Воля моя...⁠⁠

Когда мир вокруг перестал вибрировать и белый свет рассеялся, Алексей открыл глаза уже не в стерильной лаборатории Института квантовых темпоральных исследований, а посреди выжженной солнцем долины. Воздух пах пылью, сухой травой и чем-то ещё — свободой, опасной и первозданной.

Он был социологом и активистом. В своём времени он читал лекции об устойчивом развитии, организовывал волонтёрские программы, пытался «исправить» общество через просвещение. А теперь он оказался здесь, в I веке, с рюкзаком, где кроме пары энергетических батончиков и мультитула лежал планшет с офлайн-энциклопедией.

Первые дни были адом. Язык, который он с трудом понимал благодаря университетскому курсу древних языков, непривычная еда, враждебность местных к чужаку. Но потом в нём загорелся знакомый огонь. Это же чистый лист, — подумал он, глядя на селение у подножия холма. Общество, которое можно построить с нуля, по правилам гуманизма, рациональности и прогресса.

Он начал с малого. Показал, как с помощью простейшего фильтра из песка и угля можно очистить воду из застоявшегося источника. Объяснил базовые принципы гигиены. Когда в соседней деревне заболел ребёнок, а местный знахарь готовил зелье из сомнительных трав, Алексей, помнивший кое-что из студенческого курса первой помощи, промыл рану кипячёной водой с солью и наложил чистую повязку. Ребёнок поправился.

Слух о странном, но мудром пришельце пошёл по округе. К нему потянулись люди. Не за чудесами, а за помощью. Он учил их простым вещам: чередовать посевы, чтобы земля не истощалась; строить печи с лучшей тягой, чтобы меньше дыма было в домах. Он говорил о равенстве, о том, что ценность человека не в его происхождении или богатстве, а в поступках. Его слова были просты, полны здравого смысла и давали надежду на лучшую жизнь здесь и сейчас.

Он оброс последователями. Сначала двое-трое, потом десяток. Люди называли его «Равви» — учитель. Он отмахивался, смеясь: «Я не раввин, я просто Алексей». Но они настаивали.

Однажды вечером, когда они сидели у костра — его маленькая община, — к ним подошёл прокажённый. Люди в страхе отпрянули. Алексей вздохнул. Он знал, что болезнь заразна, но не мог просто прогнать несчастного. Он подошёл к нему, стараясь не касаться, и сказал мягко:
— У нас есть чистая вода и еда. Садись вон там, я принесу.
Он дал ему еды и отдельный сосуд с водой. И показал жестами, как важно мыть руки. Он не исцелил его. Но он дал ему достоинство. В глазах прокажённого стояли слёзы. А один из учеников Алексея, молодой рыбак по имени Джихуд, смотрел на эту сцену с благоговением и что-то тихо записывал на восковой табличке.

Имя «Алексей» плохо склонялось на местном наречии, он предложил вариант "Леша", но окружающим оказалось проще произнести — «Лешуа». Он не придал этому значения. Пусть будет Лешуа. Лишь бы слушали.

Но слушали всё страннее. Его простые советы о справедливом распределении ресурсов в общине превращались в устах учеников в притчи о «последних, которые будут первыми». Его лекции о важности внутренней мотивации («Царство разума — внутри вас!») становились мистическим «Царством Божьим внутри вас». Он пытался их поправить, но их глаза сияли такой верой, что у него не поднималась рука разрушить её. Он видел, как они нуждались не просто в инструкциях, а в смысле.

Переломный момент наступил в Капернауме. Толпа привела к нему женщину, обвинённую в прелюбодеянии. Закон требовал побить её камнями. Алексей вскипел от праведного гнева. Он встал между нею и толпой.
— Да кто из вас без греха? — крикнул он, глядя в лица, искажённые злобой и ханжеством. — Пусть первый бросит в неё камень!
Он говорил о лицемерии, о том, что мораль не может быть избирательной. Но в его голосе звучала такая беспощадная, всеобъемлющая власть, что люди, один за другим, опустили камни и разошлись. Он же, дрожа от адреналина, помог подняться женщине и сказал: «Иди. И постарайся больше не попадать в такие ситуации». Она ушла, смотря на него как на божество.

В ту ночь к нему пришёл самый умный из учеников, Матитьягу.
— Рабби, — сказал он, — я записывал твои слова. Ты говорил сегодня о прощении. Но также ты говорил, что пришёл не нарушить закон, а исполнить. Это глубже, чем я думал.
Алексей замер. Пришёл не нарушить, а исполнить. Эту фразу он знал. Он читал её. В детской Библии с цветными картинками.

Ледяная волна прокатилась по его спине. Он отшутился, отправил ученика спать, а сам достал из самого дна рюкзака планшет. Батарея была на последнем издыхании. Он дрожащими пальцами открыл офлайн-версию Нового Завета. Начал читать. Нагорная проповедь. Притчи. Исцеления. Споры с фарисеями.

Каждый эпизод отзывался в его памяти жутким эхом. Его простые уроки гигиены — «исцеления». Его защита несчастных — «изгнание бесов». Его речи о новой этике — «проповеди». Имена учеников: Петрос (не Петр ли?), Иоханан, Джихуд... Имя учителя... Лешуа бар Йосеп...

Он, социолог Алексей Осипов, тридцати трёх лет от роду, пытавшийся построить в прошлом утопию на принципах разума... Он и был тем, о ком читал.

Паника сменилась нелепым смехом, а потом ледяным, всепоглощающим ужасом. Он знал, что будет дальше. Триумфальный вход в Иерусалим. Предательство одного из близких. Суд. Голгофа. Крест.

Он смотрел на спящий лагерь своих учеников. На простые, огрубевшие лица людей, которые поверили ему. Они ждали не справедливого управления, а спасения. Не социальных реформ, а чуда. И они верили, что он — это чудо.

Он мог бежать. Уйти в другую страну, затеряться. С его знаниями он бы выжил. Но тогда что останется от всего, что он здесь делал? От этой искры надежды в их глазах? Его рациональная утопия уже умерла, превратившись в нечто большее — в легенду, которая, как он теперь понимал, должна была пережить века.

Он вышел из палатки. На востоке занималась заря. Он вспомнил лица: вдовы, которой помог; ребёнка, которого спас от болезни; рыбака, который впервые задумался о чём-то beyond своё судно. Он не был богом. Он был человеком, который случайно дал людям то, в чем они отчаянно нуждались: не технологию, а надежду. Не знания, а веру в собственное достоинство.

И он понял, что не может их оставить. Не может отнять эту веру. Даже зная, чем это для него кончится. Потому что эта вера, этот миф, который начался с его попытки мыть руки и справедливо делить хлеб, — он был важен. Он менял мир. Не так, как мечтал Алексей, но, возможно, глубже.

Утром он собрал учеников. Лицо его было спокойным, но в глазах стояла неизбывная грусть, которую они приняли за высшую мудрость.
— Сегодня мы идём в Иерусалим, — сказал он.
— Рабби, там опасно. Тебе угрожают, — сказал Петрос.
— Да, — тихо ответил Алексей, уже не Лешуа, но еще и не Иешуа — Но это необходимо. Путь определён. И я должен его пройти.
Он не добавил «до конца». Они и так поняли. В их взглядах читались преданность и ужас.

Он шёл впереди, ощущая тяжесть предстоящего. Он не был Сыном Божьим. Он был учёным из будущего, который слишком поздно осознал, что попал не в социальный эксперимент, а в собственную судьбу. И выбрал её. Не из величия, а из ответственности. Из той самой любви к этим простым, заблудшим людям, которую он всегда считал абстрактным понятием, а теперь чувствовал как физическую боль.

И когда впереди засияли стены Иерусалима, он вдруг улыбнулся. Горькой, человеческой улыбкой. Его утопия не состоялась. Но, возможно, именно его история, странная и страшная, зажжёт в человечестве ту искру сострадания и стремления к свету, которая когда-нибудь, через тысячи лет, и приведёт к тому самому миру разума и гуманизма, о котором он мечтал. Ценой всего одной жизни. Его жизни.

«Да будет воля... моя», — прошептал он про себя и сделал шаг навстречу легенде.

Буду рад вас видеть на моем Дзен канале, уважаемые читатели!

https://dzen.ru/profile/editor/kinovino?