ArmanDeGreek

на Пикабу
поставил 2 плюса и 0 минусов
отредактировал 0 постов
проголосовал за 0 редактирований
9352 рейтинг 319 подписчиков 1144 комментария 270 постов 48 в горячем

Барин

Хороший был Потап Иванович сказочник, за то и дети его в деревне любили, и их родители в гости ждали, да снедью с самогоночкой потчивали, пока, однажды, барин местный — Сильвестр Юрьевич, библиотеку  не распорядился построить...бесплатную. Читать-писать то, к тому времени, почти все умели, барин же и позаботился, а в библиотеке, сказок разных видимо-невидимо: и братья Грим, и Андерсон, Шарль Перро...

Стали люди в библиотеку хаживать, а про Потапа Ивановича, постепенно, и забыли.

Запечалился деревенский сказочник, продал добро свое и избу, да и уехал из родных краев, а куда — никому не поведал.

Народ его хватился много позже, когда сказок чужих обчитался, задумываться стал: хороши иноземные сказители, но ведь Потапа истории роднее — с детства сердцу милые. Тут и Сильвестр Юрьевич призадумался:"Просвещение — хорошо, но как же вышло так, что чужого вкусили, а своего не уберегли?"

Стал тогда барин у людей допытываться:" Куда Потап Иванович ушел?"

Никто не знал ответа, но старичок — Нестор, ему подсказку дал:

— Посох у Потапа мудреный — в печать чугунную нижним концом обутый, а печать та, крест православный в грязь вминает, да след надолго оставляет.

Распорядился тогда, Сильвестр Юрьевич, бричку снарядить, да в путь - дорогу отправился — Потапа - сказочника искать.

Долго ехал, пока не уперся в кладбище диковинное: заместо крестов и надгробий, на каждом могильном холмике перо гусиное воткнуто, и непогода тем перьям непочем: дождями поливаются, ветрами треплются, а все как новые из землицы торчат. Посреди погоста церквушка ветхая стоит — крест на маковке из перьев же сплетен. Зашел в нее Сильвестр, а поп тамошний, вместо икон, историями почивших сказочников "промышляет", да бесплатно все: у него книжку попросишь, а он сверх нее еще сотню даст, и благословением наградит. Вот и Сильвестру полную бричку нагрузил.

Пытается барин на отяжелевшей бричке из кладбищенской грязи выбраться, а не выходит.

— Ууу, блять, нахуй-нахуй! — воскликнул, наконец, Сильвестр Юрьевич, глядя на то, как кобылка, в бричку запряженная, вымоталась, — в пизду Потапа и сотоварищей, пущай почта в библиотеку модных авторов доставляет!

Свалил, барин, книги в грязь, и поехал домой: " Новый томик Донцовой бы успеть на неделе заказать, пока не расхватали..."

60

Преподавание истории

Мой сын заканчивает шестой класс колледжа в Испании ( ему 11 лет). Две недели тому назад он мне обьявил, что класс начал изучение истории.

Ну, думаю, наконец - то, интересуюсь:

— С чего именно начали?

Как же я был потрясен, когда услышал ответ не про каменный век или древнейшие царства на Земле, а вот такой:

— Наполеоновские войны в Испании; изгнание испанских монархов, воцарение на престоле Жозефа Бонапарта, отношения Фердинанда Седьмого с Наполеоном, его отношение к французской революции, и отношение различных слоев испанского общества к вторжению Наполеона, плюсы и минусы для страны его экспансии.

То есть: учить детей мыслить в историческом контексте — обнаруживать причинно-следственные связи тех или иных исторических процессов, начиная с чего попроще, никто и не собирался. Сразу прет навязывание ребенку современной официальной позиции государства-общества к тому, что случилось относительно недавно, и ого-го как запутанно: Наполеон — тиран, это плохо, но за ним высокая культура Франции и дыхание прогресса, навеянное недавно произошедшей революцией. Поэтому, злой узурпатор помог Испании избавиться от ряда средневековых пережитков, приблизив, тем самым, страну к индустриальной революции, но, дядька то — диктатор, а значит очень хорошо, что его Испания вышибла из своих пределов.

Блять! Что делать, если школьная программа не удосужилась присовокупить к озвученным тезисам логическую цепочку из нескольких десятков звеньев?

Видимо, нужно браться за историческое образование сына самому.

Не освежая память с помощью инета, пытаюсь привить сыну основы мышления в историческом контексте, одновременно, сам для себя формулирую прописные истины, например:

"4700 лет тому назад, шумеры изобрели колесо. Почему именно они, а не Элам или Египет? У них были большие проблемы со строительным камнем и древесиной, зато имелось до черта глины, как следствие — хорошо развивается глиноделие: кирпич, горшки... Кирпич не плохо было бы и обжечь! Ок, меняем горшки на древесину у торговцев  из Ливана(хрен с ним, как он тогда назывался). Горшков нужно много, и желательно наивысшего качества. Вот они — предпосылки для создания гончарного круга. Где гончарный круг, там и колесо, при условии, что имеется тягловый скот(а он имеется), и территория пригодная для строительства дорог."

Сын, часто играет на компе в "Цивилизацию 6", потому и задает мне весьма дельный ответный тезис:

— Возможно, у Ацтеков, колесо не появилось бы еще тысячи лет, не приплыви к ним европейцы, ведь ручного скота не было вообще(на кой тогда телеги, а значит и дороги?), условий доминации глины, как ресурса, над иными строй.материалами не имелось, да и джунгли, мать их, какие уж там дороги?

Тезис сына, я нашел полезным для общесоциологического исследования:

" Люди с трудом воспринимают все новое, если для этого в обществе не создано объективных предпосылок, если уж такая простая вещь, как колесо, в определенных условиях не изобретается тысячелетиями.

А как этот тезис смотрится в плоскости создания художественной литературы? Возможно, так: читатель ждет от писателя "свежака" — новаторских идей, но сам не готов к принятию этого свежака без специальных предпосылок, и любое новье, склонен трактовать как "искусственное выдавливание из себя автором оригинальности", и зачастую, обьявляет новым "словом" в литературе очередного переименованного условного "колобка". Если подлинное новье успевает обрастать, несмотря на все вышесказанное, поклонниками, то народ уже прет к "раскрученному" автору, и уже готов обьявить его новатором. Но, автор то, уже успел устареть, коли среда почитателей уже сформированна. Вот такой парадокс к размышлению".

14

Последний взломщик 3

— Обрабатываем кусочек гранита до формы шарика, размером с грецкий орех; обмазываем его графитовой смазкой — получаем "болванку", для "записи" на нее какой-либо информации; записываем на нее информацию с помощью специального музыкального органа и "трясуна"; обливаем "записанную" болванку сплавом на основе свинца, но с более высокой температурой плавления, чем у чистого свинца; обливаем полученный предмет жидким стеклом; обжигаем; повторяем процедуру, сотворяя второй слой стекла....и получается "скрижаль-взломщика".

Епископ Тауш, предельно внимательно вслушивался в объяснения бывшего Великого магистра, но решительно ничего не мог толком понять:

— Стоп. Почему гранит?

— Он источает особую энергию — малоизученную нами, но весьма подходящую для того, чтоба она несла в своих волнах записанную нами в них информацию. — ответил Ротвенгер и снова схватился за косушку с горячим куриным бульоном.

С тех пор, как Великий магистр проявил некоторую сговорчивость в общении с мастером пыток, последний выписал ему усиленный диетический паек, сон в хорошо проветриваемом помещении, бальзам для заживления ран во рту, появившихся после процедуры выдирания зубов, ежедневную беседу с епископом, двухчасовую чистку дыбы ради поддержания крепости плоти, бодрости духа и свежести воспоминаний от недавно пережитых экзекуций.

— Хорошо, зачем графит?

— Он мягче гранита, на него много легче записать желаемое, и энергию тоже источает. Гранит — твердый, зараза, на него толком ничего не запечатлеешь.

Епископ, едва сдерживался, чтобы вновь не приказать отправить магистра на дыбу:

— Так если графит лучше, то какого рожна вы в начинку гранит пихаете?

— Излучения, источаемые гранитным ядром скрижали, сильнее графитного, они пронизывают слой графита, цепляют запечатленное знание своими волнами, и выносят за пределы скрижали...

— Ладно, а свинцовый сплав на кой?

— Задерживать испускаемые ядром волны. — невозмутимо ответил Ротвенгер, размакивая хлебный мякиш в бульоне, — излучения, могут оказаться слишком интенсивными, кроме того, играя с неравномерностью свинцового слоя, можно настроить вектор излучений, то есть придать им направление.

— Зачем?— переходя на крик спросил Тауш.

— А чтобы не во все стороны.

— Уффф, а стеклом покрывать на кой?

— Красиво, гигиенично, и можно замаскировать скрижаль под сувенирное пасхальное яйцо.

— А это еще на кой, мать твою за ногу?

Ревенгар, неспешно набил полный рот моченым мякишем и промямлил:

— Слуфай, тфое высокопреподобное преосвященство, ты хочеф пофтичь за нефколько дней науку, которую мы пефтовали сотни лет. Тегпение, мой темпеламентный мучитель, — Великий магистр проглотил хлеб, и продолжил,— а ведь гранит еще и буравить надо, выстраивая надлежащую векторную систему, закачивать в образовавшиеся полости газ-радон; запечатывать их; для начинения скрижали знанием, необходимы особые настройки оргАна, предварительную обработку камеры провести, в которой он стоит, дабы избавиться от наслоений предыдущих опытов...и еще много чего. Я ведь и сам знаю об этом лишь в общих чертах: факультетом создания скрижалей ведал Вольдемар Пруст — он единственный, кто знает все тонкости процесса, и ушел от нас вскоре, после того как совершил какой-то научный прорыв в данном направлении. Для создания новых скрижалей, тебе придется найти Пруста, и этого будет недостаточно

— Что еще?

— Допустим, Вольдемар согласится поделиться с тобой знаниями, хотя мне в это с трудом верится, — рот Ротвенгера скривился в усмешке, которая так и не сошла с его лица весь оставшийся разговор,— весь смысл создания скрижалей — оказание влияния на чужой рассудок, к тому времени, когда ты постигнешь все тонкости искусства взлома человеческого сознания, Вольдемар, незаметно для тебя, обработает твой разум так, что ты уже будешь совершенно иным человеком.

— Каким?

Ревегар, пожал плечами:

— Его рабом, другом, соратником — тем, кем ему - Прусту, вздумается.

Епископ вырвал из рук Ротвенгера кусок мякиша, и отправил его себе в рот:

— В ваших погрефах, уцелефших пофле пафара, мы нафли много "пафхальных яиц", фто ф них?

— Учебник поз для соития, -- ответил Великий магистр, — это все, чем Вольдемар с нами поделился.


Продолжение следует...

Показать полностью
13

Последний Взломщик 2

— Додрыгались.— угрюмо пробурчал герцог Альбрехт фон Зиц—владетель Жлим-Каута, разглядывая пепелище, на месте которого еще вчера стояла башня гильдии магов.

— Доплясались! — Весело вторил ему епископ Тауш, пиная тлеющие головешки сапогом из алой кожи, тесненой витиеватым узором с золотым осадком. Святоша и не пытался скрыть радость по поводу уничтожения конкурентов в борьбе за власть над душами паствы.

— Их знания могли быть нам полезны. — возразил герцог.

— Болтаются на дыбе в моих казематах шестеро уцелевших, — зеваючи пояснил Тауш, — писари и мастера пыточных дел уже трудятся в деле перенимания бесценного опыта.

— Кроме них больше никого не осталось?

Епископ, озадаченно почесал верхушку тиары, будто она являлась продолжением его головы, и нехотя признался:

— Один, хмм, самый опасный.

— Кто же это?

— Вольдемар Пруст — гроссмейстер гильдии магов, как мне донесли, последний из тех, кто умел запечатлевать знания в воздушные потоки не примитивным танцем, а легкими шевелениями пальцев. Он, кое в чем посильнее будет самого покойного Великого магистра.

— ФаршЁбтазанга! — Прорычал любимое ругательство Альбрехт,— почему упустили?

— Пруст ушел из гильдии еще несколько лет тому назад, и никто не ведает куда,— пожав плечами ответил Тауш, — полагаю, тут не о чем беспокоиться: гроссмейстер бросил своих давно, отношения с коллегами у него, как выяснилось, были крайне неприязненными, то есть мстить такой не будет.

— Дело не в мести, — раздраженно рявкнул герцог, и, выдохом подавив вспышку гнева, добавил уже спокойнее, — знание магов не исчезнет, и будет жить не только в церковной канцелярии. Кроме того, если остается в любом большом деле "последний", то молва о нем мгновенно перекладывается менестрелями на стихи и песни. Вылези отшельник Пруст из своего медвежьего угла и спустись к людям, эдак, через месяцок, то в первом же трактире услышит легенды о себе: о том что делал и нет, мноого про себя нового узнает, а главное — это будет звучать красиво, бодряще...воодушевляюще, фаршёбтазанга,..тут любой воспрянет духом, подумает о мести( про которую заранее услышит отдельную легенду), и о учениках, если таковых у него еще нет.

— Будем искать, — пожав плечами, выбешивающе спокойно ответил епископ.


После разговора с герцогом, епископ Тауш заторопился в пыточные казематы собора Жлим-Каута. Спустившись в них, он подошел к висящему на дыбе бывшему Великому магистру гильдии магов — Ротвенгеру, кивнул на него мастеру пыток, и тот окатил мага водой из ведра, дабы очнулся.

Старик-волшебник открыл глаза, и тут же закрыл их, едва увидев перед собой ухмыляющуюся рожу Тауша.

— Расскажи мне больше о Вольдемаре Прусте.— приказал епископ.

— Он считает себя реинкарнацией Лжепророка, почившего восемьсот лет тому назад.— ответил мученник.

Тауш округлил глаза, и крупная дрожь пробежала по всему его рыхлому телу:

— И ты не сказал об этом сразу? Самый страшный человек за все времена снова жив и здравствует, вот тебе и новость!

— Великодушно позволил тебе вкусить плоды победы над нами — падать всегда страшнее с большой высоты.— выдавил старик с сухим смехом, и вновь потерял сознание.

Епископ схватился за сердце, и, едва передвигая ногами, поплелся в свой кабинет, причитая под нос:

— Придется искать так, как не искал еще никого...


С гор, что лежали к северу от Жлим-Каута, спускался человек в серой рванине и посохом в руках. На вид ему было за шестьдесят, но пытливый взгляд подметит, что если его отмыть, побрить и постричь, пред ним окажется крепкий мужчина лет сорока.

Человек вошел в придорожный трактир, в дне пути на юг от города, и за пинтой эля, не без удивления, выслушал песнь странствующего трубадура про самого себя:

"Не ищи больше магов ты в Жлим-Кауте.

Всех свел в могилу епископ Тауш,

Но вернулся из странствий последний гроссмейстер,

Местью томимый, Вольдемар Пруст."


Продолжение следует...

Показать полностью
8

Последний Взломщик

1

В том мире, о котором я поведу сказ, не было магии, но имелись маги— знахари, фокусники-шарлатаны...не более того.

В городе Жлим-Каут, такие люди объеденились в "гильдию волшебников".

Назвался чародеем, фокусничай и знахарствуй дальше, но при этом знай, что осознание того, что ты — лжец, тебя не покинет! Людям, которым привили в детстве зачатки совести, это в тягость, но волшба — почетное ремесло, и мало кто из вступивших в гильдию посмел от него отречься.

Не отступившие, занимались различными исследованиями, теша себя надеждой, что когда-нибудь, действительно, познают мир волшебства, пускай даже если на поверку он окажется пластом сложной науки, основанной на законах мироздания, главное, чтобы действия магов для остальных людей продолжали оставаться таинственными и ощутимыми, то есть подходящими под понятие Чуда.

Однажды, научные изыскания гильдии сдвинулись с мертвой точки: маги, к тому времени, осознали разницу между обычным зрением и внутренним, обыкновенным слухом и голосами, звуками и музыкой, которые  способны раздаваться в чертогах разума человека.

Картина мира, воспринимаемая глазом, не следует в неизменном виде в ум зрящего(вскрывали черепа трупов, видели, что по тонюсеньким ниточкам изображение не способно попасть в мозги)...то же самое со слухом и иными чувствами.

Заметили также, что эти ниточки, проводят сквозь себя энергию( было уже много опытов с дергающимися конечностями мертвых лягушек и еретиков).

Энергия эта — неоднородна, как последовательность букв на пергаменте фолианта, и также способна нести некий смысл, как если бы на дне глазного яблока сидел некий писарь, усердно записывающий в струящийся к мозгу энергетический поток все увиденное. А в уме, художник сидит — читает "бегущую строку", и рисует разуму описанные в строке картинки.

"А что если подобные бегущие строки витают в окружающем нас воздухе?"— предположил один из магов:"Писарь в глазном яблоке, должно быть, их не замечает. Или не умеет прочесть, или считает, что это не его работа. Коли удасться записать в воздушные строки нечто на языке, который "писарь" сумеет понять, то художник в мозгу нарисует и их!"

Так, возникла гипотеза о "потоках знания о всем сущем через все сущее". Подтвердить или опровергнуть гипотезу у гильдии не было никакой возможности, но, оседлай маги науку напрямую отправлять в головы людей приказы, образы-видения, они, наконец, пресисполнятся той силы, о которой издревле распространяли лживые слухи, но до каковой так и не сумели дотянуться. Дотянутся— обретут подлинную власть над человечеством. Потому и прижилась в гильдии сия гипотеза, и сотни лет маги ломали над ней голову.

Более всех преуспели "трясуны": они потрясали конечностями, силясь отобразить движениями плоти те образы, которые, в этот момент посещали из разум. Скажем, слышит маг-трясун пение соловья, и начинает исполнять "танец", навеянный птичьим щебетом. Быстро поняли волшебники, что если они и смогут запечатлеть в воздушных энергетических потоках некое знание, то эти потоки нужно еще как-то направить на испытуемого. Давно узнали, что звук можно направлять в желаемую сторону. А что, если пляску "трясуна" поставить на пути звуковых потоков? Маги изобрели огромные трубы, выдували из них могучие звуки, на пути у звуков плясал "трясун", а дальше, в одну прямую линию с трубой и трясуном, сидел "подопытный" и внимал.

Прошло еще не менее сотни лет, прежде чем один из "слухачей" заявил, что пока слушал звук трубы, ему явился образ черной жабы, а "трясун" подтвердил, что именно ее образ он представлял себе, и пытался запечатлеть в танце.

Маги привели несколько десятков подопытных, и стало ясно, что трясун не лгал: все испытуемые "увидели" внутренним взором черную жабу.

Это был триумф! Мгновенно, все остальные гипотезы, которые так и не нашли подтверждения, были заброшены, и вся  гильдия магов обратила свои усилия на развитие "теории писаря в глазном яблоке и свободных и несвободных потоков знания".

Спустя еще двести пятьдесят лет, волшебники Жлим-Каута завершили создание языка "трясунов", которым можно было навеять человеку любой образ, слово, идею...


Продолжение следует...

Показать полностью
13

Хитрость

Озеро Иссык, на восточном берегу которого расположился город Ауф, появилось после землятрясения триста лет тому назад, в результате которого, громадный кусок утеса рухнул в теснину, где струилась река Утва, перегородил собой ущелье, и так образовалась гигантская запруда. Река вышла из берегов, и сменила русло на выходе, огибая затейливым зигзагом горные кручи там, где некогда был перевал. Заместо затопленного участка дороги, тянувшейся от Ауфа к столице Истрии, со временем возникла паромная переправа, и уже от нее, люди проложили новый участок дороги: вдоль нового русла Утвы дальше— на запад.

Озеро затопило часть древнего Ауфа, но те постройки, что остались на поверхости, оказались объяты аккуратным водным полукругом с западной стороны, что сделало город еще неприступнее, чем раньше.

Городской прево города Ауф — Семервел Флиск, третий месяц выслеживал банду фальшивомонетчиков. Он давно сумел вычислить местоположение подпольного серебрянного рудника, проследил пути доставки металла в тайную чеканную мастерскую  западных трущоб Ауфа.

Симервел не спешил хватать всех причастных к делу, он пытался понять,  каким образом эти люди отсылают поддельные деньги в столицу — Ладаминфарис. На пароме? Исключено: Флиск наладил проверку грузов на переправе так, что муха не проскользнет. Горные тропы? Его егеря многочисленны, опытны и неподкупны — уже несколько месяцев серебро не отправляли столь многотрудным путем. Все! Других путей не имелось! Между тем, фальшивые монеты из Ауфа, появлялись в руках столичных жителей с завидной регулярностью.

Долгое время, Семервел пытался внедрить в банду своего человека, но тщетно: людей его быстро вычисляли, и они пропадали бесследно.

Наконец, однажды, очередная его "подсадная утка", перед тем как сгинуть навеки, успел оставить в условленном месте сведения, которые успел разузнать.

Каково же было удивление Флиска, когда из щели промеж жерновами старой полузатопленной мельницы, он вытянул карту пути конрабандистов: на ней имелось Озеро Иссык, то есть карта вполне себе современная, но также была начертана и древняя дорога, пролегающая по дну озера, и именно она помеченна как путь! Больше не имелось никаких пояснительных заметок, видимо, шпион не успел их оставить.

Все это было похоже на бред — не могли же, в самом деле, контрабандисты идти по дну озера! 

Древняя дорога уходила под воду как раз из западных городских трущоб, куда прево не решался соваться, но зато выходила на поверхность на противоположный берег Иссыка у заброшенного хутора, в трех верстах от западной точки паромной переправы, и там то Флиск и решил затаиться. Один, ибо стыдно было ему проверять перед подчиненными совершенно сумасбродную догадку.

Теплая летняя ночь ласкала кудри Семервела легким ласковым ветерком, склоняя ко сну, и Флиск задремал, впрочем, усни он мертвым сном, все равно бы проснулся от грохота и бульканья, раздавшегося с берега за час до рассвета.

Семервел вскочил на ноги, и припал к щели полуразваленной лачуги:

Из воды, по древней дороге, выкатывалось на поверхность нечто: этакий купеческий баркас, накрытый сверху таким же, но перевернутым кверх тормашками, и приспособление это двигалось на колесах. Верхняя и нижняя части устройства, были надежно соединены между собой, добротно просмоленные, а днище обито медными пластинами. На крыше "самоходной подводной телеги имелась черная труба, в три человеческих роста высотой— для снабжения приспособления воздухом.

Из соседнего дома с тем, в котором укрылся Флиск, выскочила дюжина крепких мужиков, и они выкатили самоходку на сушу. Один из них, вскочил на крышу аппарата, ловко прорезал кинжалом засмоленные края крышки, и отворил ее. Из "телеги" вылезли шестеро. Первый— могучего телосложения мужчина средних лет, спрыгнул на землю, вздохнул облегченно вздохнул полной грудью, и поинтересовался у встречающих:

— Он здесь?

Несколько человек кивнули в ответ.

— Семервел Флиск, прево Ауфа, выходи, я знаю что ты здесь...мы не причиним тебе вреда.

Сердце Семервела екнуло, конечности похолодели, но, рассудив, что убежать не успеет, он набрался мужества, и вышел из укрытия.

Главарь одобрительно кивнул, и сказал, указывая на подводную телегу:

— Полюбуйся, прево, на мою " детку"! Никаких новых решений, колеса вращаются человеческим усилием, налегая на специальные ручки внутри, мои ныряльщики давно сгладили повороты затопленной  дороги, и установили валуны-вешки, упираясь в которые, мы правим телегу в верном направлении. Конечно, намучались сперва: двигаемся вслепую, но, какую только сноровку не приобретешь, если дело того стоит!

— Все это, было бы мне весьма интересно, если бы моя жизнь сейчас не висела на волоске.— хмыкнул Флиск.

Главарь банды фальшивомонетчиков подошел ближе к Семервелу и сказал:

— Карту пути тебе подложил я сам. Знал уже, что ты попытаешься проверить все в одиночку, — после этих слов, главарь повысил голос, обращаясь к подельникам, — каждый лиходей должен знать характер родного прево лучше, чем родимые пятна на теле жены!

Мужики дружно расхохотались, и прекратили ржать мгновенно, как только главарь поднял руку:

— Ты будешь жить, Флиск, — заявил он, — если правильно поймешь мою мысль, и согласишься с ней...

— Слушаю тебя внимательно.

— Меня, в некотором смысле, смущает незаконный характер моего промысла, и я желаю его сделать, кхм, полузаконным.

— Закон, разве имеет полутона?— возразил Семервел.

— Нет, — согласился главарь, — тем хуже для него. Ты только подумай: Ауф расположен недалеко от восточной границы нашей державы— богатый город, кочевые орды востока давно на него зарятся, и однажды пожалуют к нам на огонек, и конечно же, первым делом возьмут город в блокаду: со стороны озера поставят постоянные посты на плотах и баркасах, чтобы никто не сумел проскользнуть по воде ни из Ауфа, ни в него.

Как ты сумел уже убедиться, у нас имеется средство, которое вполне может спасти весь город в лихую годину, и что немаловажно, без нас оно работать не сможет. Мы и наше изобретение— эффективная военная хитрость на случай осады. Мое предложение таково: ты перестанешь засылать в наше логово своих ищеек, тщательно сохранишь наш секрет, и передашь его только своему преемнику, да так, чтобы мы могли расчитывать и на его лояльность. За это, мы станем платить тебе проценты с нашей торговли...

Сначала, Флиску очень хотелось жить, потому он и дал согласие; позже, и жить все еще хотелось, но жить хорошо, и Флиск не стал устраивать облаву на фальшивомонетчиков; много позже, Семервел нашел успокоение для совести в словах главаря о полутонах закона, ибо серебрянные кругляши, еженедельно пополнявшиеся с той поры в его мошне, как оказалось, обладали недюжинной дипломатической силой.

Показать полностью
27

Фанаты

Что произойдет, если, хм, условный Панкрат по каким-либо причинам не попадает в круг общения людей со сходными с ним интересами? Скажем, охотничья такса у него косая да старая, а вступительная такса в клуб "охотников на хорьков" — высокая и кусачая, да настолько, что у человека зрачки к кончику носа сходятся от шока.

Панкрат остается "за бортом"— наступает период одиночества. Необходимо "переварить" неудачу, и как-то продолжать жить дальше. Как? Вступить в иной клуб, к примеру, в общество любителей утиной охоты.

А ну как окажется, что практика, вкуса к отстрелу уток не привила, но больно мужики в обществе том душевные?

Панкрат проходит мимо своих интересов, ему безразличны утки, но он начинает "топить" за сам клуб, ибо признал в ней "зону своего комфорта"....топить фанатично.

А если подобных Панкратов много? Тогда образуется целый пласт общества из людей, которые не являясь фанатами дела или идеи, мимикрируют под таковых, ибо являются фанатами своей "зоны комфорта".

А что там с самим делом? В обществе любителей "утиной охоты", ровно как и в любом другом, накапливается масса непрофессионалов. Вот так: имеем дружный клуб, яростно защищаемый своими членами, а первоначальная его идея постепенно растворяется в толпе  профанов, и в сухом остатке, в конечном итоге, мы имеем сплоченную тусовку без ярковыраженных интересов, но с фанатично высоким боевым духом— Общество любителей утиной охоты превращается в толпу, которая устраивает еженедельную попойку в охотничьем баре, и лишь на словах топит за уток.

Более реалистичный пример: литературные конкурсы на сетературных платформах. Имеется организатор, судьи и участники. Если конкурс регулярный, то появляется масса постоянных участников. Конкурс некоммерческий, кто-то в нем побеждает, большинство нет, но продолжают тешить себя надеждой, что когда-нибудь также стяжают лавры победителя. Если атмосфера конкурса дружелюбна, масса участников, постепенно начинают "топить за свой клуб" просто ради сохранения "зоны комфорта". Постепенно, доброжелательная среда начинает испытывать необходимость в подпитке лестью. Еще бы, туса должна жить, несмотря на взлеты и падения общего уровня писательского мастерства участников. И если вдруг, в лидеры конкурса выбивается откровенно слабый рассказ, то аудитория из участников льстиво поддержит выбор судей, хотя бы заради сохранения "зоны комфорта".

Действенный способ избежать подмены фанатов дела фанатами тусовки в любой жизненной сфере — поставить дело на коммерческие рельсы, лишь в этом случае возможно избежать деградации "зоны комфорта", ибо необходимость избавляться от факторов, угрожающих убытками, чистит любой круг общения от фанатов тусовки.

Хочется верить, что можно избежать профанации не прибегая к экономическому фактору...

25

Паломник

1

Из камеры осужденного разило мочой и смертью.

Стража подвела Батулая к решетке, за которой его сын— Вест, встретит последний рассвет.

— Рад тебя видеть, папа, — подал голос юноша из чернеющих глубин одиночки.

— Мать померла через два часа, после того как огласили приговор.— мрачно сообщил Батулай.

Из камеры послышался всхлип, а затем последовало долгое молчание:

— Моя вина, — наконец, нарушил тишину Вест, — невинным агнцем возлегла она на алтарь моих убеждений..., нет более смысла отступаться от них.

— А как же твоя собственная жизнь?— удивился Батулай, — за раскаянием последует помилование, неужели твоя жизнь для тебя ничего не значит?

Вест вышел из темноты, и вплотную подойдя к решетке, положил свои ладони на руки отца, в бессильном отчаянии вцепившиеся в стальные прутья:

— Однажды, папа, я услышал как ты молишься:"Господи, избавь моего сына от голосов воображаемых друзей, и скажи мне, когда это случится!" В то время, я увлекся чтением трактата древнего философа-язычника...

— Та проклятая книга и сбила тебя со стези истинной веры! — надломленным  голосом заключил Батулай.

— Нет, отец, — печально покачал головой Вест, — философ не навязывал мне своих идолов, он только учил рассуждать. Он позволил мне осознать всю глупость твоей молитвы!

Батулай, с ужасом взглянул на сына сквозь застилающую глаза пелену слез.

— Да, папа, именно так. Пастор Урт, склонивший к мужеложству соседского мальчика Шиндиля, и распухший на церковных харчах до размеров винной бочки, заменил наше собственное воображение старой идиотской выдумкой о Господе, но только вспомни–какая же Урт сволочь, ужель такой гадине являлось откровение свыше? Если Господь есть и добр к сынам своим, то он никак не мог предпочесть сделать такого человека своим вестником. А коли так, то пастор Урт навязывает нам бредни своей церкви, а чем его выдумка лучше моей собственной, по какому праву я обязан верить в чужой бред, но не свой собственный?

— Мы слабы, сынок, — дрожащим голосом пролепетал Батулай,— не дано нам ведать истины, и если кому и дано, то более сильным.

— Мы слабы, — согласился Вест,— именно поэтому, когда скончался Шиндиль, я стал разговаривать с его воображаемым призраком, именно поэтому, ты стал обращаться к воображенному церковными скотами Господу с просьбой пресечь мое общение с моим личным воображением. Как только я это понял, придумал божество Тиндру, думаешь, я всерьез в него верю?

Вест расхохотался. Ошеломленный Батулай, попытался отдернуть руки от решетки, но сын его не отпускал:

— Я верю не в идиотского Тиндру, но в свое право воображать себе то, что вздумается. Если Господь и существует, то не случайно одарил нас возможностью думать...и фантазировать. Не за Тиндру я иду на костер, но за право измышлять, и верить собственным мыслям!

Отец, наконец, сумел вырваться из рук сына, ему хотелось убежать из турьмы как можно скорее, и он уже повернулся к Весту спиной:

— Мы слабы, папа, это чистая правда, и единственная вещь, которая по настоящему принадлежит мне в этом мире — мои мысли. Иди...иди и помни— за что умер твой сын!

Батулай ушел. На сожжение Веста он не явился, а сидел во время казни в погребке своей маленькой пекарни, и рыдал. Одна мысль никак не покидала его рассудок:"Я молился чужому воображению за избавление сына от собственного!"

Три дня спустя, Батулай продал пекарню, облачился в холщевую хламиду, выстрогал посох пилигрима, и примкнул к колонне паломников, направляющихся на "Святую землю". Возможно, Батулай был единственным пилигримом, который шел не за отпущением грехов, но с целью познать мысли иных странников о Господе, и впервые в жизни сформировать личные воззрения, ради сына, ведь зароненные им в душу Батулая сомнения были единственным его наследием, и оно не должно сгинуть.

Показать полностью
27

Век попаданцев

Жили - были три поросенка, славно век коротали, по свинским-то меркам, покамест Семен не взялся сказку про них читать.

Как взялся, так сразу в повествовании четвертый хряк нарисовался, умный, аж жуть: первые трое, как известно, волка через дымоход в котел упавшего сварить хотели, но Сема-кабан к братьям в дом ворвался, огонь под котлом водою залил, свиней топором зарубил, из их подкожного жира бальзам сварил, и им волчару от ожогов и вылечил, на цепь у своего замка посадил.

Сидит Семен в замке, волка лаять учит, да размышляет:"На какие шиши хозяйство содержать?" Посмотрел в окно, увидел избушку со ставенками отворенными,  в избе курочка-ряба яйца золотые несет, а дед с бабкой все морды воротят от злата.

Спустился к ним тогда Сема, Рябу забрал, пока старики ее моральный облик не испортили, а взамен три копченые свиные туши отдал, и колобка с подоконника свистнул.

Дома, Семен начинил колобка волчьими ягодами, и отправил к лисе, а сам свататься к внучке побежал, пока та родственникам репку вытягивать помогала.

Выменяв внучку на золотое яичко, подарил Сема невесте лисий воротник, и зажили они долго и счастливо. Когда пришли у внучки месячные, пошел Семен в лес, спящую красавицу в хрустальном гробу отыскал, и в подвал замка сволок. А что, красивая, не жрет не срет и мозги не ебет, зачем такое сокровище будить?

Прошло немало времени, хозяйство Семена разрослось: по лужку за стеной замка избушка на курьих ножках бегает— травы лекарственные собирает, а баба-Яга отвар молодильный для Семена из них варит; заменил Сема кащееву иголку  на свою, золотые яйца Рябы в хохлому расписывает на продажу, да мечом-кладенцом укроп на огороде косит — для утренней зарядки.

Сегодня поутряне, видит Сема, что толпа к замку идет несметная:

— Кто такие, на кой пожаловали?— кричит он им.

— Мы сказочники, — отвечает один из пришлых, —именные да народные, иноземные да местные...судить тебя идем. Ты почто, Сема, над сказками нашими издеваешься?

— Не гоже писательскому отродью читательскому воображению препоны ставить— убирайтесь туда, откуда явились, не то как выгляну, как выскочу, полетят клочки по закоулочкам!

Потоптались сказочники у врат замка в нерешительности с минуту, и трое немцев— двое братьев и Гримм спрашивают:

— Почто ты с нами так жестоко, херр Семен?

Сема, отворяя подземелье для травли сказочников змеем Горынычем, смахивает с щеки скупую мужскую слезу, и отвечает:

— Не я такой, времена такие нынче настали— век попаданцев.

50

Фоторобот

Саранцева в звании повысили, до майора, и все второе полицейское отделение Урюпинска праздновало это событие.

Прямо в отделении: пили, анекдоты травили, все как положено. Когда обычные развлечения надоели, менты затеяли игру со спецом по составлению фотороботов — Василием Грином.

Потешились созданием портретов идеальных женщин, для каждого сотрудника свой, а Валерии Павловне, не успела она описать как следует "мужчину ее мечты", как Василий уже распечатал из инета физиономию Брэда Питта, и Павловна осталась довольна.

Грин — профессионал от Бога, слышит малосвязную речь подвыпивших коллег, и будто картинку из их мозгов напрямую считывает, причем делает это почти мгновенно.

После третьей, решили Васе усложнить задачу: лень в женском обличии(для Павловны в мужском). После четвертой, у каждого полицейского в руках был листок с антропоморфным портретом собственной Лени.

Гнев, Пренебрежение, Радость, Любовь и так далее. Каждый ушел домой с пачкой фотороботов граней собственной сути, причем разного полу.

Следующим утром, майор Саранцев явился в отделение взбудораженным, и сразу направился к столу Грина:

— Ты что мне вчера накалякал, Вася?—Возмущенно гремел он.— Я, по пьяни и не понял сразу: ты реальных людей вчера начиркал?

— Что случилось, Александр Дмитриевич?— Спокойно поинтересовался Грин. — Объясните толком.

— Вышел из дому на работу, повстречал Лень; заглянул в кафешку— кофею дерябнуть, мне чашечку Любовь принесла; Страсть мимо прошлась, бедром вильнула, рэд-буль с водкой заказала(это утром то!), а я гляжу— Любовь и Страсть друг друга на дух не переносят. Сижу, блин, пью кофей, и мыслью себя терзаю:"А жена то моя, ни на Страсть, ни на Любовь совсем не похожа. Кто она тогда?

— А я тут причем?— отмахнулся Грин, — с Вашего словесного описания портреты составлял, Вы же довольны вчера ими были!

— Доволен, — кивнул Саранцев, и понимая, что зря возмущается, уже тихим голосом добавил,— испугался я, странно все это как-то.

Через пять минут, к Васе Валерия Павловна подскочила:

— Что ж ты творишь, сучий потрох? Я вчера вечером окосевшая была — дупля не дала. Утром, по квартире крадусь к туалету, глаза спросони не продрав как следует, а навстречу мне Разочарование, драными тапками по паркету шаркает, с твоего рисунка! Пригляделась— сын мой, остолоп-переросток! Еще всмотрелась — снова Разочарование. Умылась, глянула в оба глаза — оба, в одном лице!

— Я, Вашего сына никогда не видел, — поспешил оправдаться Грин, — Вы уж простите, ежели что не так, правда, не понимаю за что прощения прошу...

Валерия Павловна, устало махнула рукой, и поплелась к своему рабочему месту.

Еще немного погодя, капитан Лапшин к Грину влетел. Запыхавшийся, дрожит весь:

— Слышь, Вась! А Гонорею взглядом подцепить можно?

— Нет, вроде, а что?

— Ты мне вчера Гонорею нарисовал, ну, как я ее себе представляю, так видел, видел ее сегодня во плоти. Как глянул, так в головке засвербило, а сейчас и "по-маленькому" сходить больно.


Проработали сотрудники отделения до обеда, а за перекусом, промеж собой историями утренними поделились, а как поделились, на Грина все вопросительно уставились, и ведь не знают уже, о чем спрашивать, просто сели, и стали художника взглядами сверлить.

Надоело это Грину, он и говорит, вытягивая из папки белый лист бумаги, и карандаш из кармана гимнастерки:

— Описывайте облик того, кто по-вашему может знать, почему все произшло так, как произошло.

Описали коллеги образ мужика, перебивая друг друга, но, что занятно, друг другу не противоречили.

Через пару минут, Грин показал им новый портрет:

— Вот этому дядьке и задавайте свои вопросы.

Утром следующего дня, все, кроме Грина, сотрудники явились мрачные, будто в воду опущенные.

— Мужика того живьем встречали? — спросил за обедом их Грин.

Все синхронно кивнули.

— Вопросы вчерашние ему задали?

Сотрудники, одновременно, отрицательно помотали головами.

— Всегда что-то меня останавливало перед рисованием этого мужика, — тихо сказал Грин, — будто табу какое-то на его изображение существует. Да вот, пересилил вчера мое "не могу", и нарисовал... Зря?

Коллеги покраснели до кончиков ушей, и пристыженно кивнули.

Показать полностью
Отличная работа, все прочитано!