Умар 4⁠⁠

Продолжение повести о величайшем разбойнике Андалусии.

Миновал месяц, Андрей и Иосиф пообвыклись с новой жизнью: расширили лачугу Умара, научились ставить капканы на дикого зверя, сноровились доить серн. Алия пошла на поправку, и как только окончательно окрепла, отвела Андрюшу в свинарник и обучила присматривать за ним.

-- Так у вас и свиньи имеются! -- удивился Андрей, -- на что правоверным "нечистые" животные?

-- Волков кормить, кожи дубить, желуди дубов на хрюшек изводить -- не пропадать же добру, -- ответила женщина, -- а коли зима лютая выдастся, то Аллах и свиную солонинку откушать позволит...если "чистая" снедь изволит закончиться. Ты уж прости нас, Андрюша, но тебе, как христианину, сподручней с сей животинкой управляться...твой бог позволяет.

Андрей, не стал возражать.

Иосиф, к хозяйственным хлопотам был пригоден мало, и всякий раз испрашивал разрешения у Умара "спуститься к людям", да с новостями воротиться. Ибн Хафсун позволял, обучил немного хитростям блуждания по лесам незамеченным и позволял, чему немало удивлялся семилетний сынишка -- Сулейман:

-- Папа, разве ты достаточно хорошо знаешь еврея, чтобы отпускать его?

-- Не достаточно, сынок, -- отвечал Умар, -- но недоверие, хотя и продливает жизнь, но отравляет разум и сердце. Зачем тогда Всевышний наградил меня благими предчувствиями...ужель для того, чтобы я их отринул?

Сулейман не умел еще ответить на это, да и не понимал до конца речи отца, но уже тогда в его ум вселился дух несогласия.

Однажды, Иосиф вернулся из окрестностей Ронды, и за вечерней трапезой спросил Андрея:

-- Уважаемый плотник, ты ведь из славян, а они все язычники, отчего же ты -- христианин?

-- Отец мой крестился уже здесь, незадолго до того, как вольную получить.

-- Почему не Ислам?

-- Рабам и вольноотпущенникам не много уважения отпущено в сиих землях, -- ответил Андрей, -- христианский бог -- та самая сила, которая объеденяет отверженных, утешает их.

Еврей, помявшись и хитро улыбнувшись спросил и Умара:

-- Отчего твои предки отреклись от христианской веры и обратились к Аллаху, о благородный потомок воинственных готов?

-- Покоритель Испании -- Муса, пообещал им сохранность титулов и земель. -- отозвался Умар.

-- Но теперь, ты и твоя семья -- отщепенцы, подстать рабам и вольноотпущенникам, коим, по мнению Андрюши, христианский бог благоволит поболее. -- заключил Иосиф.

Ибн Хафсун, ухмыльнулся, погладил бороду, и сказал:

-- Шайтан наградил даром искушения лишь твой разум, дабы упражняться в риторике, или и душу тоже, о мой добрый казначей?

-- Не кипятись, -- успокаивающе произнес Иосиф, -- послушай лучше, что нынче творится в Ронде:

"Известно мне из твоих же уст, что покидая Ронду, ты подарил Павлу -- лидеру ронденьской христианской диаспоры мешок с тысячей серебрянных мараведи, дабы помогал нуждающимся людям своим. Такой же подарок ты сделал евреям и мусульманам. Верховный рабби "худерии", вложил твои деньги в торговые дела, дабы сообщество его крепло и обеспечило себе сытое будущее. Павел, раздал деньги своим людям поровну. Абдул Малик -- наместник Ронды, положил серебро в казну на "черный день". Все трое лидеров поступили мудро и честно: каждый по своему. Но, одинаково благие деяния обернулись различными последствиями. Благо мгновенное -- то, что получила христианская диаспора в виде твоих денег от Павла, обернулось сиюминутным исчезновением серебрянников, ибо люди тут же потратили подаренные им средства. Можно сказать, Умар, ты приобрел их благодарность и почитание. Благо в дальнесрочной перспективе -- вложение мараведи в торговые дела евреями, вызвало недоумение в их среде, ведь глядя на довольных сорящих деньгами христиан, стали расходиться слухи из худерии, что раздача подарков не была справедливой. Эти слухи, породили недоумение обладателей призрачной перспективы -- мусульман, которые добра Умара пока и вовсе не увидели. Абдул Малик, не желающий менять планов на твои деньги, и приберегший их на неурожайные времена, только рад таким сплетням, и его люди стали подогревать россказни мнением, что несправедливо разделил Умар ибн Хафсун свое богатство между диаспорами перед уходом, что благоволит он христианам, и что большую часть денег оставил себе., подспудно полагая, что с тебя можно взять что-то еще."

Умар, внимательно выслушал Иосифа, и спросил:

-- К чему клонишь, казначей, говори прямо, устал я сегодня от иносказательных намеков.

Иосиф насупился -- не привык он говорить о последствиях, не огласив причин их появления, но, совершил усилие на собой( аж вены набухли на лбу), и сказал:

-- Не отпускает старый мир тебя на вольные хлеба, благородный Умар. Добро, сделанное людям, напомнило им о собственной алчности. Они придут за тобой, станут требовать: может денег, может разьяснений, или того и другого...сами пока не решили, но знают наверняка одно -- в них затаилось желание до твоих благ, порожденное древними пороками, которые вызвало к жизни твое же великодушие. Они ищут тебя, и они обязательно прийдут...

-- Кто? Благодарные или завистливые?

Иосиф, тяжко вздохнул, и изрек:

-- Все. Боюсь что все. Не даст свет души твоей прожить спокойно жизнью отшельника...

В лачугу вбежал взволнованный Хафар, и, чуть отдышавшись, сообщил:

-- Отец, в нашу сторону, вверх по ущелью, двигаются двенадцать всадников в воинском облачении. Ночь близится, и они остановились на привал, но к завтрашнему полудню могут быть здесь, если сильно не заплутают.

Умар, приосанился, и спросил сына:

-- Как они одеты?

-- Похоже, восемь из них, это люди Абдул Малика, -- отвечал Хафар, -- а еще четверо, в дорогих доспехах, белокурые, огромные -- люди эмира, саккалибы.

-- Славяне? -- недоуменно переспросил Умар, и перевел взгляд на Андрюшу, а тот уверенно ответил:

-- Коли так, значит дело к тебе имеет не только наместник Ронды, но и столица зантересовалась, и эмир послал своих телохранителей проследить за ходом переговоров. Дозволь мне вести речи завтра, поглядим, не порвались ли еще узы землячества...

-- Быть посему, -- устало, но со спокойным достоинством ответил Умар, -- до завтра дожить еще нужно, а сейчас, всем спокойной ночи...

Продолжение следует...