Ставка⁠⁠

Зяблик пропал в конце сентября. Ушёл со Свалки на Янтарь, как ходил десятки раз, и не дошёл. Никто бы и не стал его искать: в Зоне люди пропадают так же буднично, как гаснут спички. Но через две недели в баре один пьяный бандит из группировки Борова, хвастаясь, обронил про «бассейн» и про «свежего пацана, такой вёрткий, может, раунд протянет». И добавил кличку.

Я не люблю такие разговоры. После них всегда приходится куда-то идти.

Про бассейн в Зоне знали многие и мало кто говорил вслух. Где-то в Припяти, в старом спорткомплексе, раз в месяц, в ночь без выброса, прилетали вертолёты. Из них выходили люди в чистых куртках, с хорошими часами и плохими глазами, садились на трибуны, пили дорогое и ставили деньги на то, сколько проживёт человек, запертый в пустой чаше бассейна один на один со снорком.

Людей для этого брали там, где их никто не хватится. Должников, дезертиров, отбившихся от групп. Таких, как Зяблик. Таких, как я.

Я не стал прятаться. Я заночевал один у костра на краю Свалки, на самом виду, и ждал. Они пришли под утро, четверо. Я позволил им ударить меня прикладом. Это было проще, чем объяснять.

---

Бассейн называется «Лазурный». Когда-то здесь учились плавать дети атомщиков, и на стенах до сих пор видны выцветшие синие волны, нарисованные чьей-то старательной рукой. Плитка в чаше потрескалась, пошла бурыми пятнами, которые давно перестали отмывать. На дне, у глубокой стороны, ржавели сливные решётки, а над ними на кафеле кто-то очень давно написал мелом цифру «3» — номер дорожки — и её так и не стёрли.

Трибуны обнесли сеткой в два человеческих роста. Сверху по ней шёл провод. Ворота в сетке запирались электрическим замком: тяжёлым, армейским, с кнопочной панелью и красным глазком диода. Я заметил его, когда меня вели мимо, и глазок мигнул. Один раз. Будто поздоровался.

Я отвернулся.

Нас держали в бывших раздевалках. Узкие железные шкафчики, лавки, кафельный пол, по которому тянуло холодом снизу. Человек восемь. Кто-то сидел молча, уставившись в стену, кто-то тихо молился, кто-то пытался шутить, и от этих шуток было хуже, чем от молитв.

Зяблик сидел в углу, обхватив колени. Он похудел так, что лицо стало маленьким, как у подростка. Левая рука замотана грязной тряпкой.

— Тихий? — сказал он, когда меня втолкнули. И потом, совсем шёпотом: — Тебя тоже?

— Меня тоже.

— Я уже дрался, — сказал он. — Один раз. Мне повезло. Он поскользнулся. Там скользко, на дне, вода стоит. А второй раз не повезёт.

— Когда?

— Сегодня. Первым.

Я сел рядом. Через стену, из чаши, доносились звуки, от которых у людей в раздевалке темнели лица: скрежет по кафелю, короткое мокрое дыхание и иногда — глухой удар всем телом о решётку. Снорков держали в бывших душевых, за стальными дверями. Их было три или четыре.

— Как они решают, кто прорвался? — спросил я.

Зяблик не понял.

— Ну, ставки, — сказал я. — На что ставят?

Ответил не он. Ответил мужик напротив, в рваном тельнике, с лицом, на котором ничего не было, кроме усталости.

— На раунды ставят. Сколько продержишься. На то, кто кого. А самая крупная ставка — на прорыв. — Он кивнул в сторону сетки. — Бывает, снорк перескакивает. Раз в два-три месяца бывает. Тогда он на трибуну лезет, к ним. Двоих-троих успевает, пока охрана не положит. — Мужик помолчал. — Они за этим и летают. Не на нас смотреть. На него. Чтобы рядом было. Чтобы могло не повезти.

— И платят за это?

— Один к двадцати, говорят.

---

Хозяина звали Мирон. Бывший военный: это было видно по тому, как он стоял, и по тому, как не смотрел людям в лицо. Он зашёл в раздевалку перед началом, со списком, оглядел нас, задержался на мне.

— А это кто?

— Со Свалки, — сказал один из охранников. — Одиночка. Тихий вроде.

Мирон посмотрел ещё раз. Глаза у меня светлые, это всех цепляет. Я видел, как он прикидывает: что-то во мне продаётся, только непонятно что.

— Тихий, — повторил он. — Слыхал. Сказочник. — Помолчал. — Говорят, ты умеешь чудеса.

— Врут, — сказал я.

— Жаль. Чудеса хорошо продаются.

Он повернулся уходить, и я сказал ему в спину:

— Поставь меня первым. Вместо него.

Зяблик дёрнулся рядом. Мирон остановился.

— Зачем?

— Хочу посмотреть, сколько я стою.

Он улыбнулся. Это была неприятная улыбка, но в ней было что-то честное: он ценил хорошую торговлю.

— Ладно, сказочник. Посмотрим.

---

Они вывели меня в чашу по старой железной лестнице, с той стороны, где мелко. Дали нож — короткий, кухонный, с деревянной ручкой. Сверху ударил свет прожекторов, и я на секунду ослеп.

Потом увидел трибуны.

Их было человек тридцать. Кто-то в дорогих горнолыжных куртках, кто-то в камуфляже, купленном для этой ночи и ещё пахнущем магазином. Женщина в белом с бокалом. Пожилой мужчина с аккуратной седой бородкой, похожий на профессора. Молодые, громкие, с раскрасневшимися лицами. Говорили на трёх или четырёх языках. Смеялись. Кто-то фотографировал. Прямо за сеткой, у ворот, сидели те, кто поставил на прорыв: я понял это по тому, как они держались — чуть привставшие, с напряжёнными спинами, с блестящими глазами, в которых было что-то, похожее на голод.

Я не стал слушать их мысли. Не захотел.

Стальная дверь душевой отъехала с визгом. Снорк выбрался наружу.

Я видел снорков много раз. На Агропроме, в Тёмной долине, под Лиманском. Они двигаются как больные собаки и прыгают как пружины. Остатки старых противогазов врастают им в лицо, и хобот болтается, как оторванная пуповина. На них лохмотья старой военной формы. Их обычно стараются не разглядывать, потому что если разглядеть, становится видно, что когда-то это были люди.

Этот был худой, почти скелет. Он выполз на четвереньках, повёл головой, принюхиваясь сквозь фильтр, и замер.

Трибуны засвистели.

Снорк качнулся вперёд, оттолкнулся и прыгнул. Я ушёл в сторону, плитка под ногами была скользкой, я едва устоял. Он упал рядом, развернулся, и в этот момент, когда его лицо — или то, что от лица осталось, — оказалось в метре от моего, я услышал.

Это не были мысли в нашем смысле. Обрывки. Как радио, которое ловит одну станцию сквозь шум десяти других.

*…раз-два… раз-два… левой… сержант Кравец… мама, я не… холодно… раз-два…*

Он считал. Он всё время считал шаги, как на плацу. Где-то глубоко внутри изуродованного тела ещё маршировал срочник, которого прислали сюда в восемьдесят шестом и который так и не понял, куда делся его взвод.

Снорк присел для прыжка. Я опустил нож.

— Раз-два, — сказал я вслух. Негромко. Так, чтобы слышал только он. — Раз-два. Левой.

Он замер.

Трибуны загудели, кто-то закричал, кто-то начал смеяться. Женщина в белом вскочила. Снорк стоял неподвижно, низко опустив голову, и его хобот медленно покачивался. В его голове шум отступил на секунду, и сквозь него проступило одно слово, ясное, как удар колокола.

*…домой…*

— Домой, — сказал я.

И он повернулся к сетке.

---

Я не трогал замок. Это я помню точно. Я стоял на дне бассейна, у полустёртой цифры «3», с ножом в опущенной руке, в десяти метрах от ворот. Я не тянулся к нему ни рукой, ни мыслью.

Но я на него посмотрел.

Красный диод мигнул и стал зелёным. Замок щёлкнул. В тишине, которая вдруг накрыла трибуны, этот звук был слышен, как выстрел.

Секунду никто не двигался. Потом по всему комплексу, одна за другой, со скрипом отъехали стальные двери душевых.

Я не буду рассказывать, что было дальше. Скажу только, что в такие минуты люди в дорогих куртках кричат точно так же, как люди в рваных тельниках. Что охрана стреляла, но стреляла плохо, потому что половина охраны сразу побежала. Что женщина в белом успела добежать до выхода, а пожилой мужчина с бородкой — нет. Что те, кто поставил на прорыв и сидел ближе всех к воротам, получили ровно то, за что заплатили.

Я поднялся из чаши по лестнице. На лестнице меня никто не тронул. Ни один снорк даже не повернул голову в мою сторону.

Зяблика и остальных я нашёл в раздевалке: дверь была открыта, хотя её никто не открывал. Мы шли через тёмный вестибюль, мимо разбитых витрин со спортивными кубками и стенда с выцветшими фотографиями пионеров, а со стороны бассейна ещё долетали звуки, которые лучше не вспоминать. Зяблик шёл, держась за мой рукав, как ребёнок.

У выхода я обернулся.

Худой снорк стоял в дверях вестибюля. Он не шёл за нами и не шёл назад. Просто стоял и смотрел, слегка покачиваясь. Потом развернулся и, неровно, по-собачьи, ушёл в темноту, в сторону Припяти. Туда, где в пустых пятиэтажках до сих пор висят занавески, которые никто не снял.

Я не знаю, куда он шёл. Может быть, ему просто нужно было куда-то идти.

---

По дороге мы зашли в кабинет Мирона на первом этаже. Его самого там не было, и я не знаю, что с ним стало. На столе лежали пачки денег, стоял ноутбук, военный, в защищённом корпусе, на экране которого всё ещё светилась таблица ставок за ночь.

Зяблик смотрел на деньги. Я смотрел на экран.

В таблице было много строк. Имена, суммы, коэффициенты. Внизу, в графе «прорыв, бой 1», стояла ставка. Самая большая за ночь. Без имени, вместо него — просто прочерк. Время ставки: 03:47.

Я в это время спал. Меня вели в раздевалку в начале пятого. До этого я лежал у костра на Свалке, в сорока километрах отсюда, и ждал, когда за мной придут.

Я смотрел на прочерк очень долго.

— Тихий, — позвал Зяблик от двери. — Пошли. Пошли, пожалуйста.

Я закрыл ноутбук. Денег мы не взяли.

---

Зяблик вернулся на Свалку и больше на Янтарь не ходит. Говорят, он стал совсем осторожным, почти трусливым. Над ним смеются. Он не обижается.

Однажды, уже зимой, он подсел ко мне в баре и долго молчал, прежде чем спросить.

— Это ведь ты открыл? Замок?

Я мог сказать «нет». Это было бы правдой: я не трогал замок. Я мог сказать «да». Это тоже было бы правдой в каком-то смысле, которого я сам не понимаю.

— Не знаю, — сказал я.

Он кивнул. Ему, кажется, хватило.

А я иногда думаю про ту ставку в 03:47. Не про то, кто её сделал. Про то, что, если это был я, — значит, какая-то часть меня знала, чем всё кончится, ещё до того, как меня ударили прикладом. Знала, и не помешала. Знала, и поставила.

Один к двадцати.

Я до сих пор не решил, страшно мне от этого или нет.