Самая опасная, самая разрушительная конспирологическая теория в истории человечества — это вовсе не масоны, не тайное мировое правительство, не рептилоиды с Нибиру и не вышки и вакцины Биллушки Гейтса. Вся эта фольклорная шелуха меркнет перед одной единственной, поистине пугающей фразой, в которую свято верит наш народ. Звучит она так: «Ну, там же наверху не дураки сидят».

Эта фраза — основной психологический бронежилет массового сознания. Базовая ментальная анестезия. Обывателю физически необходимо верить, что за хаосом бытия, за нелепыми приказами и абсурдом жизни приглядывает чей-то строгий, всевидящий и математически безупречный разум.

Но когда ты служишь на флоте, этот бронежилет прошивается навылет суровой реальностью примерно на второй месяц.

Возьмем, к примеру, командира атомного подводного крейсера стратегического назначения. Давайте на секунду остановимся и просто осознаем масштаб. У этого человека под ногами — сто шестьдесят метров черного стального корпуса. За его спиной, в шахтах — шестнадцать баллистических ракет. На каждой ракете — по десять разделяющихся ядерных боеголовок индивидуального наведения. Сто шестьдесят рукотворных солнц. В его власти, кроме двух реакторов еще и по одному повороту ключа, стереть с глобуса целый континент и устроить планете локальный Судный день, после которого выживут только глубоководные тихоходки и корабельные крысы.

Конечно, на такие должности не назначают идиотов. Это медицинский и кадровый факт. Чтобы дорасти до командира «стратега», нужно пройти тысячи часов тренажеров, сдать сотни жесточайших зачетов, вызубрить устройство реактора до последнего винтика и пройти сквозь сито таких параноидальных медкомиссий и психологических тестов, на которых отсеялся бы сам Джеймс Бонд. Они — элита из элит. Белая кость. Интеллектуальный спецназ. Они, безусловно, не дураки.

Но именно в этом и кроется главный, леденящий душу парадокс.

Потому что иной раз, глядя на такого «не дурака», ты начинаешь глубоко сомневаться в основах мироздания. Когда интеллект, выточенный для управления апокалипсисом, оказывается заперт в гниющей системе, где смысл службы давно потерян в кабинетах и сокращениях, этот интеллект начинает мутировать. Он не деградирует в банальную глупость. Он кристаллизуется в изощренный, монументальный, почти аристократический абсурд.

Капитан 1-го ранга Оленев, командир единственного оставшегося в строю ракетоносца в бухте Падлавского, был именно таким человеком.

Он был блестяще умен. Он знал гидродинамику и ядерную физику лучше, чем таблицу умножения (которую по ненадобности стал забывать). Но когда этот гений военно-морской тактики с серьезным, философским лицом притаскивает на борт дикого манула и на голубом глазу заявляет, что этот срущий по углам степной монстр — «нештатный тренажер духовной бдительности», у тебя с треском рвутся шаблоны.

Когда ты видишь, как офицер, способный в уме рассчитать траекторию полета межконтинентальной ракеты из-под льдов Арктики по полигону на другом полушарии, стоит и с ухмылкой наблюдает, как его элитные мичманы в тяжелых яловых сапогах (чтобы не прокусили икры) оттирают кошачье дерьмо с пульта управления ГЭУ.. Вот тут вера в спасительную теорию «там же не дураки сидят» дает окончательную, непоправимую трещину.

Они не дураки, нет. Они гораздо интереснее.

Они — умные, глубоко мыслящие люди, которым государство доверило ключи от конца света, но забыло объяснить, зачем всё это нужно, пока они десятилетиями гниют у причала, охраняемые медведями, в ожидании утилизации. И тогда их живой ум начинает придумывать свой собственный смысл. Свой личный космос в замкнутом объеме прочного корпуса.

И если для того, чтобы почувствовать себя живым богом, повелителем стихий, им нужно заставить сто двадцать здоровых мужиков бояться дикого кота — они сделают это. Сделают с безупречной логикой, опираясь на Устав, и с обаятельной, снисходительной командирской улыбкой.

В то время, когда Союз уже лет десять как развалился и началась эпоха ранних мемов, в забытой богом бухте Падлавского, под аккомпанемент чавкающих по грязи медвежьих лап и плеск идущего на нерест лосося, теория «не дураков» проходила свой самый суровый краш-тест. И проигрывала его с разгромным счетом.

Бухта Падлавского в те годы напоминала карман пространства, про который в Главном штабе забыли, а природа еще не решила, как именно его переварить.

Пейзаж здесь дышал величественным, первобытным фатализмом. У пирсов, покачиваясь на темной слюде приливной волны, спали мертвые «сестры» — выведенные из состава флота атомоходы. Их флаги были давно спущены, механизмы обесточены, и лишь по одному вахтенному матросу-срочнику сидело на каждом мертвом борту, периодически запуская помпы, чтобы эти гигантские титановые киты не легли на грунт раньше времени. От некогда могучей дивизии в строю остался лишь один действующий крейсер да два сменных экипажа, которые делили его, как изношенную шинель.

Вокруг сжимала кольцо дикая, нетронутая тайга. Сопки густо поросли лесом, а в прибрежных речушках вода буквально кипела серебром — лосось шел на нерест так густо, что, казалось, по его спинам можно перейти на другой берег. Рыбачь — не хочу. Да и грибов с ягодами в распадках было столько, что хватило бы прокормить пол-армии. Но за ограду пирсов матросы и офицеры выходили редко и с опаской. Там властвовали медведи. Хозяева тайги бродили по сопкам сытые, наглые, изредка выходя к проволоке понюхать запахи увядающей цивилизации.

Поэтому гарнизонный быт приобрел причудливые, почти первобытные формы бартера. К КПП периодически спускались местные жители, коренные охотники. Из багажников старых «УАЗиков» они доставали свежую медвежатину, икру, туши лосося и меняли всё это на главную жидкую валюту флота — корабельное «шило» (спирт) и корабельную ветошь. В такие дни на бетонных пирсах, прямо в тени рубки атомного крейсера, разводили костры в железных бочках. Запах жареной медвежатины и рыбного шашлыка смешивался с ароматом мазута и йода. Это был апокалиптический пикник на обочине великой империи.

В этот сюрреалистический мир органично вписывался командир последней живой лодки, капитан 1-го ранга Оленев.

Оленев не был ни самодуром, ни карьеристом. Он был продуктом времени, когда логика рухнула, и чтобы не сойти с ума, нужно было просто расслабиться и получать удовольствие от абсурда. Он смотрел на ржавеющий флот, на медведей, на сокращения штатов с ироничным прищуром скучающего аристократа, чей замок медленно, но верно осаждают варвары. Он не пытался спасти систему. Он в ней комфортно дрейфовал, обустроив внутри стального корпуса свой личный, суверенный микрокосм.

Деградация системы берегового управления дошла до того, что в очередную автономку на борт был вынужден подняться замполит дивизии — Начпо. Должности сокращались, штабы сливались, и кабинетный функционер, привыкший к мягкому креслу и бумажным отчетам о политинформациях, внезапно оказался втиснут в прочный корпус. Начпо бродил по отсекам с папками, потерянный и неуместный, как настройщик роялей в кузнечном цеху.

Именно в эту атмосферу медленного увядания командир Оленев и привнес свой главный шедевр. Кэп утверждал, что сей шедевро был ручной и безобидный. Это был самец Манул.

Пока лодка готовилась к выходу, стоя у пирса, зверь осваивал территорию. Это был не кот, а пушистый концентрат степной злобы. Манул категорически не желал сидеть в командирском салоне. Он патрулировал отсеки, бесшумно стелясь по палубе, и избрал своей главной мишенью икроножные мышцы личного состава, в которые впивался зубами, а иной раз внезапно царапал когтями.

Флотская традиция ходить внутри лодки в легких дырчатых тапочках умерла в три дня. Экипаж, матерясь сквозь зубы, влез в тяжелые яловые сапоги. Теперь по центальному проходу отсеков ракетоносца грохотали каблуки, как в пехотной казарме.

На робкие жалобы офицеров командир Оленев реагировал с философской ухмылкой. — Это, товарищи, не кот. Это нештатный тренажер бдительности, — мягко грассируя, пояснял он в кают-компании. — Расслабились вы на шашлыках на пирсе. А зверь держит вас в тонусе.

Но манул не только кусался. Он гадил. Гадил обильно, изобретательно и абсолютно везде: за гирокомпасом, на кабельных трассах, у входа в реакторный отсек. Когда старпом, багровея, доложил, что тварь наложила кучу прямо на графики вахт, Оленев философски поднял палец к подволоку:

— Бог шельму метит, старший помощник. Значит, нагрешили вы, и ваши вахтенные. У кота аура чистая, он плохих людей и гнилые места за версту чует. Очищайтесь духовно.

Больше всего в этой ситуации страдал боцман — мичман Тарасюк. Человек, для которого чистота палубы и блеск медяшки были смыслом жизни. Его хозяйство на глазах превращалось в общественный лоток, а сам он не мог даже пнуть мохнатого диверсанта, опасаясь командирского гнева. Боцман копил ярость молча, как аккумулятор — заряд.

Затем лодка ушла в автономку. И если на берегу всё это казалось злой шуткой, то под водой начался настоящий сюрреализм. Манул, испугавшись гула турбин и перепадов давления, наотрез отказался покидать Центральный пост — святая святых корабля.

За несколько недель ЦП пропитался таким густым, режущим глаза запахом кошачьей мочи и экскрементов, что у вахтенных слезились глаза. Аммиачный ладан висел в воздухе плотной пеленой. Вентиляция гоняла этот дух по кругу.

И тут Оленев перешел невидимую грань. Убирать за своим «тренажером бдительности» он заставил элиту Центрального поста — контрактников-«рулей» и мичманов-электриков штурманской группы. Взрослые мужики, виртуозы глубины, управляющие тысячами тонн водоизмещения, были вынуждены, сжимая челюсти от унижения, ползать с ветошью и картонками, соскребая командирские причуды из-под приборных стоек.

Замполит, сидя в углу и задыхаясь от аммиака, строчил в свой блокнот хроники падения флота, но вмешаться не смел. Экипаж погрузился в глухое, темное оцепенение.

Но всё заканчивается. Отмотав свои сутки, лодка всплыла, вошла в родную бухту Падлавского и бросила швартовы на пирс.

После докладов, суеты и первых объятий свежего, морозного воздуха, командир Оленев, предвкушая сход на берег, покинул свой салон и поднялся на мостик — выкурить сигарету и насладиться видом родных сопок.

Этого момента боцман Тарасюк ждал семьдесят суток. Его план был гениален в своей жестокой, первобытной простоте. Боцман не стал травить кота. Он ударил в самое сердце командирского дзена.

Тарасюк бесшумно вскрыл каюту командира. Манул сидел на диване, нервно подергивая хвостом. Боцман достал из кармана остро отточенный шкерочный нож. Одним неуловимым движением он подцепил висевшую на плечиках роскошную, статусную кожаную куртку-«канадку» Оленева. Лезвие с хрустом распороло толстую кожу раз, другой, третий, он драл плашмя и острием — имитируя глубокие, яростные удары звериных когтей. Куртка повисла жалкими лоскутами.

Затем Тарасюк расстегнул брюки. Он сделал то, о чем втайне мечтал весь Центральный пост. Он обильно, с чувством глубокого удовлетворения, помочился прямо на рукав разложенного на койке парадного командирского кителя и внутрь выходных ботинок.

Но боцман был профессионалом падлян. Он знал, что человеческая физиология не обманет чуткий нос. Из второго кармана он извлек флакончик нашатырного спирта, заранее выпрошенного у начмеда. Он щедро окропил нашатырем китель, ботинки и остатки канадки. Резкий, бьющий по рецепторам запах мгновенно заполнил каюту, стопроцентно имитируя концентрированный аромат кошачьего бунта.

Манул смотрел на это священнодействие широко открытыми желтыми глазами.

— Ну что, падлюка, — тихо сказал боцман, пряча нож. — Посмотрим, кого твой патрон сейчас пометит. И растворился за переборкой щелкнув ключом.

Через десять минут капитан 1-го ранга Оленев спустился в каюту. Он любил свой уют. Он любил свой китель. Он любил свою непробиваемую философию. Но когда в нос ему ударил аммиачный дух, а взгляд упал на изодранную кожу канадки и мокрый парадный мундир, философ внутри него скоропостижно скончался. В его глазах полыхнуло ледяное бешенство…

...Глубокой ночью вахтенный матрос, кутаясь в ватник на палубе у рубке, услышал тяжелые шаги. Из рубочного люка показался командир. Лицо его было каменным а глаза горели яростным гневом. В руках он держал тяжелый, дергающийся дуковский мешок.

Оленев подошел к краю надстройки. Размахнулся. Мешок с глухим, коротким плеском ушел в ледяную черную воду Падлавской бухты, пуская быстрые пузыри.

Вахтенный, оцепенев, смотрел на командира. Оленев медленно повернул к нему голову. Никакой ухмылки больше не было. Он поднес палец к губам: «Тссс». А затем ребром ладони медленно провел по своему горлу, и пистолетом указательного пальца направил на вахтенного.

Матрос судорожно сглотнул и отдал честь.

Тайга вокруг бухты Падлавского продолжала безмолвно спать. Медведи бродили по сопкам, лосось шел на нерест. Система переварила очередную аномалию, вернувшись к своему привычному, понятному ржавому увяданию. И только в Центральном посту еще долго, до самого полузатопленного плавдока, едва уловимо пахло нашатырным спиртом — запахом единственного удачного мятежа на Тихоокеанском флоте.

Мне недавно друган говорит: почитай, мол, Кафку, если хочешь узнать про экзистенциальное отчаяние. Я рассмеялся. Я ржал так, что держался за живот, пугая ворон на мусорных баках. Я говорю: какого Кафку, друже? О чем ты вообще? Ты же знаешь, я работал в семипалатинском мясокомбинате, на заводе первичной переработки скота... я служил в закрытом заполярном гарнизоне на атомной подводной лодке... и я - женатый человек! Я видел столько отчаяния, что вашего Франца Кафку от одной десятой этой дозы размазало бы по пражской брусчатке. Но самое смешное, что настоящего, концентрированного отчаяния я видел намного больше на самом берегу, чем там, на глубине, в железной бочке.

Говорю я ему: Северный закрытый гарнизон во время полярной ночи накрывает таким огромным чугунным черным тазом, что любая мысль о надежде в этом тазу гудит и ухает отчаянием. Этот таз, эта кромешная, воющая вьюгой тяжесть, давит своим холодным чугуном на души тех, кого накрыло. Но особенно невыносимо она давит на молодых - на лейтенантов и старших лейтенантов, которые по дурости, по великой любви или по распределению привезли в это промерзшее ущелье своих жен. И самое страшное, что основное давление идет вовсе не сверху. Не от свинцового неба, не от комдива, не от радиации. Давление идет от них. От них, родимых. От них, любимых женщин...

Вот взять, к примеру, старшего лейтенанта Рябченко. Был он у нас инженером вычислительной группы. Человек тихий, с хорошим техническим котелком, но глубоко, фатально, безнадежно женатый.

Супруга его, Светочка, была дамой весьма интересной. Но энергии в ней бурлило на две ходовые турбины, а материнский инстинкт больше напоминал хватку ядовитой паучихи. Она не просто заботилась о муже и двоих детях — она их профилактировала. Жизнь в их гарнизонной «трешке» на пятом этаже была подчинена суровой, параноидальной медицинской диктатуре.

Врагом номер один в доме был сквозняк. Надо понимать гарнизонную специфику: кочегары на Северах топят так, словно мстят НАТО. Чугунные батареи на верхних этажах жарят до малинового звона. За окном минус тридцать, а в квартире Рябченко стояли плотные, экваториальные плюс тридцать два. Но форточки открывать категорически запрещалось! Когда одуревший от нехватки кислорода Рябченко тайком тянулся к шпингалету, Светочка била его по рукам кухонным полотенцем:

— Ты с ума сошел?! Ты убьешь детей! Все болезни от сквозняков!

Рябченко потел, ходил в одной "разухе" и все равно плавился в собственном соку, но терпел. Однако духота была лишь прелюдией. Дальше начинались обязательные медицинские экзекуции.

Во-первых, полоскание. Строго три раза в день, содой и солью. Соли на крейсере и так хватало — океан вокруг, да и на камбузе запасов горы. Поэтому Светочка педантично заворачивала мужу на службу порцию пищевой соды в спичечный коробок, как заправский наркодилер. Попробуй не прополощи!

А во-вторых — и это был главный апокалипсис — натирания. Каждое утро и каждый вечер она доставала из шкафчика бутылек с камфорным спиртом и начинала методично, от души натирать домочадцев. Втирая здоровье прямо в надкостницу.

— Зачем?! — стонал Рябченко. — Мы же не болеем!

— Потому что мама в детстве нас всегда так натирала! — отрезала Светочка. — Это профилактика!

Ты спрашиваешь, почему здоровый мужик, боевой офицер, не рявкнул, не стукнул кулаком по столу и не выкинул этот камфорный кошмар в окно?

А потому, друже, что у Светочки была своя «красная кнопка». Стоило инженеру взбрыкнуть, как она тут же заявляла: «Ах так?! Развод! Я забираю детей и уезжаю к маме!». А мама у Светочки была замужем за очень высокопоставленным штабным офицером нашей флотилии. И эту шикарную трехкомнатную квартиру старлею дали вовсе не за красивые глаза и не за точные расчеты, а по звонку могущественного тестя, под наличие двоих внуков.

Развод стоил бы Рябченко слишком дорого. Это был бы мгновенный крах: выселение из квартиры, гнев штабного тестя, сломанная карьера и переезд в клоповник системы "вертолётка" с удобствами в конце коридора. Бунт был экономически и политически нецелесообразен. Дешевле было вонять.

А вонял он знатно. Камфорный спирт — это же запах безнадежной старости. Запах радикулита, поликлиники и морга. Молодой офицер пропитывался им до самых ДНК. Когда он спускался в прочный корпус, вахтенный начинал слезиться, а акустик снимал наушники от рези в глазах.

— Рябченко, твою дивизию! — орал командир отсека. — Ты опять своей старушечьей мазью натерся?! У меня от тебя оптика в перископе потеет!

А Рябченко только краснел под кителем. Куда ему деваться?

И знаешь, что самое смешное? При всей этой маниакальной страсти к здоровью, быт в квартире представлял собой монументальную свалку. Как раз тогда по кабельному пустили первые латиноамериканские сериалы. Это был чистый героин для женского населения ЗАТО. Светочка жила на гасиенде! Она рыдала над судьбой просто Марии, страдала с богатыми, и ей физически некогда было убираться.

Поэтому старший лейтенант Рябченко, повелитель ядерных алгоритмов, возвращаясь со службы, молча шел к раковине. Задыхаясь в плюс тридцати двух, рая камфорой на всю кухню, он мыл горы жирной посуды, пока из телевизора доносились страстные диалоги дона Луиса. Это был смысложизненный тупик.

Однажды он сломался. Бросил губку в раковину, сунул в спортивную сумку тельняшку, мыло, бритву и шагнул в полярную ночь. Ушел навсегда! Мужик кремень!

Решимости хватило минут на сорок. Идти-то некуда! Единственный приют беглых мужей — это «шанхай», малосемейные общаги. Зашел он туда. Вдохнул запах кислых хромачей выставленных в коридоре, посмотрел на убитые стены, на помятых мичманов, жарящих минтай на электроплитке общей кухни... Вспомнил тестя. Вспомнил свою просторную теплую квартиру. Вздохнул, поднял сумку и побрел обратно на свою личную гасиенду. Ловушка захлопнулась окончательно.

И тогда он конечно запил. Это же выход! Пил глухо, отчаянно. Глушил корабельное «шило», водяру и портвейн "Агдам" чтобы растворить в этих жидкостях дона Луиса, немытые сковородки и духоту.

Близилась автономка. Семьдесят суток под водой! Для любого молодого офицера это испытание, а для Рябченко — путевка в санаторий. Там, на глубине в триста метров, нет сериалов, нет тестя, работает принудительная вентиляция, ни кто не трёт грудак камфорой, и никто не сует тебе соду в коробочке. Он ждал выхода, как избавления.

И вот, картина маслом. День «Ч».

Морозное утро. Баренцево море парит свинцом. Лодка у пирса тяжело дышит дизелями. Команда «По местам стоять, со швартовов сниматься!» уже прозвучала. Идут последние штрихи погрузки, Рядом с бортом уже кружат буксиры и начинается отшвартовывание. Командир нервно топчет снег у трапа. Не хватает только инженера Рябченко.

Чего греха таить, в такие дни добрая половина экипажа приползала на борт в дупель пьяная. Командир на это смотрел философски: в море протрезвеют. За перегар он Рябченко топтать не собирался. Его бесило опоздание. Срыв графика! Он уже набрал в грудь морозного воздуха, чтобы обрушить на старлея весь многоэтажный словарный запас Военно-Морского Флота.

И вдруг... из белой пелены пурги, со стороны КПП, выплывает фигура.

Это Светочка. Она тяжело прет сквозь сугробы, наклонившись вперед, как бурлак. А за собой на веревочке тянет обычные деревянные детские саночки со спинкой.

На саночках — старший лейтенант Рябченко.

Он лежал навзничь, раскинув руки, как поверженный гладиатор. Его длинные ноги не помещались на детской конструкции, они безвольно свешивались назад и волочились по снегу, загребая сугробы прямо внутрь расчищенных до зеркального блеска офицерских хромачей. Лицо его смотрело в падающий снег, и на нем блуждала блаженная, просветленная улыбка Сидхартхи Гаутамы. Он запил еще с позавчера и физически не мог переставлять ноги.

Но Светочка, дочь штабного офицера и истинная флотская жена, не могла допустить, чтобы муж опоздал на отшвартовку и лишился боевых выплат! Поэтому она просто погрузила его, как дрова, и привезла сдавать Родине.

Экипаж на надстройке онемел. Командир поперхнулся воздухом и сделал шаг навстречу этой процессии.

Светочка дотянула санки до трапа, смахнула пот с раскрасневшегося лба и строго посмотрела на командира:

— Принимайте, Валерий Петрович! Накормлен, собран. Вы уж там проследите, чтобы его не продуло на ваших сквозняках!

Командир навис над улыбающимся Рябченко. Он приготовился к тому, что сейчас его привычно сшибет с ног убойной волной перегара и свежего спирта.

Но из приоткрытого рта инженера, от его воротника, от его канадки пахнуло не шилом. Вернее, шилом тоже пахло, но над всем этим, перебивая запах океана, мороза и соляра, густо, мощно и бескомпромиссно ударил едкий, стерильный аромат камфорного спирта. Святая женщина Светочка, пока он был в отключке, заботливо, от всей души натерла это бесчувственное тело перед отправкой. Чтоб не простыл на пирсе, родимый.

Командир молча закрыл рот. Весь его матерный гнев мгновенно растворился в этом больничном запахе. В этих полных снега хромачах и в этом распятом на саночках мужике было столько трагикомичной, пронзительной человеческой боли, что ругаться было просто грешно.

— Принимайте тело — глухо скомандовал он вахтенным.

Два здоровых матроса подхватили обмякшего старлея под мышки. Снег обильно посыпался из его ботинок на доски пирса. Его понесли по трапу вверх, как проспиртованную египетскую мумию.

И когда ноги инженера скрылись в темном зеве рубочного люка, Рябченко вдруг чуть-чуть приоткрыл глаза.

Он понял, что всё. Пуповина разорвана. Что снег в ботинках — это полная ерунда. Что саночки остались на берегу. А впереди — долгая, спасительная, счастливая автономка в прохладном железе, без соды, без сквозняков и без тестя из штаба флотилии.

А Светочка махнула ему вслед варежкой, развернула пустые санки и деловито зашагала обратно в пургу — под чугунный таз полярной ночи, к раскаленным батареям и немытой сковородке просто Марии.

Страшный прапорщик любил свою работу в гауптвахте с той страстью, с какой маньяк любит безлунные ночи. Он был педагогом от Неба, если допустить, что у Неба специфическое чувство юмора и тяжелая рука. Был он гурманом страдания, и было у него два любимых блюда.

Первое — «залетные» офицеры. Своих, гаджиевских, он еще как-то терпел сквозь зубы, как неизбежное зло с которым так или иначе приходится встречаться на тропках гарнизона. Но если на пороге появлялся лейтенант из Полярного или, упаси Посейдон, из Оленьей Губы — у Прапора загорались глаза. Он смотрел на чужака, как мясник на мраморную говядину.

— Оленья Губа? — ласково переспрашивал он, пробуя слова на вкус. — Это там, где устав читают по диагонали? И начиналось. Чужие лейтенанты у него учились ходить, дышать и отдавать честь заново. Он находил несоответствие формы одежды, даже если офицер был голым в душе. Он мариновал их в ожидании оформления сутками, превращая гордых сынов флота в дрожащих невротиков.

Второе блюдо, десертное — «годки». Это те самые старослужащие, что уже чуяли запах свободы. Тут надо сделать важное лингвистическое отступление. На флоте нет слова «дембель». «Дембель» — это у «сапогов», в пехоте, где портянки и пыль. На флоте говорят «ДМБ». Сказать «дембель» в приличном кубрике — это как испортить воздух в подводном положении: не смертельно, но уважение теряешь мгновенно.

Так вот, «годков», ожидающих ДМБ, Прапор любил особой, извращенной любовью. Обычный матрос сидит, чтобы выйти. «Годок» сидит, чтобы уйти домой. И Прапор играл на этой струне, как Паганини. Попал на десять суток? Ха. Прапорщик находил к чему придраться, хоть к пылинке на тумбочке и добавлял еще с десяток Потом еще. Он держал их в камерах до полного, химически чистого отчаяния.

— Домой торопишься? — спрашивал он с отеческой улыбкой. — А Родина тебя еще не отлюбила. Люди у него сидели месяцами. «Годки» выходили с кичи с прозрачными лицами, забыв, как выглядят девушки и гражданская одежда, готовые зубами драить гальюн, лишь бы этот усатый черт просто перестал на них смотреть.

И вот, переполненный чувством собственного величия, этот вершитель судеб взял свою жену (женщину, способную остановить авианосец своим суровым взглядом) и поехал на Черное море. Отдыхать.

Карма, как известно, дама с иронией. На том же пляже, среди кукурузы и чурчхелы, загорал бывший матрос. Тот самый юноша, которого Прапор «воспитывал» два месяца подряд, превращая его ДМБ в бесконечный день сурка.

Узнавание прошло без радостных криков. Юноша просто свистнул своим друзьям — таким же отчаянным представителям люмпен-пролетариата. В их арсенале совершенно случайно оказалась ручная машинка для стрижки овец. Видимо, шли стричь купоны, а нашли Прапора.

Расправа была быстрой и кинематографичной. Прапора и его супругу спеленали, как младенцев-переростков. Выкопали две уютные ямки в горячем песке. Закопали по шею. Получился такой натюрморт: «Две головы на блюде пляжа».

— Ну что, товарищ старший прапорщик, — сказал юноша, щелкая тугими лезвиями машинки. — Объявляю вам ДМБ. Досрочное Моделирование Башки.

Их обрили обоих. Наголо. До синевы. Тупой овечьей машинкой, которая не столько резала, сколько безжалостно выдирала волосы вместе с корнями, спесью и мыслями о собственной безнаказанности. Жена Прапора выла так, что чайки падали в обморок, имитируя звук сирены ядерной тревоги.

И на этот вой закономерно отреагировало гражданское общество. Мимо как раз проходила стайка крепких, загорелых парней, явно настроенных на курортные подвиги. Увидев столь вопиющую экзекуцию — две отпиленные головы торчат из песка, а над ними кто-то лязгает ржавым металлом, — парни возмутились. Они поиграли бицепсами и уверенно двинулись восстанавливать социальную справедливость.

— Эй, мужики, вы берега попутали? — сурово окликнул их вожак спасателей, сжимая кулаки. — Вы зачем над отдыхающими глумитесь?!

Бывший матрос даже не вздрогнул. Он спокойно остановил машинку, смахнул с лезвий клок прапорщичьих волос, вытер пот со лба и коротко, с обезоруживающей честностью пояснил:

— Да это, братцы, начальник гауптвахты с Северного флота. Гнида редкостная. Людей в одиночках месяцами гноил.

В раскаленном воздухе повисла философская пауза. Спасательная экспедиция остановилась и переглянулась. Градус праведного гнева испарился с шипением капли спирта на раскаленном коллекторе. Понятия «начальник губы» и «гноил срочников» имели на нашем постсоветском пространстве универсальный, сакральный статус абсолютного зла, интуитивно понятный любому отслужившему срочку мужику от Мурманска до Сочи.

Вожак спасателей сменил гнев на глубокое, почти религиозное понимание. Он посмотрел на торчащую из песка багровую голову Прапора, затем на матроса, и уважительно кивнул:

— А-а-а... Ну так бы сразу и сказал. Святое дело делаете, пацаны. Бог в помощь. Машинку только маслицем смазывать не забывайте, чтоб не заклинило. И компания, выдав полнейшую моральную индульгенцию на этот праведный беспредел, мирно удалилась пить теплое пиво, оставив Прапора наедине с неотвратимостью его кармы.

Сам же Прапор, видя, как рушится его последняя надежда на спасение, пытался отдавать команды песку, угрожал расстрелом, но песок оказался глух к уставу

Вернулся он в Гаджиево злым, как тысяча чертей, и лысым, как коленка и в синяках. Мстил он теперь всему миру. Девять суток превращались в месяц. Любой «залетный» офицер хотел застрелиться прямо с порога. «Годки» плакали по ночам.

Беспредел длился до тех пор, пока комендант гарнизона, уставший от потока жалоб и суицидальных настроений вверенного личного состава, не вызвал Прапора. Посмотрел на его блестящий череп, вспомнил слухи про машинку для овец и тихо сказал: — Слышь, воспитатель. Тормози. А то я ведь тоже могу парикмахера вызвать. И закопаю уже не в песок, а в устав. Глубоко.

И Прапор, как ни странно, понял. Потому что на флоте, как и в жизни, всегда найдется рыба крупнее.

З.Ы. Коль кто из гаджибейских, знает эту байку в иных подробностях - просьба откомментировать. Остальным - врать не мешать!

В начале нулевых Цивилизация вторгалась в закрытый гарнизон Гаджиево лязгая гусеницами прогресса и излучая радиоволны. На серых, лысых сопках, где от сотворения мира стояли только ржавые вышки пограничников да локаторы ПВО, ушлые коммерсанты начали втыкать мачты сотовой связи.
Гаджиево мгновенно покрылось мобильными понтами, и это была жесточайшая кастовая система. У матросов и бедных лейтенантов в карманах оттопыривались дубинкообразные «Эриксоны» с толстыми резиновыми антеннами — аппараты настолько суровые, что в рукопашной схватке ими можно было проломить череп врагу. У мичманского состава писком моды считался пузатый «Филипс». А небожители — командиры подводных крейсеров и заезжие проверяющие из штаба флота — изящно доставали из тужурок статусную, литую «Нокию», глядя на окружающих с легким презрением римских патрициев.
В воздухе невидимо зазвенели мегагерцы. И именно в этот момент у технической интеллигенции гарнизона начала массово, но очень изящно протекать крыша.
Старший мичман Павел Зуев встретил его возле гарнизонного магазина. Гена Купцов. В недавнем прошлом — старший мичман с БДРа, гениальный КИПовец-технарь, человек, который мог с закрытыми глазами и с похмелья перепаять автоматику ядерного реактора. Гена стоял на пронизывающем ветру в форменной куртке и стандартной вязаной спортивной шапочке-«ABIDAS».
Но с шапочкой было что-то фатально не так. Во-первых, она сидела на его голове как-то квадратно. А во-вторых, когда Гена кивнул Зуеву в знак приветствия, его голова издала отчетливый, кулинарный хруст.
— Гена, — прислушиваясь к звуку, осторожно спросил Зуев. — Ты что, печенье под шапкой прячешь? Или у тебя там гнездо?
КИПовец воровато оглянулся по сторонам, словно они стояли не в Мурманской области, а в фойе Лэнгли. Затем он заговорщицки оттянул край вязаной шапки. Под ней тускло и зловеще блестела пищевая алюминиевая фольга, заботливо обжатая по форме черепа в три слоя.
— Защита, Зуев, — прошептал Гена с интонацией ветхозаветного пророка. — Они же вышки поставили. Электромагнитный террор. Девятьсот мегагерц бьют прямо в шишковидную железу. У всех оставшихся экипажей головы болят, бессонница, импотенция. Смотри что творится! Народ летом кобелироваться перестал! Лишь одна фольга и спасает.
Зуев внимательно посмотрел на бывшего сослуживца. В глазах КИПовца не было ни капли флотского юмора. Там плескалась свинцовая бездна абсолютной убежденности. И тут в Зуеве проснулся бес противоречия. Он решил подколоть великого специалиста по реакторам, сыграв на его же поле.
— Гена, — сказал Зуев с покровительственной усмешкой гуманитария. — Ну ты же взрослый мужик. Какая фольга? Это ж для запекания палтуса! Если уж защищаться от излучения, фольга — это фигня. Тут нужна сетка и чистой меди. А еще лучше — из золотых нитей. Электромагнитные волны всегда лучше задерживаются элементом с более высокой атомной массой! В твоем случае — медью! Фольга твоя алюминиевая их пропустит и не заметит!
Зуев ждал, что Гена пошлет его матом, развернется и уйдет. Но он фатально недооценил советскую инженерную школу. Гена не обиделся. Гена перешел в боевой режим. Его лицо приобрело выражение академика Капицы, которому первокурсник на экзамене несет антинаучную чушь.
— Не звизди мне, Зуев, — ледяным тоном, чеканя каждое слово, произнес КИПовец. — Я физику и химию в Севастопольском училище изучал, пока ты на камбузе тушенку жрал. Ну и что что меня оттуда выперли! Все равно в подплав мичманом попал, а в голове химия и физика поселилась! Так вот, слушай. Во-первых, клетка Фарадея работает при любой толщине металла. А на высоких частотах от алюминия электромагнитные волны вообще отражаются! К тому же у алюминия степень окисления выше, а значит, он лучше заряд на себя оттягивает!
Зуев попытался было вклиниться в этот бредовый поток сознания с остатками школьной логики:
— Гена! Какая степень окисления?! В металлическом состоянии и у алюминия, и у меди степень окисления — ноль! Никакая клетка Фарадея из них...
Гена посмотрел на Зуева с таким искренним сожалением, с каким смотрят на мертвого тюленя. Его шапочка угрожающе сверкнула в лучах скудного заполярного солнца.
— Ты катастрофически не понимаешь, что такое степень окисления, — снисходительно выдохнул он. — Цитирую учебник для имбецилов: степень окисления — это условный заряд, который предположительно обретет атом после перемещения электронов! В нормальных условиях у алюминия она равна трем! Что касается твоего дилетантского тезиса про то, что волны задерживаются медью... Ты путаешь причину и следствие, Зуев!
Гена начал надвигаться на товарища, тыкая жестким пальцем ему в грудь.
— Поглощение или отражение электромагнитной волны определяется частотой падающей волны и плотностью свободных — не путать с валентными! — электронов в материале! Плотность носителей заряда у меди — восемь на десять в двадцать второй степени! А у алюминия — почти два на десять в двадцать третьей! Понимаешь ты, мазута хренова?! У алюминия плотность свободных электронов выше! Так что медь свою можешь надеть себе на задницу! Алюминий — идеальный отражатель!
Гена резко развернулся, поправил свою шуршащую шапку, из-под которой гордо торчал краешек фольги, и зашагал меж домов, отражая своей головой волны мировой буржуазии.
Зуев стоял, смотрел ему в спину и чувствовал, как рушится его картина мира. Именно в эту секунду его пронзило философское откровение. Он вдруг с кристальной ясностью осознал, что выскотехнологичный ум психическому заболеванию - не помеха. Это две параллельные прямые. Человек может помнить наизусть уравнение расчета плотности свободных электронов — и при этом на полном серьезе носить на голове пищевую фольгу от радиоволн. И переспорить высокообразованного шизика невозможно, потому что его безумие опирается на фундаментальные законы квантовой физики.
— Видал КИПовца? — раздался за спиной Зуева хриплый, прокуренный голос.
К нему подошел бывший штурман, старший мичман Валера. Штурман был человеком въедливым, точным, привыкшим прокладывать курс по звездам и не терпящим приблизительности.
— Видал, — вздохнул Зуев. — Оказывается, Валера, шизофрения и высочайший ай-кью друг другу вообще не противоречат.
Штурман презрительно шмякнул плевком на стылый асфальт, размял сигарету и посмотрел на Зуева как на первокурсника школы техниов, перепутавшего пеленг с компасом.
— Зуев, ты в медицине разбираешься так же, как свинья в навигации, — менторским тоном изрек Валера. — При шизофрении распадается ядро личности. Наступает эмоциональная тупость. А Гена у нас бодр, агрессивен и сыплет формулами. Это не шизофрения. Это, выражаясь умными терминами, паранойяльный синдром с систематизированным бредом физического воздействия. У него внутри его сумасшествия есть железная, мать ее ити, логика!
— О, консилиум на пирсе нарисовался! — в теплую компанию вклинился третий персонаж. Это был Серега, бывший минер. Серега был женат на старшей медсестре из гарнизонного госпиталя, поэтому считал себя доктором медицинских наук по праву полового сожительства.
Минер подошел вплотную, заложил руки за спину и выдал базу:
— Вы оба дилетанты. Я женину энциклопедию читал, международный классификатор болезней. То, что у Гены — это классическая категория «F»! Класс «Психические расстройства». А если точнее — диагноз F22.0. Хроническое бредовое расстройство!
Серега проводил взглядом удаляющуюся фольгированную шапочку КИПовца и философски добавил:
— И вообще, Зуев, Гена твой — дурак. Нашел, что от волн спасать. Башку! Да в башке даже болевых рецепторов нет, там кость! Надо было не голову от мегагерцев спасать, а яйца от радиации!
Зуев со штурманом заинтересованно переглянулись. Тема переходила в сугубо практическую, жизненную плоскость.
— Радиоволны эти ваши сотовые — тьфу, — продолжал минер, распаляясь. — А вот нейтроны из лодочного реактора — это смерть. Помните Витьку, спецтрюмного? Того, что всю жизнь в реакторном отсеке задвижки крутил? Вышел человек на пенсию. И что? Через месяц переехал на ПМЖ на кладбище в своем родном Кукуево! Светился, говорят, так, что патологоанатом ночью кроссворды разгадывал без лампочки!
Минер воровато оглянулся по сторонам, расстегнул форменную куртку, затем ослабил ремень на брюках и слегка оттянул резинку трусов.
— Смотрите, караси. Учитесь, пока я жив.
Зуев и Валера заглянули. Внутри Серегиного исподнего, в специально вшитых кармашках, покоились две странные, изогнутые чашечки грязно-серого цвета, напоминающие ракушки тайских боксеров.
— Что это, Сережа? — с благоговейным ужасом спросил штурман. — Ты киборг?
— Это, Валерочка, полиэтилен высокого давления с добавлением чистейшего плюмбума! — гордо заявил минер, застегивая штаны. — Мне моя Люська еще в восемьдесят пятом году эти вкладки в трусы отлила. По спецзаказу в рентген-кабинете! Я всю службу так прошел! В свинцовом гульфике! И в корму, дальше пятого-бис отсека, вообще никогда не ходил! Меня если "бычок" в хвост посылал, у меня тут же случалась спонтанная диарея. Я лучше на "киче" посижу, чем свои фаберже под рентген подставлю!
Они стояли втроем возле Военторга и молчали. Ветер гнал по асфальту пустую пачку от сигарет «Camel».
В эту самую минуту Зуев понял гениальную, грандиозную вещь.
В этом закрытом, просоленном, забытом богом гарнизоне вообще не было нормальных людей. Они все были глубоко, неизлечимо и профессионально контужены военно-морским флотом. У каждого из них в медицинской карточке можно было смело ставить свою букву «F» из международной классификации.
Но самое парадоксальное заключалось в том, что они не были буйными. Их великофлотская болезнь была какой-то домашней, уютной и абсолютно функциональной. Каждый довел свою манию до логического абсолюта, и каждый, как ни странно, добился своей цели! Психическое отклонение стало их бронежилетом.
Гена КИПовец, с его диагнозом F22.0, всю жизнь берег свой гениальный мозг фольгой. И он его сберег! Его голова до сих пор работала как швейцарские часы, он легко чинил любую электронику, просто теперь он защищал ее от вышек связи.
Серега-минер с его радиационной фобией всю жизнь берег свинцовым полиэтиленом свои детородные органы. И он их сберег! Ему было за пятьдесят, а по гарнизону ходили упорные слухи, что в Полярном у него есть тридцатилетняя любовница из ВОХРА, и минер там до сих пор регулярно демонстрирует чудеса торпедных атак. Сбереженный инструмент работал безотказно!
Штурман в отставке Валера с его обсессивно-компульсивным расстройством (диагноз F42) до сих пор никогда не наступал на стыки бетонных плит и всегда спал и стоял лицом строго на магнитный Север. Зато он не спился от тоски и работал в порту на лоцманском катере, прокладывая маршруты с точностью до миллиметра.
А что же сам Зуев?
Старший мичман стоял, слушая этот восхитительный бред про свинцовые трусы и алюминиевые шапочки, и его рука сама собой рефлекторно потянулась к груди, осенив её быстрым крестным знамением. Там, под тельняшкой, на суровой нитке висела маленькая серебряная ладанка. Внутри этого амулета была запаяна великая святыня — крошечная щепа от ребра и седой волос из бороды ветхозаветного пророка Илии. Того самого пророка, которого, согласно Писанию, Господь забрал на небо живым в огненной колеснице, не дав познать тлена, — но который каким-то чудесным образом умудрился оставить часть бороды и скелета духовнику Тихвинского монастыря.
Минёр спасал яйца. КИПовец спасал мозг.
А старший мичман Зуев всю свою подводную жизнь отчаянно спасал бессмертную душу от дикого ужаса глубин адской бездны.
И знаете что? Нащупав грубыми пальцами прохладное серебро через ткань тельняшки, Зуев тепло улыбнулся.
Болезни разума приходили и уходили. Справочники по психиатрии пухли от новых диагнозов. Радиоволны прошивали пространство. Но с его душой всё было в полном, абсолютном порядке. Духовное здоровье торжествовало прямо посреди гарнизонного сумасшествия. Ибо во что человек верит по-настоящему — то его и спасает.

Эпоха заката Империи была временем великого почкования. К началу 1991 года по просторам расползающейся страны одновременно чесали пятнадцать составов «Ласкового мая» и штук восемь «Миражей». Под глухую фонограмму беззвучно разевали рты ушлые псевдо-сироты, отчисленные студенты ПТУ и просто люди с улицы, обладавшие зачатками челки и джинсовками-варенками. Народ, изголодавшийся по прекрасному на фоне пустых прилавков, радостно нес им свои стремительно худеющие рубли.

Но высокое балетное искусство тоже не избежало сей славной участи. Какой-то гениальный комбинатор от хореографии смекнул: а чем мы, собственно, хуже Шатунова? Он прочесал парочку провинциальных училищ, собрал отчисленных за недовес, перевес и профнепригодность лебедей, арендовал пропахшие нафталином пачки, напечатал афиши с гипнотическими словами «Большой Московский Театр Балета» — и повез этот кордебалет строгого режима по закрытым военным гарнизонам. Расчет был дьявольски точен: в закрытых городах Севера деньги водились, а вот с эстетическим воспитанием дело обстояло так себе. Уланову там отродясь не видели, сойдет и так: "на безрыбье и рак - рыба".

И вот этот бродячий цирк с фуэте прибыл в славный город Северодвинск, на сцену местного драматического театра.

Но худрук не учел одного маленького нюанса — суровой флотской географии. В тот вечер билеты выкупили не истосковавшиеся по культуре жены инженеров. Весь партер и галерку централизованно, по приказу командования, заняла местная флотская учебка.

И не просто учебка. Это была пятая рота. Рота турбинистов.

На флоте есть своя строгая, безжалостная социальная иерархия. Элита — штурмана и ракетчики. Чуть ниже с паяльниками ползают электрики. А где-то у самого дна иерархии над головами ползущих под пайолами трюмных, обретаются турбинисты. Это особая порода людей, которым предстоит служить в ревущем аду турбинного отсека, где температура переваливает за пятьдесят, а грохот такой, что мысли сворачиваются в трубочку. Поэтому отмораживали их еще на берегу, гоняя как ездовых собак. Турбинист призыва 1991 года — это пока еще многонациональный, вечно голодный, злой и лишенный всяких сентиментальных иллюзий организм в черной шинели.

И вот этот коллективный разум, густо пахнущий гуталином, потом и суровым флотским сукном, загнали в плюшевый бархат Северодвинского драмтеатра на «Лебединое озеро».

Командовал парадом мичман, но он, как человек мудрый, быстро спихнул отару на старшин, а сам растворился в направлении буфета дабы постигнуть дзен остограммливания. Главным остался старшина первой статьи, годок грузинского разлива по фамилии Махарадзе. Ему до ДМБ оставалось всего ничего. В отличие от других старшин, он роту физически почти не истязал, предпочитая добиваться повиновения через философское морально-оральное подавление.

Свет погас. Занавес пополз вверх. Начался Акт I. Авангард и анатомия.

Первое, что ударило по глазам пятой роты, — это декорации. Денег на классические замки и лунные пейзажи у труппы не было. Поэтому сценография была выполнена в стиле незабвенного сеятеля Кисы Воробьянинова. Это был беспощадный, лютый провинциальный авангард. Лебединое озеро символизировал синий фанерный треугольник, валяющийся на полу, а злой рок — угрожающе висящий на веревке красный параллелепипед.

Оркестровой ямы в драмтеатре отродясь не водилось. Поэтому «Большой симфонический оркестр» сидел прямо тут же, сбоку от сцены, на приставных стульчиках. Это был жидкий, сводный акустический спецназ, собранный из выкидышей народных отделений Уфимской и Харьковской консерваторий. Вместо нежной арфы тревожно и гулко бренькали необъятные цимбалы, скрипку заменяла залихватская полтавская домра, а за всю духовую и струнную мощь Петра Ильича Чайковского отдувался потный мужик с перламутровым баяном.

Баян выдал нечто похожее на похоронный вальс. И тут на авансцену бодрым козликом выпрыгнул главный герой — принц Зигфрид.

Выпрыгнул он в классическом белом балетном трико и бандаже-суспензуарии, который предательски и гипертрофированно подчеркивал всю мужскую физиологию. Двести матросских глаз сфокусировались на этой детали. Баян взял ля-минор. И в гробовой тишине зала раздался густой баритон старшины Махарадзе:

— Бойцы… Смотрите. У него котях не с той стороны вылез.

Зал рухнул. Это был даже не смех. Это был залп главного калибра. Ржали все: турбинисты, старшины, узбеки, ленинградцы и немногочисленные гражданские личности. Стены театра завибрировали, фанерный треугольник на сцене покосился.

Плотина классической эстетики была прорвана. На сцене пытались исполнить Pas de trois, но рота поймала кураж. Из темноты партера полетели комментарии, пропитанные искренним пролетарским непониманием:

— Эй, красавица! — басил кто-то с галерки. — Сиськи покажи! Что ты прыгаешь зря?!

— Да вставь ты ей уже наконец-то! — возмущался казахский акцент, когда принц долго держал партнершу за талию.

— Девка! — истерично кричали слева. — Ты подмышки побрить забыла!

Прима пошла на grand jeté.

— Эй, баба! — отозвался въедливый голос. — У тебя лобок недобритый, из-под пачки бороду видать!

Баянист сбился, домбра жалобно пискнула. Труппа в ужасе дотанцевала акт.

В антракте в фойе к жрущему дефицитный эклер Махарадзе подлетел бледный администратор театра.

— Товарищ военный! — взмолился он. — Я вас умоляю! Ведите себя прилично! Это же классика!

Махарадзе дожевал эклер, вытер губы рукавом шинели и отечески похлопал интеллигента по плечу:

— Не кипишуй, маэстро. Культура будет обеспечена...

Звонок порвал фойе, как сирена аварийной тревоги. Пятая рота турбинистов, источая густые запахи ваксы и казарменной тоски, тяжело втекла обратно в партер. Фанерные кресла драмтеатра жалобно скрипнули, принимая двести флотских организмов.

Старшина Махарадзе, как человек слова и кавказской чести, сдержал обещание, данное трясущемуся театральному администратору в буфете. Культура была внедрена с грацией ледокола. Перед поднятием занавеса он встал перед строем, обвел партер тяжелым, похмельно-свинцовым взглядом дембеля и негромко, но так, что задрожали хрустальные висюльки на люстрах, произнес:

— Рота, слушай мою команду. Значит так. Эти бабы на сцене — это святое. Птицы мира. Искусство. Поэтому рты закрыть. Глаза вытаращить. Постигать прекрасное в режиме радиомолчания. Кто вякнет — завтра с утра зубной щеткой драит гальюн до зеркального блеска. Аплодисменты — строго по отмашке моей правой руки. Смир-р-рно! Наслаждаться.

Занавес пополз вверх. Баян и харьковские цимбалы грянули «Танец маленьких лебедей».

И тут началось...

Если в первом акте труппа страдала от животного пролетарского мата, то теперь она столкнулась с чем-то куда более страшным. С мертвой, спрессованной, уставной тишиной. Двести стриженых голов сидели неподвижно, как терракотовая армия. Четыреста глаз немигающе сверлили сцену. Ни смешка. Ни шепота. Только тяжелое, синхронное дыхание роты, привыкшей дышать в ритме корабельной вентиляции.

Лебеди начали сбиваться с такта. Под этим коллективным пролетарским рентгеном они потели так, что грим тек по щекам белильными реками. Принц Зигфрид поскользнулся на луже собственного страха и чуть не уронил солистку. Искусство проигрывало Уставу всухую.

Но была в этом испуганном кордебалете одна выдающаяся аномалия.

Среди худых, изможденных диетами и безденежьем птиц выделялся один лебедь. И теперь залу было кристально ясно, за что именно эту девушку списали из большого столичного балета на суровые провинциальные хлеба. При всей хрупкости талии, длинной шее и миловидности лица, грудь у нее была уверенного, несокрушимого шестого размера.

Как жестоко её ни трамбовали, как ни утягивали бандажами, природа, как и законы гидродинамики, брала своё. На каждом pas и прыжке эта монументальная, жизнеутверждающая женственность грозила порвать трещащий корсет и вырваться на свободу, начисто ломая всю аэродинамику классического танца. Для балетных критиков это был профнепригодный брак. Для старшины первой статьи Махарадзе это было явление Мадонны.

Горячее грузинское сердце, закованное в черную флотскую шинель, дрогнуло и забилось в ритме лезгинки. Пока на сцене разворачивалась трагедия, Махарадзе не сводил с неё увлажнившихся, маслянистых глаз. В нем просыпался не командир. В нем просыпался джигит, встретивший свою судьбу среди картонных камышей. И пока лебеди дотягивали второй акт, старшина незаметно пустил по рядам свою бескозырку, глухо шепнув турбинистам: «Скидываемся, бойцы. На святое. На женское счастье».

А на сцене тем временем назревал предел прочности.

Третий акт, как и положено всякому уважающему себя обману, начинался с роскоши. Лес сменился дворцом. Оркестр на приставных стульчиках сбоку сцены заиграл бодрее. На сцену выплыла Одиллия — чёрная, как ведомость с недостачей, и самоуверенная, как человек, не знающий, что у него уже отвалился каблук.

Пятая рота напряглась. Черный цвет и агрессивные прыжки Злого Гения вызывали у турбинистов четкие профессиональные ассоциации. Черный лебедь воспринимался ими либо как натовская подводная лодка-охотник, либо как гарнизонный прапорщик, пришедший с проверкой тумбочек. И то, и другое требовало уничтожения.

Первые поддержки они ещё удержали. Балерина подняла ногу, выгнулась, описала корпусом такую дугу, будто это была пружина от импортного дивана, и зал даже притих. Турбинисты — народ благодарный: покажи им риск, и они на минуту перестанут быть варварами.

Но затем пришло время фуэте.

Есть в жизни вещи сакральные. В деревне — первый трактор после распутицы. На флоте — баня по графику. В балете — тридцать два фуэте. Если женщина на сцене возьмёт и провернётся тридцать два раза, не размотавшись в нитку, — значит, не всё ещё потеряно, значит, есть в мире крепёж, не поддающийся ржавчине.

Балерина начала.

Раз. Зал молчал.

Два. Кто-то шепнул: «Пошла».

Три, четыре, пять.

И тут один природный математик из украинцев принялся считать вслух. Его поддержал узбекский сектор. Потом ленинградцы. Через несколько секунд весь зал вслух считал эти повороты, как считают секунды до дембеля.

На одиннадцатом вращении у неё поплыло лицо.

На двенадцатом она ещё держала улыбку, но такую, какой улыбаются на похоронах влиятельному родственнику.

На тринадцатом улыбка исчезла.

На четырнадцатом стало ясно, что сейчас от искусства отлетит последний винтик.

Она остановилась. Не по-театральному, а как лошадь, которая решила, что дальше поедет без кучера. Посмотрела в зал взглядом без претензий, но с полным отсутствием иллюзий. И поклонилась.

И тут зал взвыл от восторга.

Не потому, что простил. А потому, что узнал в ней своего человека. Она тоже не вытянула. Она тоже сдалась на середине нормы. Она тоже сказала миру: идите к чёрту с вашими планами, у меня нога кончилась.

Тут уже артисты второго плана начали трещать по швам. Испанский танец погнал так, будто хотел уйти за горизонт. Вместо жгучих кастаньет кто-то из народников сбоку сцены отчаянно, с пролетарским надрывом отбивал ритм, лупя друг о друга деревянными и гнутыми алюминиевыми столовскими ложками. Неаполитанцы вышли такие худые, словно прибыли с овощной базы. Один из них на прыжке потерял туфлю, которая пролетела по диагонали и рухнула у рампы.

— Во! — радостно оценил первый ряд. — Хоть кто-то дезертировал красиво!

А потом случилось то, что и должно было случиться в эпоху общего распада.

Один из задников, изображавших дворцовую пышность, повело. Он величественно, как утопающий линкор, начал клониться набок. Это заметили все, кроме принца, который как раз готовился к большому прыжку. Решив спасти остатки достоинства, принц отступил, взял разбег и пошёл на свой grand jeté с решимостью человека, прыгающего в драку.

И тут сошлись все силы времени.

Дирижёр ускорился. Задник поехал. Осветитель нажал не ту кнопку. Принц взлетел.

На сцену рухнуло облако белой пыли, старых перьев и трухи от декораций семьдесят восьмого года — погребальное благословение театрального склада. Принц, ослеплённый этим метеорологическим чудом, перелетел край сцены и исчез.

Исчез с тем самым звуком, который издает человеческое тело, рухнувшее с высоты полутора метров прямо на приставные стульчики, где ютился оркестр. Глухо, вперемешку с костями, ударили медные тарелки, жалобно вскрикнула раздавленная скрипка, кто-то из музыкантов выдал сдавленный стон, и наступила тишина. Та тишина, которая бывает после взрыва, когда все прикидывают, кто выжил.

И именно в этой тишине из-за перекошенного задника вывалилась черная лебедь, а за ней партнер, поймавший пустоту. Они рухнули за кулису с таким грохотом, словно там упал буфет вместе с кассой и верой в искусство.

Зал разразился. Это был не хохот, а крушение всех плотин. Турбинисты выли, задыхались, валились друг на друга, как при газовой тревоге. А на сцене под оседающей пылью стояла та самая девчонка шестого размера, с размазанной тушью и отклеившейся ресницей, не зная — бежать, кланяться или падать в обморок.

В этот миг комедия перестала быть комедией. Стало видно, что весь этот липовый театр, весь этот гогот, весь флот и вся огромная страна — всё держится на ржавой булавке. Они изображали балет, а мы изображали великую державу. Смех был последним способом не заметить этого жуткого сходства.

Тут в дверях зрительного зала явился мичман. В слегка нетрезвом виде, источая аромат армянского коньяка и административного чуда, он оглядел руины культуры и гаркнул:

— Встать! Повзводно! На выход!

И рота встала. Советская школа брала свое: можно развалить Чайковского, но на команду «На выход» флот реагирует точнее, чем на сирену. Рота с грохотом покинула партер.

Но Махарадзе не ушел.

Сжимая в руке бескозырку, доверху набитую мятыми советскими рублями, пятерками и медью (которые он собрал с бойцов), он подошел к краю сцены. Там, внизу, среди переломанных стульев, разбросанных алюминиевых ложек и всеобщего профессионального унижения, стонал Принц. Махарадзе достал из кармана шинели недоеденный заварной эклер, аккуратно положил его на край досок, нависающий над солистом, и сказал тихо, почти нежно:

— На, брат. Подкрепись. Тебе ещё родину изображать.

А затем старшина шагнул на сцену.

Он перешагнул через сломанный деревянный рок, раздвинул пыльные кулисы и подошел прямо к ней. К той самой монументальной балерине, дрожащей в облаке мела. Махарадзе скинул шинель и прямо там, на досках, рухнул на одно колено. Он взмахнул рукой, и к её затертым пуантам полетел веер из мятых рублей — всё состояние десятой роты.

— Слюшай меня, о сокровище! — страстно, на весь опустевший театр, закричал Махарадзе. — Мнэ мэсяц до ДМБ! Зачем тэбе этот пыльный картон?! Поехали со мной в Кутаис! Будь моей женой, клянусь мамой! У меня там цех! Мы печем вафельные трубочки с кремом! Трубочки, понимаешь?! Ты будешь купаться в рублях и этом креме! Ты будешь жить как царица, а я буду целовать твои ноги и поливать их вином!

В театре повисла звенящая тишина. Слышно было только, как внизу, среди растоптанных нот, тихо постанывает Принц.

Балерина вздрогнула. Она посмотрела на россыпь мятых денег. Посмотрела на коленопреклоненного, статного Махарадзе, в чьих глазах горел настоящий, неподдельный огонь. Женское сердце, измученное диетами, копеечными суточными и нищетой бродячего балета, дрогнуло.

Она гордо выпрямила спину — так, что с треском лопнула шнуровка корсета, — повернулась к бледному худруку, выглядывающему из-за кулисы, и выдала с чистой пролетарской ненавистью:

— Вот! Вот как надо, Володя! Смотри и учись! Вот что женщине для счастья нужно! А не твоё теплое «Жигулевское» в подсобке на раскладушке!

Она грациозно наклонилась, собрала долго гулявшие по флотским карманам деньги, взяла разомлевшего Махарадзе за руку, и они вместе шагнули в темноту театральных кулис.

Они шагнули туда, еще не догадываясь, что шагают прямо в жернова большой истории. Они не знали, что всего через каких-то четыре месяца огромная, неповоротливая Империя рухнет окончательно, придавив своими обломками и Уставы, и Большой и псевдо-Большой театры, и даже саму эпоху. Что солнечная Грузия станет независимой, гордой и пугающе чужой заграницей. Что эта хрупкая балерина с монументальными формами закономерно и очень быстро окажется беременной. И что одурманенный страстью старшина вскоре с ужасом осознает: помимо вафельных трубочек, домашнего вина и ежевечерних поцелуев уставших стоп, у его музы обнаружится такой железобетонный список бытовых желаний, который не закончится вообще никогда, заставив кавказского романтика вкалывать мощнее любого лодочного турбогенератора.

Всё это будет потом. А пока они просто уходили в пыльную темноту, сжимая в руках свое внезапное, абсурдное счастье.

И вот после этого уже можно было с чистой совестью идти на мороз.

Потому что всё главное в этот вечер было сказано. И про высокое искусство. И про распадающуюся державу. И про всех нас. Среди всей этой фальши, бутафории, рваного картона и падающих задников настоящими, живыми остались только две вещи. Мятые, пахнущие гуталином рубли десятой роты. И горячий заварной крем в далеком городе Кутаиси.

Жизнь, напрочь лишенная иллюзий и лебединых перьев, взяла своё.