18 августа 1979
Показать полностью
2
0 просмотренных постов скрыто
Андрей Владимирович Иванов (1958—) Мир сознания. Барнаул, 2000 год
Глава I. Сознание как парадоксальная реальность
§3. Концептуально-методологические основания целостного осмысления феномена сознания
...Мы совершенно согласны с чеканной формулой К.Маркса: «Способ, каким существует сознание и каким нечто существует для него, это — знание». Ясно, что подобное утверждение выглядит сегодня крайне сомнительным, учитывая критику отождествления сознания и знания не только в западной неклассической философии ХХ века, но даже и в рамках советской марксистской философии и психологии. Так, тезис о неправомерности сведения сознания к знанию можно найти уже в работах С.Л.Рубинштейна, но в отчетливой форме его высказал В.Н.Мясищев, что сразу вызвало достаточно оживленную полемику, отзвуки которой слышатся в отечественных философско-психологических дискуссиях вплоть по сию пору. Если всю деятельность сознания отождествлять лишь с отражением внешнего мира, а все виды присущего сознанию знания сводить лишь к логико-рефлексивным его видам, то такая позиция различения представляется правомерной. Она была высказана и обоснована достаточно давно — С. Кьеркегором и представителями «философии жизни» (Ф.Ницше, А.Бергсоном, и особенно В.Дильтеем) в качестве реакции на гегелевский панлогизм и позитивизм. Однако, если акты сознания рассматривать сквозь призму многообразного наличествующего в нем «со», а знание трактовать в предельно широком контексте, как включающее в себя не только логико-рефлексивное, но также ценностное, практически-волевое и эмоциональное знание, — тогда оппозиция сознания и знания лишается всякого смысла. Сознание всегда существует лишь в стихии многообразного знания и лишь посредством него реализует свои многообразные функции. Так, например, эмоции есть всегда знание о глубинах собственной души и ее возможностях, а также о том, к каким состояниям следует в будущем стремиться, а каких избегать. Даже совершенно, казалось бы, смутные и безотчетные душевные состояния (тревога, волнение, эмоциональный подъем) — все равно являются знанием, пусть фоновым и латентным, но тем не менее необходимым для существования и фиксации форм явного знания. Так, внимательные ученые и поэты всегда интуитивно знают, при каких душевных переживаниях у них рождаются лучшие идеи и самые вдохновенные строки и, соответственно, всегда внимательны к подобным состояниям. Если мы рассмотрим практически-волевые акты, то и они подразумевают стремление к чему-то и преобразование чего-то, существующего в виде знания. Другое дело, что знания вышеприведенного типа могут не обладать свойством истинности и не быть прозрачными для рациональной рефлексии. Наконец, в философии, начиная с Сократа, весьма эвристичным и глубоким является парадоксальное словосочетание «знание о незнании», точно фиксирующее динамичность и многомерность существования сознания личности в стихии знания. Мы можем ввести еще более сложное и парадоксальное словосочетание, учитывающее имманентную потаенность бытия сознания как универсальной стихии со-общения — «знание о незнании глубины собственного знания». К раскрытию данной формулы мы еще вернемся ниже, а пока — приведем дополнительные этимологические аргументы, в подтверждение неразрывности сознания и знания. В самом русском слове «сознание» знание присутствует в качестве корня, а посему их разрыв является ошибкой contradictio in adjecto. Кстати, и в санскрите слово «сознание» звучит как vi-jnana — дословно «сознание», «ум», «понимание», что опять-таки подразумевает совместное знание, на что указывает приставка «vi». Но самое интересное заключается в том, что корень «знать» присутствует в ключевых русских словах, описывающих не только познавательный процесс (узнавать-осознавать-распознавать-обознаться-дознание-знак-значение-признак), но также важнейшие модусы социально-экзистенциального существования (знатный-зазнайка-признание-знамя-тризна-знахарь и т.д.).
...Еще раньше на связь жизни и сознания, вплоть до их слияния в одном слове — «живознание» — указывали Г.С.Сковорода, И.В.Киреевский и А.С.Хомяков. Но в наиболее афористической форме эту идею, правда, со ссылкой на Плотина, высказал С.Л.Франк: «Сама жизнь — есть знание».
...«Онтология может быть только антропологией» — вот программа западной философии ХХ века. «Онтология может быть только единством антропологии и космологии — антропокосмологией» — таков завет великих традиций отечественной философской мысли. Обоснованию и раскрытию данного тезиса мы посвятим третью главу работы, а пока — уточним дефиницию сознания, данную в конце второго параграфа:
Сознание — многомерная, динамическая действительность со-знания, обеспечивающая универсальное общение* и творчество (познавательное, практическое, экзистенциальное и т.д.) живых существ во Вселенной.
Можно использовать и европейское словосочетание «жизненный мир», рассматривая его как эквивалент термина сознание, но учитывая, что в русском языке слово «мир» сопрягается и со всей Вселенной в целом, и с человеческой общностью, общиной, и с отношениями, исключающими насилие и вражду между живыми существами. Недаром П.А.Флоренский отмечал, что в понятии мира русский язык подчеркивает «нравственное единство Вселенной». Тогда определение сознания может принять и такую образно-метафорическую форму. Сознание — это поле со-знания (или «жизненного мира»), на котором разыгрывается «драма» становления индивидуальных «я».
... Возвращаясь к необходимости индивидуально «заземлить» дефиницию сознания, можно сказать, что сознание личности в самом широком смысле — есть сознательная и неосознаваемая деятельность в единстве ее идеально-сущих и материально-несущих компонентов, позволяющая ей быть органической и творческой частью мировой жизни (сознания).Ссылка
Показать полностью
Продолжение поста «Что такое социализм»5
Еще один критерий процесса - отмирание товарного производства - заслуживает отдельного разбора, поскольку именно вокруг него в советской традиции накопилось больше всего терминологической путаницы.
У Маркса товар - не просто продукт труда, предназначенный для чужого потребления, а специфическая общественная форма, в которой труд отдельных производителей получает признание лишь окольным путем, через обмен, через приравнивание разнородных видов труда друг к другу на рынке. В «Капитале» стоимость - это общественное отношение между людьми, принимающее видимость отношения между вещами. Соответственно, снятие товарного производства означает не просто изменение формы собственности на средства производства, а исчезновение самой этой окольной формы: труд отдельного работника должен получать общественное признание непосредственно, а не через обмен продуктами на рынке.
Именно этот пункт Маркс разбирает в «Критике Готской программы». Обсуждая распределение по труду на первой фазе коммунизма, он прямо указывает: работник получает от общества квитанцию, удостоверяющую количество затраченного труда, и по этой квитанции получает из общественных фондов потребления соответствующее количество продукта. На первый взгляд это похоже на куплю-продажу, но Маркс специально оговаривает: изменился принцип и форма этого обмена. Обмениваются равные количества труда, а не стоимости, опосредованные ценой, деньгами и рынком. Это состояние он сам называет переходным, все еще отмеченным буржуазным правом в известных пределах - именно родимым пятном старого общества. Отсюда следует вывод: распределение по труду на первой фазе коммунизма товарным производством в строгом смысле не является, но и полностью его формы не изжило - это переходная, а не завершенная форма.
Именно эта половинчатость и стала предметом манипуляции в советской теоретической традиции. Дискуссия советских экономистов конца 1930-х - начала 1950-х годов, предшествовавшая работе Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР» 1952 года, шла вокруг вопроса, сохраняется ли закон стоимости при социализме и в какой мере. Итоговая позиция, зафиксированная в этой работе, состояла в том, что закон стоимости при социализме продолжает действовать, хотя и в «преобразованном», ограниченном виде - товарное производство сохраняется постольку, поскольку сохраняется групповая, колхозно-кооперативная собственность наряду с общенародной, и обмен между этими двумя формами собственности неизбежно принимает товарную форму. Формально это рассуждение выглядит как признание переходности - ровно то, о чем предупреждал Маркс. Проблема в другом: вместо того чтобы фиксировать сокращение сферы действия закона стоимости во времени как критерий движения процесса, советская политэкономия зафиксировала само действие этого закона как устойчивую, теоретически обоснованную и долгосрочную черту социализма как строя. Переходная форма получила статус структурного элемента системы.
Отсюда вытекает содержательный критерий, применимый к оценке любого конкретного случая. Существенно не наличие товарно-денежных форм как таковых на начальном этапе - оно закономерно и прямо предсказано Марксом. Существенна динамика: сокращается ли со временем сфера действия закона стоимости - уменьшается ли роль обмена в распределении между секторами хозяйства, сближаются ли по своему характеру разные формы собственности вместо того, чтобы обмен между ними институционально закреплялся, или, напротив, эта сфера теоретически легитимируется как постоянная черта, а рыночные механизмы получают все более разработанное обоснование как неотъемлемая часть социалистического хозяйства на неопределенно долгий срок. Второй вариант, вне зависимости от сопровождающей его риторики о преобразованном или ограниченном характере закона стоимости, есть признак остановки процесса, а не его течения.
Показать полностью
Продолжение поста «Что такое социализм»5
Такой критерий процесса, как отмирание государства, требует более пристального разбора.
В «Анти-Дюринге» и в письме к Бебелю 1875 года Энгельс настаивает на точности формулировки: государство не отменяется, а отмирает. Это принципиальное различие между актом и процессом, то же самое, о котором шла речь применительно к социализму в целом. Отмена - это одномоментное политическое действие, решение, которое можно принять и исполнить в конкретный момент. Отмирание же - процесс, растянутый во времени и зависящий от объективных условий, а не от волевого решения того или иного органа власти.
Государство у Энгельса - необходимый продукт классового общества: орган, который общество вынуждено было создать для сдерживания собственных антагонизмов, чтобы те не разорвали его в открытой борьбе классов. Пока сохраняются классовые различия, пусть даже в остаточной, переходной форме, сохраняется и объективная потребность в органе, выполняющем эту сдерживающую функцию. Отсюда следует важное практическое следствие: попытка отменить государство декретом при сохраняющихся классовых различиях либо остается фикцией на уровне названий, либо на практике оборачивается воспроизводством того же самого органа под новой вывеской.
Здесь необходимо развести две вещи, которые постоянно смешиваются - и у критиков марксизма, и в его популярных изложениях. Маркс в «Гражданской войне во Франции», анализируя опыт Парижской Коммуны, различает государство как машину подавления одного класса другим - постоянную армию, полицию, бюрократию, оторванную от общества и стоящую над ним, - и функции общественного управления, которые сохранятся и при коммунизме, но перестанут быть отделены от общества, превратившись в его прямое самоуправление. Отмирает именно аппарат подавления, а не управление как таковое: производство, распределение, координация никуда не исчезают, но перестают быть монополией обособленной касты. Это разграничение дает содержательный критерий: сокращается ли со временем именно репрессивная, отделенная от общества часть аппарата, или под видом «управления» и «общественных функций» на деле консервируется прежний аппарат подавления, сменивший только вывеску.
Принципиально и то, что отмирание государства у Энгельса напрямую привязано к исчезновению условий, порождающих сами классовые противоречия, то есть к тем же процессам, о которых шла речь во втором разделе: отмиранию товарного производства и воссоединению юзуса, фруктуса и абузуса в руках непосредственных производителей. Государство не отмирает само по себе и не отмирает первым - оно отмирает как следствие изменений в экономическом базисе. Попытка форсировать его исчезновение декретом при сохраняющемся товарном производстве и сохраняющемся отделении производителей от фруктуса неизбежно оказывается фикцией: содержательные функции подавления и управления сохраняются, меняется в лучшем случае название органа, который их выполняет.
Стоит отдельно предостеречь и от обратной подмены: отмирание государства - не то же самое, что снижение эффективности управления, институциональный хаос или распад аппарата под давлением внешних или внутренних кризисов. Критерий здесь качественный, а не количественный - смена характера функций, переход от подавления к прямому общественному самоуправлению, а не простое ослабление или разрушение существующих структур, которое может происходить по причинам, не имеющим никакого отношения к движению в сторону коммунизма.
Возвращаясь к критериям из второго поста: применительно к государству показателем движения будет не формальное сокращение штата или бюджета силовых структур само по себе, а именно смена функционального характера власти - переход от органа, стоящего над обществом и отделенного от него, к формам, при которых управленческие функции выполняются непосредственно самим обществом, ротируются, контролируются снизу и не закрепляются за отдельной, обособленной от производителей кастой. Это прямо перекликается и с критерием разделения труда: отмирание государства и снятие противоположности между управляющими и управляемыми - по существу, две стороны одного и того же процесса.
Показать полностью
Продолжение поста «Что такое социализм»5
Все рассмотренные в предыдущем посте критерии дают инструмент не только для анализа конкретных исторических случаев, но и для оценки самих марксистских течений, пытавшихся объяснить несовпадение практики XX века с исходной схемой Маркса. Разница между этими течениями в том, что именно они считают отклонением: саму систему, ее конкретных исполнителей, или же не считают расхождение отклонением вовсе, оправдывая его задним числом. При ближайшем рассмотрении почти все эти позиции совершают одну и ту же категориальную ошибку, симметричную той, что была разобрана в первом исходном посте применительно к институционализированному марксизму-ленинизму: путают категорию процесса с категорией состояния или системы скачков в развитии.
Троцкий предложил формулу «деформированного» или «выродившегося рабочего государства»: власть узурпировала бюрократическая каста, паразитирующая на завоеваниях революции, но обобществленная собственность как экономическая основа при этом сохраняется. Проблема этой конструкции с точки зрения критериев процесса в том, что она удерживает представление о социализме как о, пусть и деформированном, но состоянии, которое можно занимать сколь угодно долго при остановившемся или обращенном вспять движении по всем содержательным признакам: фруктус остается отделен от производителей, государство не отмирает, а укрепляется, разделение труда не сокращается, а закрепляется в новых формах. «Деформация состояния» - не то же самое, что «остановка процесса»: первое допускает существование гибрида неопределенно долго, второе требует прямо признать, что движения в сторону коммунизма нет.
Куда более последовательную критику с этих же позиций дала теория государственного капитализма - у Тони Клиффа, и по-своему у Паннекука и Бордиги. Здесь отрицается сама предпосылка троцкистской формулы: обобществленной собственности в марксовом смысле в СССР не было вовсе, поскольку фруктус - право на присвоение прибавочного продукта - оставался отделен от производителей и сосредоточен в руках управленческого слоя, выполнявшего по отношению к рабочей силе функцию совокупного капиталиста. Смена держателя абузуса, то есть переход формального права распоряжения от частных лиц к государству, не сопровождалась воссоединением всех трех правомочий в руках ассоциированных производителей - а значит, перед нами не деформация социализма, а капиталистическое отношение под социалистической вывеской. Это, пожалуй, наиболее строгое приложение критерия собственности из второго раздела: там, где Троцкий видит искажение переходной формы, теоретики госкапитализма не видят перехода вовсе. Критика этой теории останется за рамками настоящей публикации, но хочу отметить, что я лично считаю теорию госкапитализма неоправданной.
С этой же критикой перекликается позитивная программа левого коммунизма и течения советского коммунизма - Паннекука, Гортера, отчасти позднего Бордиги. Их акцент на самоуправлении через рабочие советы и отрицание партии-авангарда как субъекта, удерживающего власть от имени класса, напрямую соотносится с критерием разделения труда: сохранение отделенного от производителей управленческого аппарата, даже действующего от имени рабочего класса и называющего себя рабочим государством, само по себе есть признак остановки процесса, независимо от того, как оформлена собственность юридически. Юзус - право непосредственного пользования и распоряжения условиями собственного труда - здесь не менее важен, чем фруктус: пока производители не управляют производством сами, разговор о продвижении к коммунизму остается формальным.
Маоистский тезис о продолжающейся революции при социализме на первый взгляд выглядит противоположностью сталинскому учению об обострении классовой борьбы, но структурно воспроизводит ту же логику. Социализм у Мао по-прежнему мыслится как состояние, требующее постоянных, повторяющихся революционных вмешательств. Различие со сталинской версией лишь в частоте и субъекте этих вмешательств, а не в самой категориальной ошибке: революция в марксовом смысле, то есть утрата буржуазией господствующего положения, объявляется многократной и перманентной там, где по исходной логике она должна произойти один раз, после чего должен идти эволюционный процесс.
Еврокоммунизм являет собой противоположную крайность. Отказ от диктатуры пролетариата в пользу постепенных изменений через парламентские механизмы и существующие институты на первый взгляд ближе к идее эволюционного движения, о которой шла речь в первой части. Если утраты буржуазией господствующего положения не происходит, а изменения идут исключительно через механизмы уже существующей капиталистической формации, то независимо от риторики нет оснований говорить о процессе движения в сторону коммунизма: меняются количественные параметры внутри капиталистической формации, а переход между формациями не осуществляется.
Общий итог этой полемики показывает, что сама категория социализма-как-процесса обладает диагностической силой, которой лишены альтернативы. Там, где течение подменяет процесс состоянием - каким бы именем это состояние ни называлось, - оно неизбежно вынуждено либо консервировать существующий порядок как норму, либо объявлять революционный сдвиг перманентным, либо вовсе отказываться от самой идеи такого сдвига. Ни один из этих ходов не требуется исходной марксовой логике и не следует из нее. Поэтому спор между течениями - это в конечном счете не спор о фактах или об оценке конкретных режимов, а спор о самой природе понятия: остается ли социализм тем, чем его определил Маркс, - направлением движения, - или превращается в ярлык, который каждое течение перекраивает под собственную политическую необходимость.
Показать полностью
Продолжение поста «Что такое социализм»5
Если социализм - это процесс, а не состояние, то и судить о нем следует не по моментальному снимку, а по направлению движения. Критерии здесь должны вытекать из самого определения. Статичные показатели - уровень жизни, темпы роста, форма собственности на бумаге - сами по себе ни о чем не говорят. Значение имеет только их изменение во времени и вектор этого изменения.
Отсюда становится видна и внутренняя неточность самого выражения «построение социализма», прочно вошедшего в лексикон. Строить можно форму: здание, институт, строй с фиксированными признаками. Процесс не строят, в нем участвуют или его совершают. Сказать «построить социализм» все равно что сказать «построить взросление» вместо «взрослеть»: взросление есть переход от ребенка к взрослому, а не конструкция, которую однажды возводят и затем эксплуатируют в готовом виде.
Первый содержательный критерий этого процесса - динамика товарного производства. У Маркса и Энгельса коммунизм характеризуется исчезновением стоимостных отношений: продукт перестает быть товаром, потому что распределение перестает опосредоваться обменом. Соответственно, признаком движения будет сокращение сферы действия закона стоимости - а признаком остановки или отката станет обратное: институционализация товарных отношений и их теоретическое оправдание как «неизбежных при социализме», то есть уже знакомая нам операция превращения переходной черты в постоянную норму.
Второй критерий - характер собственности, и здесь важно не путать юридическую форму с фактическим содержанием. Классическое право различает три правомочия, восходящие к римской юридической традиции: юзус - право пользования вещью, фруктус - право извлечения из нее дохода, плодов, и абузус - право отчуждения или уничтожения вещи. Национализация, как правило, меняет только держателя абузуса: право распоряжения переходит от частного лица к государству как юридическому собственнику. Но юзус, и что важнее - фруктус, то есть право на присвоение результата труда, на прибавочный продукт, может при этом оставаться отделенным от непосредственных производителей и сосредоточенным в руках управленческого аппарата. Поэтому критерий процесса здесь таков: происходит ли реальное воссоединение всех трех правомочий в руках ассоциированных производителей, или система лишь меняет субъекта, сохраняя прежнее отчуждение производителей - то есть, по существу, ту же структуру эксплуатации, только с государством на месте прежнего частного собственника.
Третий критерий - судьба государства как аппарата принуждения. Энгельс в «Анти-Дюринге» настаивает, что государство не отменяется единовременным актом, а отмирает - постепенно, по мере исчезновения классовых антагонизмов, которые оно призвано сдерживать. Признак движения - сокращение во времени функций государства именно как органа подавления. Признак остановки - обратное: усиление аппарата и обретение им самостоятельной, надклассовой легитимации, при которой государство защищает уже не переходный порядок, а само себя как систему.
Четвертый критерий связан с разделением труда. У Маркса и в «Немецкой идеологии», и в «Критике Готской программы» проходит отдельная линия: преодоление жесткого закрепления людей за профессиями, и в первую очередь снятие противоположности между умственным и физическим трудом. Критерий процесса - сокращается ли эта пропасть со временем, или воспроизводится в новых формах, порождая замкнутые страты управленцев и технической интеллигенции, отделенные от остальных производителей не менее жестко, чем прежние сословные и классовые границы.
Важно при этом не путать низкий стартовый уровень развития этих признаков с их отсутствием как таковым. Низкий уровень закономерен - это и есть те самые родимые пятна старого общества, о которых писал Маркс в «Критике Готской программы». Оценивать нужно не наличие пережитков на старте, а тенденцию: сокращаются ли они со временем, или, напротив, закрепляются и получают теоретическое оправдание.
И последнее методологическое замечание: раз перед нами процесс, а не состояние однажды достигнутого социализма, он в принципе обратим. Он может останавливаться и разворачиваться вспять, причем по любому из перечисленных критериев в отдельности или по всем сразу. Поэтому корректный вопрос применительно к конкретному историческому случаю звучит не как «был ли построен социализм», а иначе: в какой момент и по каким именно признакам процесс движения к коммунизму застопорился или пошел в обратную сторону. И был ли он в какой-то исторический момент?
Показать полностью
Что такое социализм5
Очень часто в комментариях на пикабу я сталкиваюсь с тем, что социализм называют формацией. Давайте же разберемся, что это такое на самом деле.
Маркс в «Критике Готской программы» не рассматривает социализм как самостоятельный общественный строй наряду с капитализмом и коммунизмом. У него социализм - это ранняя, незрелая стадия коммунизма, когда родимые пятна старого общества еще не стерлись и продолжают влиять на то, как устроена новая жизнь.
Здесь важно различать два уровня понятий. Капитализм и коммунизм - это формации: устойчивые типы общественных отношений, у каждого из которых есть свой набор основополагающих характеристик, задающих границы явления. Примерно как с предметами одежды - головной убор мы отличим от обуви не потому, что изучили все возможные их разновидности, а потому, что знаем базовый принцип: одно носится на голове, другое на ногах. Так же и формации опознаются по своим сущностным чертам, а все многообразие внутри них - это уже вариации в рамках заданных границ.
Социализм в эту схему не встраивается как отдельная формация. Это просто имя, которое история закрепила за начальным этапом коммунизма. И из этого факта вытекает важное следствие: момент разрыва, революционный сдвиг - когда буржуазия теряет свое господствующее положение (причем необязательно через политический переворот) - происходит один раз, на стыке капитализма и коммунизма, то есть в момент перехода к социализму. А вот дальнейшее движение от социализма к зрелому коммунизму, тем более в глобальном масштабе, - это уже не скачок, а постепенный, эволюционный процесс внутри уже утвердившейся новой формации.
Ленин в «Государстве и революции» следует этой же логике: социализм и коммунизм у него две фазы одного общества, различающиеся степенью зрелости, а не два разных строя. Институционализированный же советский марксизм-ленинизм со сталинского времени эту схему меняет: социализм получает статус самостоятельного этапа со своими особыми экономическими законами, такими как сохраняющееся товарное производство, закон стоимости, и фактически встает в один ряд с формациями, а не остается внутри коммунистической. Позднейшая концепция «развитого социализма» лишь закрепляет этот разрыв со схемой «первая фаза - высшая фаза», добавляя промежуточную стадию зрелости, которой у Маркса нет. Меняется и логика разрыва: если у Маркса и Ленина революционный момент один - утрата буржуазией господства, - то в сталинской практике появляется тезис об обострении классовой борьбы уже после установления советской власти, то есть о продолжающихся разрывах там, где по исходной схеме должен идти эволюционный процесс.
Но это теоретическое новшество не было продиктовано внутренней логикой самой теории. Оно возникло как задним числом подведенное обоснование под уже сложившуюся политическую и экономическую систему, которая от действительного, марксова социализма заметно отклонилась. Превращение социализма в отдельный, самодостаточный этап со своими законами было не развитием марксизма, а его ревизией под нужды конкретной практики: система оправдывала себя, объявляя саму себя нормой. Такая перестройка живой теории не была необходима, она была продиктована удобством правящей прослойки.
Поэтому наиболее последовательным в марксовой логике остается именно исходное понимание: социализм - это не состояние и не строй, а процесс движения от свержения буржуазного господства к коммунизму. Все прочее, что присваивает себе это имя, минуя саму логику процесса, остается социализмом лишь на словах.
Показать полностью
Настоящие коммунисты и Крым
