Завод. Глава седьмая⁠⁠

Пятьдесят оттенков серого и кирпичный

Загад не бывает богат, ребята просчитались. Нет, бесспорно, безбедная жизнь, конское здоровье, жизнь до ста лет — это плюсы, а в России во все времена, просто фантастическая удача, но так ли все хорошо на самом деле? Стоит взглянуть на эти насупленные лбы островерхих крыш над слепенькими, поддернутыми конъюнктивитом пыли, глазками окон, и за такими окнами течет счастливая жизнь? А плоский, без объема, тусклый небосвод? Даже очищенный от облаков, он напоминает дешёвую стекляшку, осколок грязной столовской тарелки, разбитой неловкой буфетчицей, а белесое пятно солнца на нем лишь жирное бликующее пятно. Яблони, заполнившие собой Запрудный, вытеснившие другие деревья, пышной листвой и белорозовой пеной цветения маскируют печать вырождения, скрутившую тугим узлом заскорузлые ветви с серой корой, траченой рыжим, как кирпич лишайником. Дети обрывают незрелые плоды, впиваются в них мелкими молочными зубами и пропитываются ядами глиняного месторождения, к которому тянутся корни этих яблонь. Успешные горожане мертвы, как их Хозяин. И пусть они едят, спят, плодятся, ходят на работу и на учебу, это не жизнь, это выморочное подобие таковой, столь же извращённое, как и посмертное существование их благодетеля, мертвого, но живого Густава фон Бора.

Размышляю об этом, лёжа в гостиничном номере, в ожидании вечера. В девять мать Анны постучит условным стуком, я открою, и она вывезет меня из города. Таков план. Время тянется едва-едва.

А Аннушка. Что не так с Аннушкой? Откуда это странное, несвойственное местному населению, сострадание к чужаку? Что это? Особо трепетный, тонкой настройки, камертон душевной организации или последыш юношеского бунта против авторитарной матери? Вроде, не девочка. Сколько ей? Лет тридцать? Старая дева. Таким иногда свойственны души прекрасные порывы и прочие экспрессивные выходки. Мне Анна видится этакой местечковой Гретой Тунберг, заточенной на защиту популяции заезжих самцов человеков. Молодец, конечно. И я хорош. А что я? В отличии от меня, Анна не могла не знать, что предателей в Запрудном пускают на растопку. Защищаются от внутренней скверны, мать их. Сектанты-ебанаты. Возможно, в этом и есть здравый смысл, но можно ли оправдывать здравым смыслом все и вся? Дура Анька, дура. Жаль девку, до слез жаль. Помянем. Я выливаю остатки коньяка в глиняную кофейную кружку, работы местного керамического цеха, внебрачного выблядка кирзавода, и закуриваю.

Серый день сменяют тёмно-серые сумерки. Если бы в Запрудном писали книги, то все они, как одна, назывались бы "Пятьдесят оттенков серого и кирпичный", главными героями выводили бы инженера с завода и учительницу старших классов. С любовной линией сложнее. Как любят в Запрудном? Впрочем, Запрудный не для любви, Запрудный для работы. А сношаются в этом городе исключительно для пополнения штата предприятия. Я замечаю, как длительное напряжение, в котором я нахожусь, пагубно сказывается на моей способности внятно мыслить. В голову лезет истерический бред. Но, что странно, будущее меня не страшит. Ровно в девять раздается условный стук в дверь. Открываю.

За дверью Любовь Самуиловна в сопровождении трёх лбов.

—Извини. — Коротко бросает она, пропуская мужиков перед собой. Я решаю бороться до последнего, но не успеваю. Первый пропущенный удар заставляет мир вокруг меня померкнуть.