Биберштейн назвал его Acer ibericum — клён иберийский. Не в честь Испании, как можно подумать. В честь Иберии — так греки и римляне называли Картли, восточногрузинское царство со столицей в Мцхете. Две Иберии существовали на разных концах античного мира: одна дала имя полуострову с Испанией и Португалией, другая — этому дереву. Путаница в названиях преследует клён до сих пор: в англоязычных каталогах его иногда продают как «Iberian maple», и покупатели ожидают средиземноморское растение, а получают кавказский реликт.

Дерево, которое выбрало не тот климат.

Клён грузинский (Acer ibericum) — одно из самых странных деревьев в семействе кленовых. Большинство его родственников любят влагу: клён остролистный растёт в европейских лесах, клён сахарный — в туманных горах Аппалачей, японские клёны требуют постоянного полива. Грузинский клён выбрал полупустыню.

Его ареал — юго-восточная Грузия: массивы Чачуна и Чатми, Шави-гора, бассейн Вашловани, нижнее течение Алазани. Это сухие редколесья и степи, где летом температура поднимается до сорока градусов, а осадков выпадает меньше пятисот миллиметров в год. Для сравнения: в Москве — около семисот, в Сочи — полторы тысячи. Здесь растут фисташки, можжевельники и держидерево. И посреди этой ксерофитной флоры — клён.

Дерево невысокое, редко выше восьми метров. Крона густая, широкопирамидальная, начинается почти от основания ствола — адаптация к открытым пространствам, где нет смысла тянуться к свету. Кора серая, с мелкими трещинами. Листья мелкие — от трёх до семи сантиметров — с тремя тупыми лопастями и цельным краем. Осенью они желтеют, иногда с оранжевым оттенком, но без той пылающей красноты, которой славятся американские и японские клёны.

Главная особенность — выносливость. Грузинский клён переносит засуху, жару и бедные каменистые почвы. Он почти не болеет. Растёт медленно — несколько сантиметров в год — но живёт долго. Деревья возрастом сто и более лет не редкость.

Реликт, который пережил ледники.

Двести лет ботаники считали грузинский клён подвидом клёна монпелийского — того самого, который растёт по всему Средиземноморью от Португалии до Турции. Логика была простой: деревья похожи, оба имеют трёхлопастные листья, оба предпочитают сухой климат. Грузинский — просто восточный вариант, изолированный в горах Кавказа.

Молекулярная филогенетика всё изменила. В 2006–2007 годах немецкие и грузинские учёные проанализировали ДНК обоих видов. Результат удивил: внутренние транскрибируемые спейсеры (ITS) ядерной рибосомной ДНК показали, что Acer ibericum — не подвид, а отдельный вид. Два варианта длины ITS оказались диагностическими на уровне вида, помещая грузинский клён в отдельную кладу, сестринскую по отношению к монпелийскому и гирканскому клёнам.

История разделения уходит в третичный период — миллионы лет назад. Тогда Средиземноморье и Кавказ были покрыты похожими лесами, и предки обоих клёнов росли рядом. Потом климат изменился. Ледниковые периоды четвертичного периода сместили растительные зоны. Средиземноморский клён отступил на юг, а затем снова расселился по всей Южной Европе. Кавказский — застрял.

Грузинский клён пережил оледенения в горных рефугиумах — «убежищах», где локальный климат оставался пригодным для жизни. Кавказ был одним из главных рефугиумов третичной флоры в Евразии. Здесь до сих пор растут реликты, которые в Европе вымерли миллионы лет назад: дзельква, лапина, колхидский самшит. Грузинский клён — из той же компании.

Но в отличие от монпелийского родственника, который после ледников расселился от Атлантики до Ирана, грузинский клён так и не вышел за пределы небольшого клочка земли между Грузией, Азербайджаном и северо-восточной Турцией. Европейский брат победил в эволюционной лотерее. Кавказский — остался заложником своего убежища.

Генетическое разнообразие на грани исчезновения.

В 2021 году международная группа учёных — словаки, грузины, немцы — опубликовала первое масштабное генетическое исследование грузинского клёна. Они собрали образцы из шести популяций в Грузии: Вашловани, Шави-гора, Чачуна, Болниси, Тетрицкаро, нижняя Алазани.

Результаты были тревожными и обнадёживающими одновременно. С одной стороны, все образцы подтвердились как Acer ibericum — вид можно надёжно идентифицировать по ДНК-маркерам. С другой — генетическое разнообразие оказалось неравномерным. Популяции в Вашлованском национальном парке содержали уникальные рибтипы — варианты генов, которых нет больше нигде. Вместе с популяцией на Шави-горе они показали наибольшее генетическое разнообразие.

Это значит, что если Вашловани потеряет свои клёны — исчезнут уникальные генетические линии, которые невозможно восстановить. Учёные рекомендовали приоритизировать восточногрузинские популяции при планировании мер по сохранению вида.

Вашлованский национальный парк — странное место для клёна. Это полупустыня на границе с Азербайджаном: бедленды, солончаки, грязевые вулканы. Здесь водятся джейраны, полосатые гиены и переднеазиатские леопарды. Пейзаж больше напоминает африканскую саванну, чем Закавказье. И посреди этого — тринадцать видов древесных растений из Красной книги Грузии, включая грузинский клён.

Почему он до сих пор не в каждом парке.

Грузинский клён — идеальное городское дерево на бумаге. Засухоустойчив. Жаростоек. Нетребователен к почвам. Устойчив к болезням. Пыле- и газоустойчив. Компактный — не вырастет выше фонарных столбов и не порвёт провода. Красивая осенняя окраска. Можно использовать для стриженых изгородей.

При этом за пределами естественного ареала он почти не встречается. В ботанических садах России — единичные экземпляры. В Европе и Америке — редкость даже в специализированных коллекциях. Почему?

Ответ прост: он медленно растёт и плохо размножается в культуре. Семена прорастают неохотно, требуют стратификации, и даже после неё всхожесть невысокая. Саженцы растут по несколько сантиметров в год — питомникам невыгодно держать их десятилетиями. Вегетативное размножение тоже проблематично.

В результате грузинский клён остаётся ботанической редкостью. Его знают специалисты по кленам и любители экзотики, но массовой культуры нет. Это замкнутый круг: нет спроса — нет предложения — нет опыта выращивания — нет спроса.

Угрозы и парадоксы охраны.

Грузинский клён занесён в Красную книгу Грузии как уязвимый вид (VU). Также он включён в Красную книгу Дагестана — небольшие популяции есть на российской стороне Кавказа. Основные угрозы стандартны для редких деревьев:

Вырубка. Древесина клёна плотная и твёрдая, пригодна для мелких ремесленных изделий. В регионах с дефицитом дров любое дерево — потенциальное топливо.

Перевыпас. Козы и овцы уничтожают молодые побеги. Дерево, которое и так растёт медленно, просто не успевает восстанавливаться.

Сокращение местообитаний. Сельское хозяйство, застройка, изменение гидрологического режима — всё это уменьшает площадь пригодных территорий.

Изменение климата. Парадокс: дерево, приспособленное к засухе, может пострадать от усиления засух. Дело в тонкой настройке. Грузинский клён привык к определённому режиму осадков — редким, но регулярным весенним дождям. Сдвиг сезонности может оказаться критическим.

Охрана редких видов иногда создаёт собственные проблемы. Вид занесён в Красную книгу — значит, его нельзя собирать и продавать. Но без коммерческого интереса никто не будет развивать технологии размножения. Дерево остаётся в дикой природе, где его судьба зависит от случайностей: будет ли пожар, придёт ли стадо, изменится ли климат.

Альтернативный подход — ex situ консервация, сохранение в ботанических садах и питомниках. Но для этого нужны те самые технологии размножения, которых нет. И место в коллекциях, которое всегда ограничено.

Дерево на границе.

Фридрих Биберштейн умер в 1826 году в Марефе под Харьковом, среди своих гербариев. Его коллекция — около десяти тысяч образцов — хранится в Санкт-Петербурге. «Flora Taurico-Caucasica», которую он публиковал с 1808 по 1819 год, описала более двух тысяч видов растений Крыма и Кавказа. Многие из них носят его имя: biebersteinii — «Биберштейна».

Клён, который он нашёл в 1802 году, до сих пор растёт на тех же склонах. Вашлованский национальный парк, где сохранились самые генетически разнообразные популяции, находится в нескольких десятках километров от маршрутов экспедиций Биберштейна. Дерево не сдвинулось за двести лет — и за два миллиона лет до этого тоже почти не сдвинулось.

Грузинский клён — это история о том, как география становится судьбой. Его европейский родственник расселился от Португалии до Ирана, встречается в каждом средиземноморском парке, описан в сотнях исследований. Кавказский — застрял на клочке земли размером с небольшую область, известен только специалистам, балансирует на грани уязвимости.

Они разошлись миллионы лет назад. Один попал в правильное место — там, где после ледников открылись коридоры для миграции. Другой попал в убежище — которое стало ловушкой.

В Вашловани, на границе Грузии и Азербайджана, среди грязевых вулканов и солончаков, растут клёны с уникальными генами. Они помнят климат, которого больше нет. Они носят имя страны, которая существовала две тысячи лет назад. И они всё ещё здесь — невысокие, засухоустойчивые, упрямые деревья, которые выбрали не тот климат и не тот континент, но отказываются исчезать.

Источник.

Это не метафора. Японский клён (Acer palmatum) — дерево, чья красота существовала только в культуре. Дикие формы ничем не примечательны: мелкие деревца в подлеске, зелёные листья, серая кора. Всё, что делает японский клён знаменитым — багряные, золотые, почти чёрные листья, рассечённые до кружева или скрученные в трубочки, — результат того, что садовники столетиями отлавливали мутации и фиксировали их прививкой.

«Ни один древесный вид не давал такого разнообразия в культуре», — писал американский дендролог Артур Ли Джейкобсон. Сеянцы от одного дерева вырастают непохожими друг на друга. Генетическая нестабильность, которая в других растениях была бы проблемой, здесь стала основой целой эстетики.

Поэзия в названиях.

В 1695 году Сан-нодзё Ханадо опубликовал первый японский садовый каталог — «Кадан тикинсё». Его ученик Ибэй Ито в 1710 году выпустил дополненное издание, где перечислил 36 сортов клёна. К 1733 году добавилось ещё 28 названий. В 1882 году «Каэдэ бинран» — «Список клёнов» — насчитывал уже 202 сорта с описаниями и иллюстрациями.

Названия были поэмами. «Сигитацу-сава» — «болото, где танцует кулик». «Кото-но ито» — «струны пятиструнной арфы» (листья рассечены на узкие полоски, похожие на нити). «Бени хагоромо» — «красное ангельское перо». «Ошу бэни» — «красный цвет провинции Осю». Каждое имя фиксировало не только внешность, но и настроение, место происхождения, историю открытия.

Садовники эпохи Эдо (1603–1867) охотились за мутациями, как коллекционеры охотятся за редкими марками. Они обходили горные леса в поисках дикорастущих форм с необычными листьями. Они годами наблюдали за сеянцами, выбраковывая сотни ради одного. Они выменивали черенки у соседей, платили за них, как за произведения искусства.

Особой ценностью были «ведьмины мётлы» — спонтанные мутации на ветвях, когда вместо нормального побега вырастал плотный ком карликовых веточек. В других культурах это считали болезнью. Японцы срезали их и прививали на подвой — так появлялись карликовые формы с крошечными листьями, идеальные для бонсай.

К началу XX века существовало более 250 именованных сортов. Многие росли в единственном экземпляре — в саду того, кто их вывел.

Дрова из искусства.

Война перевернула приоритеты. Уже в 1930-е, во время Великой депрессии, садовники начали переключаться на продовольственные культуры. После Пёрл-Харбора правительство потребовало от владельцев земли максимальной отдачи. Декоративные сады были роскошью. Питомники, которые поколениями выращивали только клёны, получили приказ сажать овощи.

Зимы 1944–1945 годов стали катастрофой. Топлива не хватало. Американские бомбардировки разрушали инфраструктуру. Столетние деревья, которые садоводы передавали из поколения в поколение, пошли в печь.

В книге Дж. Д. Вертриса «Японские клёны» (1978) — библии для всех, кто занимается этими деревьями, — есть история питомника, где семья собрала огромную коллекцию сортов за несколько поколений. Многие из деревьев были сожжены как дрова. Вертрис не называет имён — возможно, их уже некому было помнить.

Потери невозможно подсчитать точно. Каталог 1882 года описывал 202 сорта. Сколько из них существует сегодня — неизвестно. Многие названия в современных справочниках помечены: «не в культуре», «утрачен», «статус неясен».

То, что нельзя восстановить.

Генетика японского клёна делает потерю необратимой. Сорт — это конкретная мутация, зафиксированная прививкой. Её нельзя воспроизвести, скрестив родителей: сеянцы будут другими. Нельзя «вывести заново» — мутация случайна. Если все привитые экземпляры погибли, сорт исчез навсегда.

Это отличает клёны от, скажем, зерновых культур, которые можно восстановить из семян в генбанках. Японский клён — не вид, а культура. Утрата сортов — это утрата произведений искусства, а не генетического материала.

В 1960-х интерес к клёнам возродился. Новые садовники начали снова отбирать мутации, давать им имена, регистрировать. Сегодня известно более тысячи сортов Acer palmatum. Но это уже другие сорта. «Кото-но ито» дожил — его выращивают до сих пор. «Сигитацу-сава» — тоже. А «Осенняя парча» из сада под Осакой — если она вообще существовала — исчезла в дыму зимы 1944 года.

Американский хранитель.

Дж. Д. Вертрис (1915–1993) был энтомологом из Орегона, но прославился как одержимый клёнами. На полутора акрах в Розбурге он собрал крупнейшую в США коллекцию японских клёнов — сотни сортов, включая те, что в самой Японии стали редкостью.

Вертрис понимал: после войны Япония восстанавливала экономику, а не сады. Многие старые сорта сохранились только потому, что до войны попали в Европу и Америку. Он разыскивал их по питомникам, выписывал черенки, документировал. Его книга 1978 года — не просто справочник, а попытка зафиксировать то, что ещё можно спасти.

В указателе книги — около 2300 названий сортов. Многие из них существуют только как записи: описание, иногда рисунок, пометка «не в культуре». Это реестр потерь.

Дерево, которое едят.

В городке Мино под Осакой, по дороге к знаменитому водопаду, продают момидзи темпура — жареные кленовые листья. Традиции, по местным легендам, 1300 лет: монах Эн-но Гёдзя, поражённый красотой осенних листьев, обжарил их в рапсовом масле.

Технология не для нетерпеливых. Листья собирают вручную — только жёлтые, с мягкими прожилками, от специального сорта «итигёкаэдэ». Затем их солят и выдерживают год. Потом промывают, обмакивают в сладкое кляр с кунжутом и жарят двадцать минут. Результат — хрустящие, похожие на карамель пластинки, сохранившие форму пятипалого листа.

Сэцуко Хисакуни работает в магазине «Хисакуни косэндо» более пятидесяти лет. Каждый лист она проверяет вручную. «Мне радостно, когда люди, которые никогда не пробовали момидзи темпура, говорят, как это вкусно», — сказала она в интервью.

Японское слово «момидзи» означает одновременно «становиться багряным» и «ручки младенца» — по форме листа. Второе слово для клёна — «каэдэ» — происходит от «каэрудэ», «лягушачья лапка». Язык помнит: люди смотрели на это дерево веками и видели в нём живое.

Генетический хаос как метод.

Почему японский клён так изменчив? Ответ в его биологии. Acer palmatum легко гибридизируется с родственными видами — Acer japonicum, Acer shirasawanum. В природе это создаёт спектр переходных форм. В культуре — бесконечные комбинации.

Исследование Университета Хельсинки 2021 года показало, что в тканях «ведьминых мётел» концентрация фитогормона ауксина в 300 раз выше нормы, цитокинина — в 150 раз. Эти гормоны регулируют рост побегов. Когда их баланс нарушается, дерево начинает расти «неправильно» — и это «неправильно» иногда оказывается красивым.

Садовники эпохи Эдо не знали о гормонах. Но они знали, что клён — дерево, которое постоянно пытается стать чем-то другим. И они использовали это.

Что осталось.

Сегодня редкий сорт японского клёна может стоить несколько тысяч долларов. Столетние экземпляры оцениваются в десятки тысяч. В 2011 году коллекционер из Китая заплатил более миллиона долларов за 300-летний бонсай белой сосны — но клёны такого возраста на рынке почти не появляются. Слишком многие не пережили войну.

Питомники в Орегоне, Голландии, Новой Зеландии продолжают выводить новые сорта. Каждый год появляются десятки названий. Maple Society — международное общество любителей клёнов — ведёт реестр, пытаясь навести порядок в хаосе синонимов и ошибок.

Но никто не может вернуть то, что сгорело.

Садовник из пригорода Осаки, срубивший клён зимой 1944 года, вероятно, не думал об искусстве. Он думал о том, что семье холодно. Он сделал то, что сделал бы любой: выбрал выживание.

Японский клён — дерево, которое люди веками учили быть красивым. Они отбирали его мутации, давали им имена, передавали из поколения в поколение. А потом, когда пришлось выбирать между красотой и теплом, выбрали тепло.

Сегодня в садах мира растут потомки тех, кто уцелел: «Кото-но ито», «Сигитацу-сава», «Осакадзуки». Их листья каждую осень становятся багряными — точно так же, как листья тех, чьи имена забыты.

Слово «момидзи» значит «становиться багряным». Но ещё оно значит «ручки младенца» — по форме листа. Японцы смотрели на клён и видели в нём ребёнка. А потом бросили его в огонь, чтобы согреть настоящих детей.

Это не трагедия. Это выбор, который люди делают на войне. Трагедия в том, что выбор оказался необратимым — и что никто даже не помнит, что именно было утрачено.

Источник.