"Записки просвященного". После Нигде
Константин Богданов откинулся от стола. Его лицо было освещено ровным электронным светом экрана ноутбука. Рукопись лежала стопкой исписанных листов — кривым, нервным почерком, с кляксами и пометками на полях. Он не печатал. Он выводил буквы шариковой ручкой, чувствуя, как только физическое напряжение руки и бумажный шелест могут удержать реальность от расползания.
Он был, вернее, оставался, журналистом. Уже сложившийся рефлекс — документировать, искать структуру в хаосе. Эти записки стали его последним, самым важным репортажем. Репортажем о самом себе.
Он писал не чтобы помнить. Он писал чтобы забыть.
Каждым описанным существом, каждым законом безумного мира, он вырывал кусок кошмара из своей души и переносил его на бумагу. Он надеялся, что, опустошив свою память, он наконец-то сможет дышать. Сейчас, глядя на законченную рукопись, он чувствовал лишь огромную, звонкую пустоту. Как выскобленную тыкву.
Он подошел к окну. Город горел огнями, которые больше не казались ему враждебными. Они были просто огнями. Чужая жизнь. Ещё, или - уже, не его.
В кармане он нащупал единственный материальный свидетель — ржавый болт. Привез его с собой. Как? Не помнил. Так же, как не помнил деталей своего возвращения. Только клочья образов: зеленая шерсть на краю зрения, чувство падения, и… пробуждение здесь, в пыльной квартире, с легким, почти неощутимым вкусом крови во рту.
Он не потерял ничего до Углегорска. Но что он потерял после возвращения? Саму возможность быть частью любого мира. Он был чужим и здесь, и там.
Он взял рукопись. Записки были закончены. Правда, которую он так отчаянно искал, оказалась простой: спасения никогда и не было, в виду его ненужности. Есть только разная степень безумия.
Он положил стопку бумаг в старую картонную коробку, заклеил ее скотчем и убрал в самый дальний угол шкафа. Может, когда-нибудь кто-то ее найдет. Если не повезёт - он сам.
А сам сел в кресло, закрыл глаза и попытался вспомнить что-нибудь обыденное. Расписание электричек. Цену на хлеб. Имя своей первой учительницы.
Но в ушах, сквозь шум города, настойчиво звучала одна-единственная фраза, его же собственная:
«Мир вам и свет, просвященные...»