Тихая забота5
У меня есть халат, в котором я зимой выхожу из бани на веранду, чтобы отдохнуть. Его мне дала мама моего мужа (знаю, что можно сказать «свекровь», но это слово мне не нравится применять по отношению к ней). Халату, наверное, примерно столько же лет, сколько и мне – около тридцати. Но он очень приятный к телу и в целом хорошо сохранился. Кроме пояса – он давно потерян, поэтому я ходила с поясом от чего-то другого.
Сегодня утром я вышла из душа и, так как халат после стирки был дома, решила его надеть. Но пояса нет. Надеваю и понимаю, что там появилась пуговица и петелька.
Мамы моего мужа нет уже 41 день. Ещё 12 дней до этого она была в хосписе. То есть минимум два месяца я хожу в этом халате в бане, по привычке завязывая пояс, и даже не заметила её молчаливую заботу. А ведь у неё почти не было сил последние пару месяцев.
Сижу, рыдаю. Даже спустя такое время я нахожу мелочи, которые на самом деле не мелочи, а её любовь к нам – её детям. Несмотря на то, что мы взрослые, она везде, где могла «подстелила соломку». Ничего не решала за нас, никогда не лезла, но проявляла тихое участие там, где могла нас порадовать или сделать нашу жизнь чуточку лучше. Всегда и во всём поддерживала.
За все эти полтора года рака, за все периоды кризисов, многочисленных обследований, сотни уколов, десятки дней, когда ей было совсем тяжело, я ни разу – ни разу! – не заикнулась о несправедливости жизни и о том, почему уходят так рано и такие светлые люди.
Но эта пуговица на халате…
Цените тех, кто рядом. Тех, кто любит и заботится из всех возможностей своей души – даже если физических сил уже не осталось.
Мам, нам так вас не хватает.
Не совсем про заботу, про воспитание, скорее.
Наш дед в Севастополе, куда мы приезжали каждое лето из разных военных гарнизонов, очень любил своих внуков. Собиралось летом до трёх семей - все с детьми, народу - тьма. Дедушка, несмотря на то, что пенсионером был уже, работал на двух работах - грузчиком в магазинах, мужик здоровенный был, всю жизнь греблей занимался. И каждое утро он вставал ни свет, ни заря, пока вся орава дрыхла - на рынок. Когда мы выползали во двор завтракать, там стояла корзина с фруктами, о которых мы на северах только мечтать могли: от смородины до арбуза.
Дед учил нас рыбачить и коптить рыбу (мы по-детству говорили: огонить). Дед клеил нам камеры детских великов. Дет опрыскивал виноградник над двором, а мы дрались с двоюродными братьями за право качать насос...
Но! Когда у дедушки смена была в ближайшем магазине, обедать он приходил домой. И, откушав, говорил шикарнейшую фразу: "Жрать и спать - дело свинячее. Пойду, вздремну."
У него оставалось минут двадцать, и опять на работу.
И если кто-то из нас, неугомонных сопляков, с криком проносился по двору и будил деда, тот, не торопясь, находил виновника и прописывал "горячий" пониже спины... Я же говорил, что дед занимался греблей?
Ужинать в этот день проще было стоя.
Мы убегали куда-нибудь в кусты, чтобы расплакаться... От боли, не от обиды. Ибо знали: ты нарушил правила, ты разбудил дедушку, ты виноват.
Наши родители никогда не вмешивались. Даже отцы - военно-морские офицеры, запрещали жаловаться: Напортачил - отвечай.
Вспоминая деда, я понял, в чём разница между "баловать" и "избаловывать".
А потом, много лет спустя, будучи студентом, я узнал. Это был третий муж нашей бабушки. Он не родня нам по-крови. Ни отец нашим родителям, ни дед нам. Как же у него хватало любви на всех-то?
Мы помним тебя, Иван Фёдорович. Дедушка.