправляемся в обратный путь. Решение принято – окрестности Орынбая необходимо обследовать.

Через неделю мы с водителем грузовой машины стоим на плато, на вершине холма и ждём самолёт с людьми моей зоогруппы. Внизу, под возвышенностью, у колодца видны домики Орынбая. Останавливаемся мы километрах в пяти от фермы. Количество грызунов в окрестностях действительно аномальное, часто нахожу трупы песчанок, рабочие ловят в день по две-три нормы. Кроме песчанок меня поражает количество зайцев. Если в Мойынкумах, чтобы подстрелить пару зайчишек, приходилось часами мотаться ночью по пескам, то здесь они встречались днём буквально на каждом шагу. Делаю обычный маршрут. В руках блокнот и карандаш, за спиной ружьё. Выхожу из-за бархана – заяц. Стоит столбиком метрах в тридцати и разглядывает меня с таким же интересом, как я его. Бросаю на песок карандаш и блокнот, снимаю ружьё, целюсь … . Из каждого маршрута я приносил по три – четыре зайца.

Очень повезло мне в тот сезон с поварихой. Это была чимкентская леди, отсидевшая восемь лет и все эти годы работавшая на зоне поваром. Готовила она исключительно вкусно, а при обилии зайчатины мы стали питаться, как в ресторане. Котлеты, тефтели, пельмени, зайчатина под чесночным соусом … Сказка!

Приехавший ко мне с проверкой завлаб, увидев на столе полный таз фарша, спросил,

- Зайчатина?

- Зайчатина …

- А ты знаешь, что на этих точках, на грызунах, протекает какая-то эпизоотия**?

- Если бы я не погулял здесь неделю назад, вы бы об этом точно не знали.

- В тюрьму сядешь, если кто-нибудь заболеет.

- Сяду. Сытым сяду.

Несмотря на это предупреждение, шеф по достоинству оценил искусство нашей поварихи и ел криминальные пельмени с большим аппетитом.

Две недели работы в сердце песков Кызылкум показали, что эпизоотия на грызунах есть, но это не чума, и, стало быть, угрозы заражения для населения нет. Самолётом из Сюткента прилетела записка о том, что на базу приехали мои жена и дочь. Свернув лагерь, поздним вечером мы выехали на Большую Землю. Второй раз в Стране Непуганых Зайцев я побывал весной следующего года, но ни песчанок, ни зайцев там уже не застал. Какая-то болезнь почти начисто выкосила все виды грызунов в районе Орынбая положив начало многолетней депрессии.

*Курт -сушёный, подсоленный творог, который не портится годами и незаменим в качестве закуски.

**Эпизоотия - массовое заболевание, протекающее в популяции животных. Массовое заболевание в популяции людей называется эпидемией (прим. автора).

27.02.2010.

Чимкент встретил меня обильным мартовским снегопадом. Поймав на привокзальной площади такси, я отправился к месту своей новой работы. Точнее, работа была старая – место новое. В лаборатории царила обычная предотъездная суета: кто-то срочно заканчивал писать план, кто-то чертил карты, кто-то нанимал сезонных рабочих, кто-то ехал закупать продукты. Мне всего этого делать было не нужно. Карты для меня были начерчены, продукты закуплены, сезонные наняты и план написан. Мне просто нужно было подменить зоолога, который всё это подготовил.

Первого апреля колонна машин с людьми и грузом для Уланбельского и Кумузекского эпидотрядов выехала с территории станции. По традиции, проводить полевиков, вышли все сотрудники станции. Это было трогательно. Сидя в тесной кабине ГАЗ-66, я неотрывно смотрел в окно. Всё было для меня ново. Почти сразу за городом начался затяжной подъём, на дорожных указателях мелькали названия «Ванновка», «Белые воды», в низинах и горных отщелках белели пятна снега, воздух был холодным и упоительно чистым. Проехали пост ГАИ на границе Чимкентской и Джамбулской областей, сёла «Высокое» и «Бурное», крутой, с серпантином спуск, и вот перед нами Джамбулский фосфорный комбинат, а вдали виден и сам город.

- Закрывай окно, Леонидыч. Задохнёмся.

Машина сворачивает на кольцевую дорогу, идущую мимо комбината, и, даже не смотря на закрытые окна, в горле начинает першить, а глаза слезятся от вони.

Джамбул остаётся справа. Наш путь теперь лежит строго на север, в пустыню Мойынкум. Границей между степью и песками здесь служит довольно большая по Казахстанским масштабам река Талас. Проехав мост, мы спускаемся к воде и делаем остановку. Уставшие шофера наливают себе по стаканчику.

- Не боитесь? - любопытствую я.

- Всё! Здесь советская власть кончается! Дальше – сплошные пески и ни милиции, ни автоинспекции теперь не будет до самого Уланбеля.

Километрах в тридцати от поймы Таласа началась пустыня. За окном проплывали однообразные гряды барханов и росли чахлые саксауловые кусты. На протяжении ста двадцати километров нам попалась только одна встречная машина. И ни одного посёлка, ни одной юрты. Дорога из барханов вышла на равнину, и через несколько километров показался Т-образный перекрёсток. Впереди был Уланбель, а направо, ещё через сто двадцать километров, Кумузек. Зад, после шестисот километров дороги, был деревянным, ноги затекли, глаза устали от однообразных пейзажей. Машины въехали в просторный двор на берегу сухого русла, за которым начинался густой саксаульник. Это был двор кумузекского отряда.

На следующий день из Джамбула прибыла зоогруппа, с которой мне предстояло проработать этот сезон. Общежитие на нашу группу предусмотрено не было, пришлось ставить палатку во дворе отряда. Любой сезон начинается с хозяйственных работ. В пустынных отрядах это в первую очередь заготовка саксаула. Пустыня ещё не проснулась после долгой зимы. Только – только начала пробиваться первая травка, листья саксаула были серыми и ломкими.

Во время заготовки дров один из рабочих внезапно потерял сознание. Это был мужичок около пятидесяти лет, который, после отбытия срока на одной из зон Туркмении добирался с женой домой, в Кемерово. Его жена, Галина, была поварихой в моей группе и оставалась на базе. Рабочего с трудом привели в сознание, отвезли в отряд и уложили в палатке. Вернувшись вечером на базу, я узнал, что накануне вся зоогруппа праздновала открытие сезона. Рабочие много выпили, а утром, зоолог, который сопровождал их из Джамбула, отказался дать по рублю, на опохмелку. Мы привезли в отряд поселкового врача, который поставил диагноз – инсульт и паралич всей левой стороны тела. Врач запретил транспортировать больного в больницу, однако жена настояла на его госпитализации и поздно ночью мы доставили его в районную больницу в селе Фурмановка, находящемся в 55 километрах от Кумузека. Там он и умер через несколько дней. Молча закопали мы могилу на краю фурмановского кладбища, молча постояли над ней, молча распили бутылку водки за помин его души. Я ехал в отряд, и покоя мне не давала мысль о том, что вот, отбыл человек свой срок в неволе, добирался до дома в далёкой Сибири и, чтобы заработать на дорогу, устроился сезонным рабочим. Не судьба ему видно было попасть домой. Кто знает, может быть, налей ему зоолог с утра граммов 50, всё было бы иначе. Жена умершего сказала, что доработает со мной до конца сезона. Вот таким грустным событием ознаменовалась моя первая поездка в Муюнкумы.

Жизнь, однако, продолжалась. Дни становились всё длиннее и всё теплее, трава окрасила пустыню в весёлые зелёные тона, появились первые цветы – небольшие белые, похожие на колокольчики, пустынные тюльпаны. За ними стали попадаться крупные жёлтые и красные тюльпаны Шренка. А однажды я наткнулся на очень тронувшую меня семейку. Моё внимание издали привлёк крупный красный тюльпан на довольно высоком стебле. Неподалёку от него я увидел жёлтый, тоже довольно большой, а между ними рос на низком стебельке оранжевый. Всё живое до наступления жары торопилось жить. Издалека были слышны глухие удары кости об кость. Это самцы черепах бились панцирями за право продолжения рода. Сколько раз я вздрагивал, услышав  почти человеческий стон, и, пойдя на этот звук, наблюдал высунувшего язык и стонущего от напряжения самца, пытавшегося овладеть самкой. Я ему не завидовал. Самец степной черепахи почти в два раза мельче самки, но это полбеды. Беда в том, что самка не может грациозно скинуть одежду. На полянах, в песках стали появляться белые грибы, а в пойме реки  можно было найти шампиньоны.

Одним из  заданий, полученных мной от зав. лабораторией было наблюдение за деятельностью больших песчанок – основных носителей чумы в Муюнкумах, в течение всего светового дня. В предрассветном мраке я с матрацем, биноклем, фляжкой воды и куском хлеба прятался недалеко от выбранных  днём двух – трёх колоний этих зверьков, и каждые 10 минут фиксировал в блокноте их действия. С огромным интересом наблюдал я как самец, забравшись на куст, срезает кисточки саксаула, как подросший молодняк носит их к устью норы, а самка подхватывает корм. Много раз мне приходилось раскапывать кормовые камеры, где заготовленные на зиму растения сохранялись намного лучше, чем сено во многих колхозах необъятной родины. И ещё – я ни разу не видел, чтобы зверьки делали зарядку или беспричинно бегали вокруг своих поселений понимая, видимо, что спорт - это верный путь к травматизму. «Мудра ты, мать Природа», - думал я возвращаясь в темноте в палатку.

Дисциплина в отряде была на высоте. Молодая докторша, начальник отряда Юсупова, была строга и неприступна. Она запретила в выходные дни сотрудникам и машинам покидать территорию базы, дабы избежать случаев пьянства и конфликтов с местным населением. Конфликтов не случалось. Местные относились к нам с глубочайшим уважением. С пьянством было несколько иначе.

- Саке, сгоняй за пузырём, - просит утречком коллега.

- Да не могу, Петрович! Анелька машины за ворота не выпускает.

- Саке! Ты чё, не друг? Придумай что-нибудь!

Через пол часа наблюдаем такую картину – около ГАЗ-51 с открытым капотом стоит Саке и озабоченно чешет в затылке. Мимо, задрав нос идёт начальник, Анель Исмаиловна.

- Сестра! Сестра! Иди сюда, посмотри!

Анель подходит и с умным видом пялится  на двигатель машины.

- Видишь, карбюратор засорился! – трагически говорит Саке.

- Вижу, Саке! Что же делать?

- Нужно ехать на артезиан. Мыть!

- Езжай, Саке! Возьми кого-нибудь помочь и чтобы к понедельнику машина была готова!

Водителя снабжают деньгами, и машина вылетает за ворота. Доктор никак не возьмёт в толк, почему, если никто не выходил за территорию, в комнате зоологов так весело, у водителя Саке масляные глазки, а машина, выехавшая в понедельник на точку, во вторник ломается и Саке просит запчасти.

В начале двадцатых чисел апреля я, вернувшись на базу, после недельного пребывания в песках, получил телеграмму гласившую: «Поздравляем рождением дочери! Люба, Мама, Игорь». Все мысли мои с этого момента были в Алма-Ате. Я рванул в Фурмановку, к ближайшему междугородному узлу связи. Мама сообщила, что дочь родилась ещё девятого апреля, телеграмму они дали десятого и были страшно обеспокоены отсутствием моей реакции. Звонок начальству в Чимкент меня огорчил.

- Александр Леонидович, мы поздравляем вас с рождением дочери, но вы же понимаете, что чума прёт почти с каждой точки и из-за этого события обследование территории остановиться не может. Разрешаю вам поехать в Алма-Ату не раньше тридцатого апреля и пробыть там не более двух дней.

Двадцать девятого апреля во второй половине дня, примчавшись из песков, наскоро сполоснувшись в бане и покидав в рюкзак, что попалось под руку, я вышел на трассу. Автобусов в тот день уже не предвиделось, на обочине стояло человек пять, так же мечтающих поймать попутку. Наконец из-за поворота показался бензовоз. Он аккуратно объехал вышедших на дорогу местных жителей и остановился около меня.

- Куда тебе, парень?

- В Алма-Ату.

Водитель присвистнул.

- Садись, до Фурмановки подброшу.

Так я проехал первые 55 километров, а всего нужно было проехать около шестисот. От Фурмановки я добрался до городка Чу, где долго не мог найти попутный транспорт и уже подумывал ночью садиться на проходящий московский поезд. Однако, повезло, и часам к одиннадцати ночи я был в Георгиевке, селе на границе Казахстана и Киргизии. А уж оттуда до дома было рукой подать – двести двадцать километров. Автобусы из столицы Киргизии в столицу Казахстана ходили круглосуточно. Через четыре часа я держал на руках сопящую крохотную дочечку, Наташку… А через день трясся на рейсовом автобусе Алма-Ата – Уланбель обратно. Такова жизнь зоолога.

По прибытии на базу я увидел во дворе станционный, автобус. Начальник отряда вручила мне приказ о передислокации зоогруппы из Кумузекского отряда в Коксарайский, находящийся на левом берегу реки Сырдарьи, в песках Кызылкум, в семистах километрах от Кумузека и в тысяче двухстах от дочечки Наташки.