Забытый пейзаж. Часть третья⁠⁠

«Пусть мальчугану помогут трудно убиваемые законы возвышенных строк, — подумал Жломменг, наблюдая за тем, как в конечностях озорника и особенно в испускаемой его глазами лучистой лихорадочности циркулирует странная бодрость, выгравированная на мутирующих нервных волокнах неизвестной патологии да пока ещё позволяющая выискивать хватание чужих вещей, покоящихся на дне Междууффы, от которого всего пару часов назад в полном составе отхлынули стражники в доспехах из волнистого сапфира. Потешно благословляя царство лежачих безделушек, юноша, судя по тому, какими восторженными оттенками переливались его описанные выше зрительные светящиеся полосочки (а Фреду со стороны данный оптический кульбит, совершаемый в утреннем околоречном пространстве, был виден во всём своём кристально-заклятом великолепии), думал, что натыкается не просто на занятные предметы, а на целое скопище волшебных инструментов для грядущего проведения чеканных словесных обрядов, одной из частей которых станет, конечно же, создание красивых механизмов рифмовки.

Все медленнее и неохотнее срывая дикие потайные наклейки с мыслей, якобы принадлежащих Гвулли, Джону, Фэрлю и всем остальным собравшимся на берегу искателям стихийных ответов, Фред постепенно прощался с каскадом звуков, порождаемых сиюминутной телепатической атакой. А затем, несколько узкомоментных помешательств спустя, он ощутил, как откуда-то из глубины его залежавшегося «Я», которое было внезапно принесено потоками чужеродной науки и вроде бы вежливо водружено на место, стали проклёвываться сквозь встревоженную ткань чувств свежевыясненные желания — к примеру, дойти до Озера Безжалостной Ритмики, которое обычно всегда постанывало по причине сладковато-давнишней своей соединённости с Междууффой. Тут Жломменга нужно понять, ведь, согласитесь, порой хочется не просто всматриваться в растопыренную во все таинственные измерения орнаментальность происходящих событий, а ещё и потеряться в ней, позволить её алчным причинно-следственным скоморохам снедать твой ранимый полк молодцеватых ожиданий и комкать его так, чтобы он смотрелся как валяющий дурака гравитационный желудок звезды, которая, имея облик нецензурной малости, наливается настоянным на смерти эхом каких-то экзотических вселенных и вяло превращается в музу-микрокосм. Да, все эти ментально-чувственные гуляния Жломменгу были отнюдь не чужды, и, успев распознать в ауре его намерений многообещающую цельность, люди пошли вслед за ним, выстраиваясь в чудаковатые шеренги, будто бы намалёванные на лбу деспотичного колосса в качестве лжетатуировок, служащих заменой былым прелестям гигантского третьего глаза.

Под официальной пологостью берега, шагово-поверхностным предпочтениям которого старались потрафить ботинки ореоловопируэтных мужчин, ведомых Фредом и направляющих определённую часть ладонной нервозности на физически примирительный зуд усвояемой грации факелов, наверняка скрывался образ затейливой лестницы, состоящей из ступенек, представляющих собой строго поблёскивающие монорельсы (они, надо полагать, скрытно жаждали какими-то необъяснимыми, античеловеческими зигзагами ускорить активность вышеописанного коллективного подобия обескураженных пилигримов, чьей командирской спонтанностью стала фигуративная нервозность Жломменга). Сумасшедшая, но чопорно затаившаяся земляная реинкарнация приречной покатости готова была явиться здесь во всей непредусмотренной актуальности спустя лет сто-двести после этого нестерпимо сверхъестественного утреннего злоключения, то есть как раз в ту эпоху, когда какой-нибудь изобретатель, взятый в испепеляемую собственность своею же гениальностью, погрузит в неосмотрительную стремнину революционных научных вожделений все объективировавшие и являвшие себя окунания, скованные между собой цепными консерватизмами природы.

Весь этот воображаемый пейзажный трактат, разыгранный в качестве футуристической сценки в жломменговском мозгу и слегка повредивший умиротворённость закулисных ментализаций, обладал, на первый взгляд, способностью не просто охватить бестеневым освещением крошечные символы отчаяния, прилипшие, словно расчётливые мухи, к щербатому потолку небрежно расстёгнутой души Фреда, но и превратить их в роскошный нотный стан, под караулом которого все худенькие проявления бодрости и отваги вдруг вышвырнули бы из своих туловищ привычку малодушествовать; однако намерение Жломменга хранить основополагающую толику эмоций в оазисе мужества бессовестно прохудилось. «Полегчало тебе, дрянная невозможность?! — раскидисто и пёстро блевал Фред в ведро подсознания. — Не лопнешь ли, пытаясь пожрать сразу весь букет моих отборных чаяний? Все, что было вчера, — гнусный натюрморт, написанный бредом! Всё, что вижу сейчас, — это каким-то потусторонним подлецом сфабрикованное завещание, сварганенное из сбывшихся куплетов инопланетной дальновидности!» Слышно было, как кто-то, перепаханной частичкой последовав примеру Гвулли и спустившись на дно высохшей Междууффы, в три погибели согнул задыхающееся самообладание и вопящими клещами вытягивал из себя непроизвольность: «Сей день — наша с вами последняя симфония! Нас изощрённо заслоняют новым грандиозно прочным пристанищем дьявола!» А затем смесь подобных головокружительно взвивающихся восклицаний поэтапно приспособила друг к другу фейерверки чувств, по-разному завязших в церемониальном ужасе междууфологической тишины, и побудила некоторых несчастных ореоловопируэтан, окостеневших от мыслей о конце света, плавно перемещать свои ножные и сердечно-священные навигационные выпуклости в ближайшую церквушку, где, как гласит одно неизысканное, но вполне легендарное излишество (её оригинальный текст, написанный на стародиагональном наречии, содержится в «Сказаниях о Миловидности», а перевод можно найти в «Энциклопедии грядущего влагозначительного безмолвия»), даже Её Величество Прозрачность, мучимая заурядными воспалениями эфемерности, порой получает свою долю благословенного цвета и уступает дорогу Небу, то есть обретает навык чуть надорванного, но поистине очищающего полёта.

Не секрет, что иногда в двери нашего дома начинает стучаться Очевидное, и мы не замечаем, как потихоньку привыкаем жить в ритме этих постукиваний… Именно так Жломменг, когда уже приковылял к прочному распознаванию того, что Озеро Безжалостной Ритмики было целиком пленено исполинскими, неповоротливыми шаблонами по-февральски запрограммированного льда, отнюдь не сразу признал в этой бело-серой самоорганизованности отчётливую вышеупомянутую поступь неоспоримого факта и ещё долго не мог понять, что подсознательно-то уже принялся погружаться в неизъяснимый, сам себя координирующий пляс медленного примирения с неизбежностью. Поворотные пункты этого глубинного танца, словно тончайшие чёрточки, выстроились в высокую шкалу и потянули Фреда (будто он накинул плащ, свитый из оскалов особой ртути) куда-то к потусторонним температурам. Очевидное дубасило кулаками, орало, обкладывая свихнувшимися матерными всполохами фальцетные предостережения, испускаемые измождённой сетчаткой Жломменга, и пыталось вломиться в его подспудный психологический тамбур, но создавалось впечатление, будто Фред лишь созерцал уютную выпуклость дверного глазка и видел, что там, по другую сторону, кем-то положена на коврик, вдоволь нахлебавшийся подошвенной грубости, стопка газет, блеющих про совсем не интересные Фреду курьёзные ленточки матери-природы. И всё же, когда спустя минуту вышеозначенная совокупность тонких полосочек сбросила с себя изящно вычерченные маски и продемонстрировала, что представляет собой просто гурьбу омерзительно пахнущих водорослей, свирепо отутюженных своей же продолговатостью, Жломменг наконец решился лицом к лицу встретиться со всей этой сценой, служащей ответом на вопрос: какие силы сегодня ночью перешли в состояние непрошибаемого камуфляжа, начавшего оборонять Междууффу от вольной текучести (ранее всегда даруемой Озером), а «выдвижной ящичек не этюдник ли» — от сакраментально-традиционного бурления…

Однако мы плюхаемся сейчас в финальный бассейн всей этой истории вовсе не для того, чтобы её затемнённую, пока не до конца изученную плавность сравнивать с горделивой медитативностью самых первых строк и приговаривать: «Эх, вот были же в ту легендарную весну зачины! Истинные сиропы неповторимых природных эпох!» Нет, нам всего-то нужно смастерить из самих себя вместилище для наблюдения за тем, как молодой день, прокатившийся по тогдашним ореоловопируэтным календарям истасканной Хроносовой меткой «девятнадцатое марта» и вынудивший Фреда, Джона и других обитателей города пребывать под воздействием скверной однонаправленной тревоги, обращался по мере своего взросления к целомудренной новизне двух следующих суток, линия которых в один мятущийся, но прекрасный момент наконец отдала себя в распоряжение новому, резко изменившемуся колдовству мартовского ветра и расколола могучими свистящими гримасами тот свирепый ледяной бастион-тупик, что ещё совсем недавно переквалифицировал влагу Озера Безжалостной Ритмики в заложницу. И сразу после этих почти по-цирковому изумительных происшествий вдруг начал где-то в недрах слуха каждого ореоловопируэтанина как-то косолапо, но без лишних препон стеснительности шлёпать печати своих децибельных гигантизмов раскатистый водяной ворчун, разрешая изогнутым сказкам междууффской твёрдости, которая трое суток стонала массивными, но недоступными человеческому взору жабрами и была выброшена на собственный беспощадно песчаный пол, наконец-то вновь почувствовать себя сносной артерией проворного рокотания и угостить тишайшее настроение Междууфологии долгожданным импульсом многокапельного падения. «Выдвижной ящичек в душе этюдник ли» зашевелился с такой грохочущей эмоциональностью, словно на весь регион истерически заверещали бубенцы, венчающие огромный колпак, надетый на паяца-верзилу, потерявшего последние краски смысловой въедливости собственной жизни и по наущению упрямой безысходности бросившегося в тот роковой лестничный пролёт, который своей сложной конфигурацией перил и угловатых ступенчатых вывихов ежесекундно встречался с каждой из сферических шутовских погремушек, давая комичным вспышкам позвякивания путёвку в коротенькое акустическое бытие.

Осознав, что период изощрённого междууфологического безмолвия завершился, глубинно-меркнущая рыба «Мольбертовая Подсказка», одна-одинёшенька, сидевшая на полукровеносной-полубессознательной цепи в душе Фреда и обиженная на всю комбинацию совершённых хозяином действий, обретших свою полнокровность в нетрезвой колыбели ножевых и шляпных перебранок, поняла, что эзотерическое существование ей, чешуйчатой носительнице проницательных плавников, опостылело и что она теперь новая крылатая духовность, экстравагантно отравленная свежими порциями бушующей междууфологической воды и похожая на один из тех осколков чужого неуступчивого неба, которые рыщут по незримым дорогам местного воздуха в поисках хоть чего-нибудь пригодного для доброго старого отражения.

Конец