Семь⁠⁠

Часть 1 - Лень

Часть 2 - Зависть

Часть 3 - Чревоугодие

Часть 4 - Блуд

Часть 5 - Тщеславие

Часть 6 - Жадность

Был смех. Затем были крики.

— Пожалуйста!

Весь спектр и гамма, все их вариации. Кричали женщины. Кричали мужчины. Сначала от страха, а потом от боли. Я научился их отличать. Страх, он как снег в стеклянном шаре, оседает обратно, просится внутрь, и ты кричишь будто в себя. Боль же — фонтан. Фурункул, который хочет поскорее взорваться. И крик рвется наружу струей.

Мы слышали их даже здесь, в пятидесяти метрах от бойни, где лист профнастила защищал нас от бешеных глаз. Но позади, за грудой бетонных блоков, начиналась пустошь. Горчичное полотно высохшей травы, на котором так хорошо будут видны яркие курточки. Мы затаились.

Я обнял детишек, а Нина закрыла Лешеньке уши. Иногда крики становились чуть ближе, но потом резко обрывались. Или, наоборот, вспыхивали внезапно, чтобы после превратиться в надрывный скулеж.

— Зачем? — мы услышали совсем рядом.

Голос принадлежал Виктору, и я подумал: «Он скоро узнает — нет больше такого вопроса».

— Эй! Гляди-ка. Номер один! — смеялся кто-то.

Смех тоже был мне знаком. Хриплый, кашляющий. Я не видел, но не сомневался — его издает пасть, полная золотых зубов.

— Пожалуйста! Оставьте нас, — умолял Виктор.

Самый нормальный из ненормальных — мне было его очень жаль.

— Мне так скучно, Витя, — вздыхал лысый. — Ничего не радует. Хочется чего-то… Нового!

Мысленно я умолял их говорить тише. Упрашивал уйти.

— Но ты подкинул мне отличную идейку! Своими повязками. Пронумеровал каждого. Молодец!

— Пожалуйста…

Виктор заплакал. И сквозь рыдания, сквозь слюнявые пузыри, он продолжал упрашивать:

— Пожалуйста.

Волшебное слово. То слово, которое мы произносим, когда знаем — оно не поможет. Мы знаем это, но говорим его.

Еще, еще и еще.

— Прошу, пожалуйста. Пожалуйста!

Лысый снова захрипел.

— Ты, Витя, назвал себя первым, — он выдержал паузу, как сомелье перед новым глотком. — Первым и умрешь.

Я зажал Нине уши. Мои прикрыть было некому, и я слышал, как кричал Виктор. Этот мужчина, желавший построить новый мир. Который думал — он все просчитал.

Все параметры в уравнении.

— Номер два! — закричал лысый. — Ищем номер два!

— Номер два! — подхватили его остальные.

Минуту, вторую, они искали. Искали то, чего там не было.

— ГДЕ ВТОРОЙ?

Крик лысого просочился сквозь мои пальцы, и Нина вздрогнула.

«Пожалуйста», — умолял я судьбу.

Но судьба — лишь исход из многих возможных. Какой-нибудь из них, который потом мы называем судьбой.

— Да ладно! Тут дофига людей, — сказал чей-то голос на взводе веселья. — Не будь таким жадным.

— Мне нужен второй! — снова кричал лысый.

— Ты что, пефр… перфуцианист?

— Перфекционист, — поправил он медленно. — Тащи сюда третьего.

Я не мог спросить, но мне было интересно — знает ли Нина это слово?

— П-п-п-а-жа-а-а-луйста! — они привели женщину. Номер три.

— Светочка. Ах, Светочка, — говорил лысый ласково. — Что же вы? Еда, вода, а оружие не припасли?

— Мы? — сказала она так, будто совсем не желала быть частью этого мы. — Виктор не хотел оружия. Он был против.

— Вот как. И почему же?

— Он говорил, порядок должен строиться на уважении, а не на страхе.

Гиены засмеялись. Какая глупость!

— Ну что же. Смотри теперь, где оказался ваш пацифист.

А это слово, она знает? Моя умная девочка.

Светлана завыла. Страх, боль и горе.

— Не плачь, Светочка. Лучше помоги мне решить проблему. Скажи, какая здесь цифра?

— Один, — ответила она еле-еле.

— А у тебя?

— Три.

Лысый начал хлопать.

— Молодец, Светочка. А теперь скажи, куда же подевался номер два?

— Он умер. Наш сын.

Потом была пауза. Долгая и тихая. Даже Светлана перестала громко хватать воздух ртом.

— Вот как. Знаешь, Светочка, что я понял за последнее время? Правда идет после лжи. Ну что же, ложь мы услышали. Теперь время правды. Еще раз: где второй?

Сын. Кто-то Викторович. Он тоже ушел, но туда, откуда не возвращаются.

«Я сохранил за ними номера», — теперь эти слова звучали у меня в голове совсем иначе. Жизнь нарушила тот порядок, который удалось познать мне. Сначала родители, после дети. Виктор лишился этого, и, может быть, поэтому пытался построить новый.

— Я не вру! — закричала женщина в своем отчаянии.

— Ой, Света. Как я устал, — вздохнул лысый. — Ладно… Кто ты по профессии?

— Кондитер, — всплакнула она.

— Кондитер… То есть ты творец? Создаешь торты, пирожные. Молодец!

Я не знал, к чему он клонит, но вряд ли это было что-то хорошее. Пусть даже звучали такие сладкие слова.

— Я тоже был творцом, — сказал лысый гордо. — Я создавал заголовки газет! Самые громкие, самые смачные.

Потом он начал говорить во весь голос:

— НАЙДЕН РАСТЕРЗАННЫЙ МАЛЬЧИК! В ЛЕСУ СНОВА ОРУДУЕТ МАНЬЯК!

Смех гиен. Детская радость.

— Я любил их читать. Но я беспокоился, что эти следаки… Или журналюги. Что они что-то напутают. Так и было. Они писали: «Убийца задушил жертву, а после изъял органы».

Светлана молчала. Ужас сковал ей горло.

— Идиоты… Я был так зол, что хотелось написать им в редакцию: «Идиоты! Все было не так». Я даже не знал, за что они тогда меня ловят? По их словам я всего лишь душитель. Душитель — разве это преступление? Но тебе я могу рассказать, как было на самом деле.

Я сильнее прижал ладони к ушам.

— Да, сначала я его немного придушил. Хотелось, чтобы он решил — это самое страшное, что с ним случится. И как же он был счастлив снова дышать! Напуган, но счастлив. Эх… Недолго. Я тоже не люблю огнестрельное, Света. Нет в них крови, понимаешь? Нет блеска, нет страсти. Пуля — это практически милосердие. А милосердие — это не про меня. Я люблю ножи. Люблю лезвия. Вот где весь огонь! Витюша, вон, уже знает.

Снова смех.

— Мы и с собой носим только пару Макаров, чтоб пугать таких, как вас. Чтобы пугать. И только. Для боли они совсем не годятся. Да… Так вот, мальчик. Славный был мальчик, настоящий подарок. Я его и вскрыл ножом как подарок. Да.

У меня не было третьей руки, чтобы зажать себе рот. Чтобы не закричать, и я лишь сильнее сжимал губы.

— Но, Света, я не больной, как меня назвали в газетах. Я вполне здравомыслящий. И я могу идти на компромиссы. Я могу тебя пощадить. Не стану убивать, если ты поможешь мне. Так что?

Светлана молчала. Наверное, она просто кивнула, и лысый продолжил.

— Отлично! Мне нужно, чтобы ты еще раз подумала и сказала мне, где второй? Напомню, время врать закончилось.

И она подумала. Она сказала:

— Он ушел совсем недавно. Как раз перед вами.

Так звучал мой приговор.

— Ну вот! Молодец, Светочка! Можешь, когда хочешь. Все вы такие. Сначала ложь, потом правда.

Затем лысый крикнул:

— ИЩЕМ ВТОРОГО!

В детстве у меня был хомячок. Он часто терялся, и я часто его искал. Его звали Митя. Я не мог смотреть, как он томится в клетке, пусть и просторной, и сам отпускал его гулять. Говорил:

— Митя, не выходи из комнаты!

Но Митя не знал русского, а я не говорил на его языке. Поэтому он убегал. Прятался за диваном, в диване, залезал под шкафы и тумбочки. И пока я его искал, мне находились и другие вещи. Давно потерянный солдатик, мамино кольцо. Мои карандаши и цветные мелки. Много всего. И все это я находил случайно.

Потому что я искал Митю.

Забавно. Они пришли именно тогда, когда ушел я. Может, жизнь дала мне шанс проститься? Пожалела меня немного. Что же, спасибо ей за это.

Я отпустил Нинины уши, и она посмотрела на меня. Пальцем, приложенным к носу, я подсказал ей молчать. Сильно обнял их обоих, и, как можно тише, прошептал на у́шко:

— Пожалуйста, сидите тихо. Когда все побегут за мной, вы бегите в лес. А потом подальше отсюда. Они пробудут здесь долго. Найдите взрослых. Я верю, хорошие люди еще остались.

Нина вцепилась мне пальцами в рукав, с каждым следующим словом сжимая их все сильнее. Она тихо плакала, как плачут взрослые. А Леша не мог говорить.

Словно варан, я пополз на четвереньках. Назад, затем влево. Все дальше от моих детей. И вместе с собой я уносил опасность. Когда расстояние между нами стало не меньше десяти метров, я резко поднялся и побежал.

— Вот он! — крикнул кто-то.

И я с радостью, с настоящей чистой радостью, увидел, как другие побежали за мной. Свора собак, голодных до крови. Жадных и жалких. Я бежал, уводя их все глубже к заводу. На его территорию. Там тоже были собаки. Они окружили меня, они все, и я снова возликовал.

— Илюша? — обратился ко мне лысый.

Так душевно, так тепло, словно я был его давно потерянным братом. И вот наконец мы встретились!

— Это Илюша! — он обнял меня, пока двое других крепко сжимали мои руки.

Незачем было, я не сопротивлялся.

— Где же твои дети, Илья?

Я был готов к такому вопросу.

Сначала ложь, потом правда.

— Попробуй их поискать. Может, они еще здесь?

Лысый улыбнулся.

— Света! — крикнул он, и еще один верзила приволок женщину.

Она старалась не смотреть на меня, прятала взгляд.

— Света, скажи. Илья был один?

Не поднимая глаз, она кивнула.

— Спасибо, Светочка. Видишь, Илья. Говорят, ты был один. Так где же твои дети?

Я сдерживал себя, чтобы не усмехнуться, и тоже скрыл лицо в тени своих волос.

— Мертвы.

Проблема глупых людей, а может, просто самодуров, в том, что они об этом не знают. Не знают, что придуманные ими правила — это не законы природы. Что их можно нарушать.

— Прямо как мой Иван.

Так, мы перешли ко второй части.

— Не грусти, Светочка. Ты предала убийцу. Те люди из газеты — назвали меня душителем. А знаешь ли ты, что Илюша наш тоже… того. Убил такого хорошего парня. Да, Илья?

Убийство. Это не соревнование, где главное победа. Здесь важно участие. И как бы сильно ни противилась логика в моей голове, осуждение, сказанное сквозь блестящие зубы, добралось до моего сердца.

— А еще наш Илья — тоже потрошитель! Не веришь? — спрашивал лысый у женщины.

Она молчала, пуская слезы по своим щекам.

— Она не верит, Илья, — он развел руками. — Давай ей покажем!

И вот здесь я испугался. Испугался смерти как действия.

«Только не моими руками, пожалуйста! Только не я!» — мой крик был заметен лишь по широко распахнутым глазам.

Есть ли смысл упрашивать монетку? Конечно, нет.

— И раз мы уже видели, как замечательно Илья умеет душить, то сразу приступим ко второму акту.

Светлана разинула рот. Она переводила взгляд с меня на лысого, с лысого на меня, и, как рыба, хватала воздух.

— Но ведь… — прошептали ее губы, — вы обещали.

— Верно! — лысый потер правый глаз пальцем. — А ты вспомни, что я сказал. Что не стану тебя убивать. Я и не стану.

И она закричала.

Женщину привязали к бревну, бревно положили на землю. Меня тоже связали, но лишь по ногам. Мне нужны были руки, и их оставили свободными. Сунули в ладонь нож.

Приготовили к казне и жертву, и палача.

— Внимание! — лысый обвел голосом всех дружков. — Мастер-класс! Сейчас нам покажут, как работает профессионал!

Я не шевелился. Я просто не мог.

— Илю-ю-ю-ша, — протянул лысый. — Ну, давай же!

Он скакал вокруг меня, как родители танцуют перед младенцем, что должен вот-вот пойти. Но младенец не мог. Младенец плакал.

— Давай! — лысый толкнул меня сзади.

От этого я не поднял руки. Лишь Светлана закричала еще сильнее.

— Давай! — он ткнул кулаком мне в плечо.

Я сжал деревянную рукоять. Посмотрел на нож, подумал. Позволил разуму поразмыслить над чем угодно. Он выбрал гранаты. Не те, что взрываются, а другие, красные и сладкие. Их всегда было так сложно чистить! Я помню, как болели мои ногти, а пальца становились цвета марганцовки. Позже я начал использовать нож. Задача состояла в том, чтобы сделать правильный надрез — не слишком глубокий, не слишком слабый. Но острое лезвие легко рассекало кожуру, и красный сок начинал выливаться.

— Давай! — повторил лысый, не зная, что это его последнее слово.

Я развернулся, замахнувшись ножом. Я стиснул зубы, уповая на случай. На великий рандом, что в итоге пощадил меня и мою попытку. Нож пришелся как раз по горлу. Я чувствовал, как лезвие сначала уперлось в трахею, а после вдавилось в нее. Как горячая кровь обогрела руку.

Снова крики, но теперь кричали гиены. Снова смех, и это была Светлана.

А потом наступила тьма.