Внешне их не так просто отличить от нормальных жилых домов. Что представляет собой стандартный жилой фонд Углегорска? Бесконечные ряды пяти- и девятиэтажных панельных домов. Километр за километром уютных серых жилищ, укрывающих вас от внешнего мира и дающих порой призрачное чувство безопасности внутри. Какая-никакая инфраструктура, автобусные остановки, неизменная Лавка Максима в шаговой доступности, стандартный городской пейзаж, о нём особо и рассказать нечего.

Те же, о которых идёт речь, немного, но отличаются. Стены чуть кривее, чем должны быть, с углами, сходящимися против законов геометрии, сопромата и здравого смысла. С балконами, заколоченными досками или заваренными металлическими листами, за которыми кажется, кто-то стоит. С замазанными изнутри штукатуркой окнами. С подъездными дверьми, раскачивающимися на петлях в полном безветрии, будто кто-то только что прошёл. Во дворах - слегка тронутые ржавчиной качельки, карусельки, странные конструкции из металлических труб для сушки белья, на которых никогда ничего не сушится.

Но главная приманка — это звук и запах. Оттуда может доноситься запах жареного лука из вашего детства или трескучий отзвук мелодии старой радиоточки, которая была у вашей бабушки. Они не просто показывают дверь в ваш старый, невозвратный мир. Они показывают его идеальную копию, лишённую всех недостатков, выверенную по вашим же тоскливым воспоминаниям. Вы делаете шаг внутрь подъезда — и дверь с тихим щелчком захлопывается. Не с грохотом, а с окончательностью поставленной в вашем личном деле точки.

Вас больше нет. Вас нет в списках, в памяти соседей, в отчётах. Вас аккуратно вырезали из всех причинно-следственных связей. Вашу квартиру займут на следующий день, и новые жильцы будут искренне удивляться, откуда у них в кладовке лежат ваши тапочки, горстка ржавых болтов и сборник цитат Дюка Нюкема.

Спастись можно. Но не силой. Сила здесь бесполезна, ибо вы боретесь не с существом, а с функцией. Можно отвлечь их. Болотные Механизмы высшего порядка — их прямые начальники. Если поблизости начнётся серьёзный сбой реальности, или, что чаще — плановые работы по её изменению, требующие вмешательства Каси или Старших, панельки замирают, переходя в режим ожидания.

Их «охота» приостанавливается, фасад на мгновение теряет чёткость, и в его колебаниях можно увидеть истинную суть — голые, серые плиты, испещрённые шевелящимися щупальцами проводки. Тогда вы можете попытаться убежать, главное — при этом не попасть под само это изменение, а то… есть судьбы и милосерднее, чем быть стёртым в ходе «плановой корректировки ландшафта».

Но главное правило, которое я вынес, куда страшнее. В Углегорске может умереть по своей воле только тот, кто был в нём рожден. Чьё тело содержит в себе частицы здешнего бетона, болотной тины, ржавчины, шепота стен, кошмаров, запахов и образов. Их смерть — это естественная убыль. Перерасход ресурсов, списываемый без лишних вопросов.

Для всех остальных, для «провалившихся», для «призванных», для таких, как я, — мы являемся учётными единицами. Муниципальной собственностью, внесённой в реестр с присвоенным инвентарным номером. Нас нельзя просто так взять и списать. На нашу ликвидацию нужна смета, акт о списании материальных ценностей (форма №86947КССМ52-УГЛ), три печати (включая синюю, которую хранит Тётя Люба) и её личная, размашистая виза.

Самоубийство для нас — не личный выбор, а административное преступление. Несогласованное списание материальных ценностей. Самовольный вывод актива из оборота. Наказание за это следует неминуемо — гигантский штраф, выписанный на ваше имя посмертно, который будет взыскан с ваших родственников в той реальности, которой больше не существует. Или, что хуже, вас вернут. Оживят, достав из петли или выкачав яд, и заставят работать до полного погашения ущерба, нанесённого муниципальному имуществу (вашему телу) и экономике абсурда.

Так что, если решите свести счёты с жизнью, убедитесь сначала в чистоте вашего метрического свидетельства. Удостоверьтесь, что вы на сто процентов — местный продукт. Иначе вам выпишут штраф. Посмертно. А в Углегорске долги, в отличие от вас, не умирают никогда.

Сигареты «Болотный Фильтр». С характерным привкусом тины и отчаяния. Говорят, если затянуться в полной тишине, можно услышать, о чём молчит Князь

Пиво «Три Трупа». Тёмное, густое, с осадком из ржавых опилок. После двух бутылок начинаешь понимать речь скелетной службы. После трёх — соглашаешься с ней.

Сок свёкольный «Хромой Трактор». Густой, почти чёрный, с осадком в виде песка из «Конца Времени». Поставляется прямиком из колхоза Романа Коновалова. После употребления видишь сны от первого лица того, кто эту свёклу сажал. Чаще всего — самого Романа.

Экономика. Деньги тут не в ходу. Они - для неудачников из других реальностей. Расчёт идёт в иной валюте:

Внимание Диктора. За пачку «Болотного Фильтра» с вас спросят 10 минут непрерывного просмотра прогноза погоды. После сделки вы на сутки забудете, как выглядит Диктор. Чем это чревато? Неизвестно, но многие бросали курить именно из-за нежелания забыть.

Секунды падения. Ваши будущие секунды свободного падения в пустоту. Расплачиваясь ими, вы обрекаете себя на спотыкания на ровном месте.

Ржавые болты. Универсальная мелочь. Но будьте осторожны — болты, добытые не из желудка Каси, могут оказаться личинками трубных червей.

Персонал. Вот странность — за прилавком всегда кто-то есть. Вы ясно видите человека (или нечто его напоминающее), платите, получаете товар. Но выходите из лавки — и не можете вспомнить ни лица, ни пола, ни голоса продавца. В памяти остаётся лишь смутный образ и тоскливое чувство, что вы только что заключили сделку с пустотой.

Связь с колхозом. «Лавка Максима» — основной (и единственный) канал сбыта для колхоза «Хромой Трактор, Гнутый клапан». Роман Коновалов поставляет свёклу-мутант, а взамен «Лавка» предоставляет ему... что-то. Никто не знает, что именно. Но раз в месяц Роман приходит с пустыми руками, а уходит с довольным выражением лица и полными карманами чего-то, что тихо шевелится. Его брат Андрей, голос рекламы «Лавки», ненавидит эти визиты. После них он неделю не может говорить.

Самое жуткое — акции. «Купи три мясных куба — получи бесплатный билет в Магнитошахтинск!». “Возьми блок сигарет - в твоём туннеле появится свет!” И люди соглашаются. Потому что в Углегорске будущего нет, а вот потратить прошлое — пожалуйста

Так что в следующий раз, когда пойдёте за хлебом, помните: вы не просто покупаете еду. Вы участвуете в сложной системе метафизического бартера, где ваша личность — разменная монета.

Мир вам и свет. И приятного аппетита

Вы видели, как вчерашний переулок сегодня упирается в глухую стену? Это они ставят гипсокартон на дыру в пространстве. Им плевать на ваши маршруты. Их задача — чтобы геометрия не расползалась дальше.

А «мясные кубы»? Самый наглядный пример. Это утилизация биологического и ментального мусора. Всё, что потеряло свою изначальную форму и функцию, но не может просто исчезнуть — спрессовывается. Превращается в безвредный, стандартизированный объект. Энтропия, упакованная в аккуратный параллелепипед. Во всяком случае - одна из его форм.

Говорят, у них есть иерархия. Кася — «полевой агент». Есть другие, более мелкие — те, что встраивают новые двери в панельках или меняют вывески на магазинах за ночь. Но есть и Старшие, те, что не имеют формы. Они работают не с предметами, а с законами. С гравитацией, со временем, с логикой. Когда в Углегорске наступают те самые дни, где дважды восходит солнце или тень отбрасывает сам предмет — это значит, Старшие проводят «плановую работу» на фундаментальном уровне. Они не со зла. Они проверяют расчёты.

Их происхождение — величайшая загадка. Моя, уже сложившаяся после всего, теория? Они не были созданы. Они — побочный продукт. Когда Якорь вонзился в реальность, возникла «обратная связь». Мир, пытаясь себя спасти, породил антитела. Или, что ещё страшнее, он породил их из самого себя. Может, первые Болотные Механизмы — это были искажённые, переработанные сознания первых жертв Пузыря? Тех, кого не перенесло в Углегорск, а стёрло, перемололо и заставило служить новой, уродливой стабильности.

Они не враги. Враг — это хаос, распад. Они — наши тюремщики, но и наши санитары. Без них Углегорск за считанные часы рассыпался бы в квантовую пену или был бы разорван на клочки Красным Смехом. Их холодная, бездушная работа — это та цена, которую мы платим за то, чтобы вообще что-то существовало.

Порой, в особо тихие ночи, если приложить ухо к трубам отопления, можно услышать не стук скелетной службы, а нечто иное. Глухой, ритмичный гул. Как будто где-то в самом основании города, в его каменных почках, работает гигантский, непостижимый мотор. Это бьётся их коллективное сердце. Сердце, которое качает не кровь, а саму глину бытия, чтобы та не осыпалась.

Так что в следующий раз, когда ваша реальность внезапно и безболезненно изменится, не проклинайте Диктора или мэра. Просто знайте: бригада Болотных Механизмов выполнила свой дневной план. И будьте благодарны, что вы не стали тем сырьём, из которого они этот план выполняли.

К счастью, в этот раз конфликт удалось задавить ещё в зародыше, сойдясь на том, что хоть называйся “Пузырь” хоть ППО, хоть Ж.О.П.А., лучше взять кирку в руки и идти помогать аспиранту, пока этой киркой не получил по зубам.

Пускай он был и не виноват, в том, что пузырь их затащил в это изолированное пространство, он был разочарован. Не в грубых шахтёрах, не в неумехе-аспиранте, которого все называли “Малой”. Ни даже в собственном руководстве, которое его, ведущего инженера отправило на эту каторгу. В конце концов, махая киркой, голова его была свободна. И в этой голове постоянно поселялись мысли, который он мог, отвлекаясь от тяжелой работы, думать.

Не знаю, о чём он думал в тот момент, когда кирка Малого проломила вдруг проход в некую… каверну, кажется это так называется. И она была обитаема, в ней было то, что стало частью его.

Дальнейшая информация была не засекречена и я могу рассказать её вам. За достоверность, впрочем, не ручаюсь.

В пещере они увидели, “мягкий свет”. По словам тех, кто выжил, он “вытек как кисель, состоящий из помех как в телеке” из каверны и, как жидкость в невесомости, принял форму неправильного шара. Затем, эта сущность задрожала в воздухе покрутилась из стороны в сторону, по словам очевидцев, “как будто оглядывалось” и, медленно и даже как-то величественно проплыв к инженеру, сосланному из НИИ в шахту, поглотило его.

“А потом я воздал им по заслугам. Шучу. Я просто был голоден” - сказал мне как-то в баре, посверкивая чернотой и отблесками умерших звёзд из под очков.

А что было дальше? Инцидент в шахте сложно было замолчать, к тому же не все тогда погибли, а некоторые даже остались в своём уме. В конце концов, главный “фигурант” этой истории тоже шёл на контакт.

Если провести некую выжимку из всей информации, что мне удалось накопать, то через какое-то время после инцидента, он вошёл в здание местной телевизионной студии, закрытой за нерентабельностью за несколько месяцев до появления “Пузыря” и в тот вечер в Углегорске впервые все телевизоры в городе заработали сами собой, переключившись на 14 канал.

Зрителям показали сводку новостей, несколько музыкальных клипов, мультики, две серии сериала и фильм в гнусавом переводе. А потом диктор на экране заявил, что пора ложиться спать, потому что ему не хочется видеть их сны. Так закончился первый вечер первого цикла.

Потом было многое. И смена формата эфира и изменение сетки вещания и попытка захвата телестудии сектантами Культа Тишины, указ о запрете телерадиовещания в городе, в связи с участившимися случаями массовой истерии, поджог здания упившимся в хлам Грейдом и забастовкой культистов Кабал… Но всегда, всегда 14 канал выходил в эфир. Телеприёмникам, в принципе, не обязательно было для этого быть во включенном или рабочем состоянии.

В общем, можно сказать, 14 канал, Диктор и Виктор Пикельев (тот самый “Малой”) были всегда.

Но кто или что такое Диктор?

Мы знаем, что он получил специальность в местном институте, работал на инженерной должности на производстве, откуда был уволен из-за нарушения техники безопасности, откуда потом пошёл работать в НИИ, помогал проектировать “Пузырь”.

Мы знаем, что в момент активации “Якоря” он был в шахте.

Виктор Пикельев однажды сказал “Я знал его, мы были достаточно хорошо знакомы. Теперь оно говорит его голосом”.

В одной из серий “Битого Байта” тот же Пикельев говорил, что Диктор “неисправен”, что бы это не значило. Он механизм? Киборг? Что-то иное?

Я лично знаю просвященного, который видел своими глазами на Празднике Тишины, как Диктор на равных о чём-то жарко спорил с самим Князем Тишины, заставив его… промолчать. Знать бы ещё что имелось в виду.

В любом случае его роль в жизни города сложно переоценить, ведь он вещает ту единственную правду, которая позволяет поддерживать её в более-менее стабильном состоянии.

По какой-то причине считает, что Канады не существует. Когда его пытаются убедить в обратном, смеётся вызывающим ломоту в суставах смехом и просит прекратить нести чушь. Так же, был возмущён тем, что в его присутствии говорили о городе Сургут, реакция была такая же, как и на Канаду. Не знает что такое шахматы.

А что касается того, что он называет себя Биологически Организованной Гармонией, это не более чем громкие слова. Он сам так сказал мне передать вам.

А ещё однажды он рассказал сказал мне в баре следующее:

«Вы смотрите 14-й канал. Сегодня в программе... моё признание. Я не знаю, что ещё врать в эфире. Врут все: мэр — что он не медуза, Кася — что она просто машина, Грэйд — что ему плевать. Даже Князь Тишины врет, что он молчит. А я? Я транслирую. Каждый день одно и то же: «В Углегорске всё спокойно» - ложь. «Завтра будет светить солнце» - ложь. «Мы помним наших героев» - особенно мерзкая ложь. Вы же видели эти «героев» — они сидят у меня в подвале и шепчут тексты для титров. Высшие сущности? Ха. Красный Смех хочет, чтобы я смеялся, Князь — чтобы замолчал, а болотные механизмы... они просто ждут. Иногда мне снится, что я всё ещё в шахте №6, и там, в пласте угля, сидит другой я — тот, кто не полез в этот АКП. Он молчит. Может, он умнее? Очередная реальность? Разочарование. Я думал, если кричать «Правду!» достаточно громко, мир треснет по швам. Но швы уже давно чьи-то щупальца. А «ищущие светлого завтра»... Они же не видели, что в наших прогнозах «завтра» — это просто чёрный экран с одной фразой: «Лучше уже не будет». ...А знаете, почему я ношу эти дурацкие очки? Потому что без них я вижу вас такими, какие вы есть. И это… недостойно эфира. Оставайтесь на волне. После перерыва — прогноз погоды. Ожидается кровяной туман и одиночество до конца дней.»

Чем они занимаются сейчас? Никто не знает точно. Официально — «мониторинг стабильности Якоря» и «патрулирование смежных реальностей».

На практике это выглядит так: сотрудники в застиранных халатах пьют чай из громадного советского самовара «Огонёк» и смотрят на пузатые экраны, где вместо данных — помехи.

Иногда одна из помех складывается в нечто осмысленное — например, в лицо вашей бабушки или в схему вечного двигателя. Это записывается в журнал и отправляется в архив, где его, вероятно, потом съедает Кася-3000.

Именно «Росянка» негласно отвечает за «кадровый вопрос» Углегорска.

Большинство «провалившихся» сюда — их рук дело. Учёные научились ненадолго пробивать брешь в Пузыре и «выдёргивать» специалистов из других миров: инженеров, физиков, даже одного скрипача из Вены 1927 года.

Они работают здесь какое-то время — решают свои узкие задачи, за которые не взялись бы местные, — а потом их… возвращают. Стирают память и отправляют обратно в тот же миг, откуда взяли. Мгновенная, бесплатная, анонимная командировка. Говорят, у них в отделе кадров лежат личные дела людей, которые родятся через сто лет и тех, кто умер век назад. Я в это верю.

Почему «Росянка»? Название старше Пузыря. Говорят, первый директор института был страстным любителем-ботаником и выращивал на подоконнике хищные растения. Одно из них — венерина мухоловка — прижилось и стало неофициальным талисманом.

Оно и сейчас там, в кабинете директора, в большом горшке. Подписывает квартальные сметы на проведение экспериментов, проводит телефонные совещания с военными и мэром, иногда ругается с Культом Кабал, когда те не выполняют подрядные обязательства. Говорят, оно питается не насекомыми, а мелкими сбоями реальности. И когда оно щёлкает своими лепестками, в Углегорске наступает особенно тихий вечер. А ещё ходят слухи, что Пузырь — это не результат эксперимента, а побег этого самого растения. Что мы все живём внутри его пищеварительного тракта. Врут, конечно, так Диктор сказал.

Сотрудники «Росянки» — самые незаметные люди в городе. Они не участвуют в Праздниках Тишины, не ходят в бар к Грэйду и не покупают мясные кубы. Они получают зарплату ржавыми болтами и бенгальскими огнями с истёкшим сроком годности. Их главная привилегия — они знают немного больше остальных. И от этого у них самые пустые глаза во всём Углегорске. Они уже не верят ни в спасение, ни в катастрофу. Они верят только в отчётность.

Они не пытаются всё исправить, это ни физически, ни вероятностно невозможно. Они ведут учёт. Акты, отчёты, журналы. Каждый новый цикл Якоря, каждое появление Зелёной Собаки, каждый вздох Красного Смеха — всё это аккуратно вносится в базу данных.

И их главный вывод, который я однажды услышал от пьяного лаборанта, прост: «Система работает стабильно. Коэффициент абсурда держится в расчётных пределах. Лучше уже не будет, но и хуже — не предвидится. Следующее плановое совещание — во вторник».

Так что не ищите в «Росянке» разгадок. Ищите отдел кадров. Возможно, именно там лежит ваше личное дело, заведённое за десять лет до вашего рождения. А может, и после вашей смерти

Добывающие производства, перерабатывающие производства. Электростанция, завод, ещё завод, крупный железнодорожный узел, речной порт, военная часть, несколько НИИ, занимающиеся непойми чем. Настолько непримечательное место, насколько вообще может быть.

Географически - день пути на запад от Мясосибирска, потом сорок минут на электричке, сойти в Можарово, там через Магнитошахтинск автобус ходит. По крайней мере, раньше - точно ходил.

В подобном кондовом месте, где время ещё ДО того как всё случилось, время, казалось бы замерло. То ли 1992 год на улице, то ли 2019. То ли 20 лет прошло, то ли 20 веков. Всем было наплевать. Скорее всего, именно эта черта местных жителей помогла им смириться и пережить всё дальнейшее.

В, уже не имеет значения, каком году, учёные из местного НИИ перспективных производственных разработок одним ничем не примечательным серым днём, решили испытать некий “пузырь”. Или, как говорят некоторые, “пузырь” появился вследствие запуска некоего устройства. Причина не имела значения. Важны были последствия. На какой-то момент, время не то что бы замерло, а будто бы дернулось. Остановилось на мгновение, сделало шаг назад, отдышалось, дёрнулось, пошло снова. Но отлаженный эпохами механизм дал сбой и одно из самых неумолимых явлений во всех вселенных вдруг начало сбоить.

А вместе с ним, но чуть позже, пошла помехами и сама реальность. Это заметили не сразу. У одних появилось стойкое чувство дежавю, у других вдруг испортилось настроение, третьи неожиданно для себя ощутили резкое чувство опасности. И все без исключения подумали одно и то же “Мне не нужно здесь находиться”.

Примерно такие же мысли были у тех военных, что в это время вели рутинное селекторное совещание с Генштабом. Связь пропала. ВСЯ. Радио молчало, телефоны не звонили, спутники не отзывались… Через полчаса её удалось восстановить, но только в пределах города и приблизительно ста сорока километровой зоны вокруг него.

Единственное сообщение, пришедшее извне - прозвучавшее из трубки телефона экстренной связи. На то, что это была всего лишь трубка с обрывком провода - почему-то никто не обратил внимание.

“Девятнадцатое сентября, 13:30” - На связи Галкин Вячеслав Павлович, готовимся к первому тестовому запуску ПРП “Турбина”, запуск запланирован на дату 19 сентября 1999 года, время 13:44. Высылаем вам скорым поездом документацию “Турбины”, а также данное сообщение. В течении часа связи не будет, не волнуйтесь, скоро все мы отсюда выберемся”.

Говорят, в динамиках различной аппаратуры, до сих пор можно услышать его шёпот.

“Мы почти выбрались”

Беда не приходит одна, не так ведь? В какой-то момент, изоляцию почти двухсоттысячного города стало невозможно скрывать от его жителей. К счастью, закалённые суровой жизнью в промышленном городке жители почти не опустились до массовых “народных гуляний”, каннибализма и гражданской войны, как кое-где.

Скорее всего, всеобщая незаинтересованность жителей города в происходящем тоже была связана с “пузырём”. Или всеобщей защитной реакцией на те странности, которые начали появляться со всё большей периодичностью. Сначала вдруг кто-то обнаружил, что из города пропали почти все животные. Кошки, собаки, птицы, крысы… Коровы, козы, свиньи и прочая сельскохозяйственная живность из местного колхоза - их стало как будто бы на несколько порядков меньше.

Потом начали пропадать люди. Просто садились на автобус, по пути на работу - и пропадали. Многие, потом, находились, совершенно не понимая, почему все удивляются этому факту, ведь для "пропавших" прошло всего ничего времени. В местных лесопарках, помойках и теплотрассах случайные свидетели находили всё более странные находки, вроде кубических мясных ломтиков, похожих на те, что продавались в той самой “Лавке Максима” на углу. И плевать, что таких магазинов никогда не было. В окна к некоторым начинали по ночам заглядывать их усопшие родственники. В ванных комнатах и туалетах некоторых квартир стали появляться странные круглые отверстия. Кто-то уверял, что услышал необычайно заводную музыку с улицы и, в танце, выпрыгнул в окно. Были и свидетельства выживших очевидцев о том, что в окрестностях, а то и в самом городе видели невиданных доселе тварей, которых местная администрация назвала “Криптидами”. Почему-то некоторых представителей администрации “Криптидами” было называть запрещено. Но не смотря на всё большее количество странностей, жизнь в городе… шла своим чередом. Что-то менялось, что-то оставалось неизменным.

Некоторые вещи, о которых я вам расскажу позже, стали совсем обычными, некоторые явления стали вполне ожидаемыми. Люди не теряли надежды и оптимизма, что это пройдёт, “блокада” города спадёт, доблестные учёные и военные всем помогут и спасут. Мы все считали, что мы почти выбрались.

А потом запустили Якорь.

Как и в прошлый раз, никто ничего не заметил. Всё было вполне по углегорски, обыденно. Я слышал, что один из учёных, установивших связь с эфирными отпечатками группы Галкина получил те пропавшие документы по “Турбине”. И, малой рабочей группой в “Росянке” они запустили Устройство Консервации Пространства “Якорь”, в надежде стабилизировать расползающуюся по швам реальность и наладить ход времени. В конце концов, лучше бы уже не было.

В этот раз всё обошлось почти без спецэффектов. Разве что случился небольшой обвал в шахте, на площади, тогда ещё Ленина, упала статуя вождя пролетариата, да один из лаборантов утверждал, что его ткнула под локоть собака, каким-то образом оказавшаяся в лаборатории. А я… а я не помню, что тогда было. Более того, я не вспомню при всём желании, когда было это тогда. Но именно в тот день всё и началось. Город, застрявший в реальности получил “второй шанс”. Так начался самый первый цикл.

Он подошел к окну. Город горел огнями, которые больше не казались ему враждебными. Они были просто огнями. Чужая жизнь. Ещё, или - уже, не его.

В кармане он нащупал единственный материальный свидетель — ржавый болт. Привез его с собой. Как? Не помнил. Так же, как не помнил деталей своего возвращения. Только клочья образов: зеленая шерсть на краю зрения, чувство падения, и… пробуждение здесь, в пыльной квартире, с легким, почти неощутимым вкусом крови во рту.

Он не потерял ничего до Углегорска. Но что он потерял после возвращения? Саму возможность быть частью любого мира. Он был чужим и здесь, и там.

Он взял рукопись. Записки были закончены. Правда, которую он так отчаянно искал, оказалась простой: спасения никогда и не было, в виду его ненужности. Есть только разная степень безумия.

Он положил стопку бумаг в старую картонную коробку, заклеил ее скотчем и убрал в самый дальний угол шкафа. Может, когда-нибудь кто-то ее найдет. Если не повезёт - он сам.

А сам сел в кресло, закрыл глаза и попытался вспомнить что-нибудь обыденное. Расписание электричек. Цену на хлеб. Имя своей первой учительницы.

Но в ушах, сквозь шум города, настойчиво звучала одна-единственная фраза, его же собственная:

«Мир вам и свет, просвященные...»