Ставка⁠⁠

Посвящается родственнику, недавно ушедшему за "длинным рублем"

Меня зовут Саша. Мне сорок девять, и последние четыре года я живу в ритме, который придумал не я.

Мы сидим в окопе, который местные называют «Пятачок». Это даже не окоп, а траншея, вгрызшаяся в рыжую глину, пропитанную водой и чем-то еще, о чем не хочется думать. За спиной — лесополоса, почерневшая от взрывов, исковерканная так, что деревья стоят, как сломанные пальцы. Впереди — нейтралка, шириной метров восемьсот. Восемьсот метров земли, на которую никто не хочет ступать первым, потому что каждый знает: этот шаг может стать последним. А за ней — такая же траншея, только с другими парнями. Они такие же, как мы. Голодные, уставшие до той степени, когда усталость становится частью тела, как шрам или ноющий зуб.

Эта война странная. Она не двигается. Линия фронта стоит на месте, как будто кто-то наверху нажал паузу и забыл вернуть кнопку в исходное положение. Говорят, где-то на севере наши продвинулись на два километра, взяли какой-то завод. Потом южнее отдали поселок. И так по кругу, как маятник, который качается между двумя точками и не может остановиться.

А потом я узнал, как это работает на самом деле.

Помню, как в первую зиму мы думали: вот-вот пойдем вперед, освободим, победим. Мы верили в это, потому что иначе было невозможно. А потом пришел приказ — держаться. И мы держимся. Год. Два. Три. Четыре. Уже никто не говорит о победе. Говорят только о том, чтобы дожить до следующего утра.

Как-то раз к нам в блиндаж зашел человек в гражданском, но с дорогими часами, которые стоили больше, чем моя жизнь. Он не представился, только сказал, что мы «героически удерживаем стратегический плацдарм». А потом добавил, что этот участок стоит больших денег и за него хорошо платят. Я тогда не понял, о чем он.

Эта война — не про идею. Она про деньги. Те, кто наверху, делают ставки, как на бирже, только вместо акций — наши жизни. А мы — просто фишки в этой игре. Пешки на доске, где ходы оплачиваются кровью, а не фигурами.

И самое поганое: мы идем на это. Не потому, что хотим. А потому, что дома — жрать нечего.

Моя Оля пишет, что в магазинах пусто. Мука по талонам, крупа по карточкам, и то, если повезет. Дети в школе сидят в пальто, потому что отопление дают на два часа в день, а иногда и того меньше. Заводы стоят, работы нет ни у кого. Мужики на гражданке пьют от безысходности, а те, кто не пьет, идут в армию, потому что там платят. Платят много — во всяком случае, для нас это много. На эти деньги семья выживает. Оля может купить детям молоко, может заплатить за уголь, чтобы не замерзнуть зимой. И я стреляю. Я убиваю. Я умираю по частям каждый день. За то, чтобы моя дочь ела суп, а не пустую похлебку из воды и муки.

Вчера был бой. Даже не бой — стычка, как говорят командиры. Не за территорию даже, а за «улучшение позиций». Командир сказал, что надо сдвинуть их на сто метров. Мы сдвинули. Потеряли троих. У них — двоих. И знаете что? Через неделю, может, отойдем обратно, потому что придет новый приказ. Или они сдвинут нас.

Среди троих был Пашка. Мы вместе призывались, вместе ели из одного котелка, вместе мечтали о доме. Вчера утром он сказал мне, что хочет купить сыну велосипед, когда вернется. А вечером его не стало. Осколок попал прямо в шею, и он умер у меня на руках, не сказав ни слова. Я держал его голову, смотрел, как жизнь уходит из глаз, и ничего не мог сделать. Его жена теперь останется одна с двумя детьми. И я не знаю, что ей написать. Как объяснить, что ее муж умер за сто метров глины, которые завтра, может быть, снова станут ничьими?

А вчера к нам приехали «добровольцы». Молодые, сытые, в новенькой форме, которая еще пахнет складом. Им обещали большие деньги — такие, какие они в жизни не заработали бы на гражданке, где работы нет и не будет. Они не знают, что через месяц будут такими же, как мы. Серыми. Худыми. Безразличными. Они смотрят на нас с жалостью или с презрением, не понимая, что мы — их будущее. Они думают, что воюют за что-то. А они просто валюта. Их жизни — ставка в игре, которую они не понимают и никогда не поймут, пока не станет слишком поздно.

Я не знаю, чем это кончится. Наверное, ничем. Просто в один день война застынет, как застывает река в декабре. Или деньги закончатся. Или кто-то решит, что этот кусок земли не стоит свеч. А мы останемся здесь, в этих окопах.

Сегодня тихо. Слышно, как в «их» окопе кто-то играет на губной гармошке. Мелодия знакомая, мы учили ее в школе, «С чего начинается Родина».

Я хочу верить, что однажды вернусь домой. Обниму Олю, куплю дочке мороженое, и мы будем сидеть на кухне, пить чай и молчать, потому что слова будут лишними. Но пока надо держаться. Держаться, потому что за это платят. А платят, потому что мы держимся. Круг замкнулся, и выхода нет.

Только глина. Только гармошка. Только тишина, в которой слышно, как где-то далеко гудит дрон.

И сто метров нейтралки, которые завтра, может быть, снова станут нашими. Или ничьими. Какая, в сущности, разница.