Протокол «Розовый снег»⁠⁠

Визитка была из плотной, шелковистой бумаги. Ни имени, ни адреса — только восемь цифр пароля. Про него говорили как про последнюю надежду. Что он выжигает из души любую дрянь, с которой не справился никто. Но в его кабинете не было ни икон, ни свечей. Пахло не порохом и не спиртом, а чем-то приторным, вроде остывшего молочного киселя.

И сам он совсем не походил на того, кто выжигает. Никакой жёсткости. Он говорил тихо, почти ласково, держал руки сложенными на столе и смотрел на меня с мягкой улыбкой — как смотрят на нашкодившего котёнка.

— Выбить? — он чуть склонил голову. — Ну что ты. Зачем же выбивать. Это ведь не соринка. В тебе хребет тёмного Легиона. Монолит из Бездны. Я пробовал выжигать таких. Голова носителя не выдерживает, а гость перешагивает в следующего за пять минут. Выбить нельзя. Никак.

— Тогда застрелите меня, — прохрипел я. В груди прорастало что-то свинцовое, когтистое, чужое. — Прошу.

— Умрёшь — он остынет и через две недели укоренится в другом, — Майор вздохнул и качнул головой, будто ему меня искренне жаль. — В твоём брате. В кассирше. В водителе школьного автобуса. Мы таких не убиваем. У нас есть кое-что получше. Мы его переплавим.

Он нажал кнопку. Жалюзи поднялись и открыла мягкую розовую дверь.

— Пойдём. Седьмой Плюшевый ждёт.

Камера не была застенком. От этого делалось только хуже.

Стены, пол, потолок — толстый пастельно-розовый поролон. Ни одного угла. Ни одной твёрдой поверхности. Пол едва заметно, мягко подрагивал на низкой частоте, а из скрытых динамиков в самые виски ввинчивалась пищащая, весёлая музыка: ня-ня-ня, уруру.

Звук здесь умирал. Розовые стены всасывали любой шорох. Я попробовал крикнуть — вышел сдавленный сип, утонувший в вибрации пола.

— Гость начнёт беситься секунды через три, — донёсся из динамика тихий, баюкающий голос. — Не сопротивляйся. Так легче.

И тварь во мне взорвалась.

Древняя, слепая ярость. Она перехватила мои мышцы и швырнула тело о стену — так, что кости должны были стать трухой. Но поролон мягко спружинил и вернул меня в центр. Никакой боли. Никакого разрушения. Только пустой, вязнущий замах.

Потом под потолком зашипело.

Из форсунок выкатилось облако розового сладковатого пара. Пахло жжёным сахаром и чем-то детским, аптечным. Я вдохнул — и по венам пошло густое, горячее, неправильное тепло. Оно не усыпляло. Оно плавило. Колючий монолит внутри начал оседать, как олово под горелкой, и стекать — в меня, срастаясь с моими же нервами.

Рёв твари в голове сбился, потёк и обмяк до жалкого «уру…».

А я лежал на мягком полу и с холодным ужасом ловил себя на том, что мне спокойно. Что тепло приятное. Что я не хочу, чтобы оно кончалось. Где-то на самом дне ещё скулила ясная, холодная мысль — это не ты, это не твоё, встань — тонкая, как льдинка. Я потянулся к ней. И почувствовал, как она тает у меня в руках, и как мне от этого — хорошо.

На потолке висело большое зеркало. Я поднял глаза, и по мне прошла липкая волна умиления.

Сквозь волосы, распирая кожу, у меня из головы прорастали мягкие пушистые ушки. Подрагивали в такт полу. А за спиной в зеркале — намертво сросшийся со мной силуэт, рогатый ужас из Бездны, — и у него из башки тоже лезли эти же плюшевые уши. Тварь занесла когтистую лапу мне к горлу — но переплавленный сустав повёл её мимо, и лапа в воздухе беспомощно, мягко сделала: тук-тук.

И тут меня накрыло совсем. Ни борьбы, ни отвращения. Тёплый, искренний, счастливый порыв. Мне не хотелось его победить. Мне хотелось долюбить его до конца. Накрыть этой сладкой, тёплой заботой, сделать самым мягким демоняшкой на свете.

— Ну что ты, бука-бяка, — прошептал я сквозь глупую счастливую улыбку. — Давай чайку. На, покушай какао.

Тварь притихла, прижалась к моим оплавленным нервам и качнула лапкой.

Прошло две недели.

Дверь чмокнула резиновым уплотнителем. Вошёл Майор — без оружия, без конвоя, с той же тихой размягчённой улыбкой. За ним два оператора с синими сканерами.

Я сидел на пуфике посреди комнаты. Ушки мягко подрагивали. В руках — пустая пластиковая кружка. За спиной вяло висела тёмная туша и качала пушистой лапой в такт музыке, которой не было.

Сканеры прошлись по нам зелёными лучами.

— Фон нулевой, — сказал один. — Импульсы Вторжения глухо. Сигнал Матке не идёт. Стерилен.

Майор покрутил распечатку, посмотрел на меня. Глаза у него блестели каким-то совсем не человеческим умилением. Он наклонился, тронул меня за плечо и шепнул почти в ухо:

— Ну вот. А ты боялся. Иди домой, зайчик.

И меня отпустили.

Город шумел, пахло асфальтом, спешили люди. Внутри у меня больше ничего не жгло. Гость свернулся калачиком и спал, убаюканный сиропом. Он был теперь моим — тёплым, сладким продолжением.

Я задержался у витрины. Плюшевые ушки, конечно, пропали — это был фантом из камеры. Но взгляд остался. Ровный, стеклянный, ослепительно добрый.

Навстречу шёл угрюмый парень в чёрной куртке, задел меня плечом. Хотел огрызнуться — поднял глаза, встретился со мной взглядом и замер.

Я не сказал ни слова. Просто смотрел на него своей тёплой улыбкой. А внутри мой демоняшка сонно потянулся и мягко тукнул лапкой — в его сторону.

Парень побелел. На лбу выступил пот. Он не видел ни твари, ни сканеров, ничего не знал про Седьмой Плюшевый и про Майора с его кисельным голосом. Но он это почувствовал. Тёплый, неправильный сквозняк от моей безупречной, гипертрофированной милоты.

Он отшатнулся и почти побежал, не оглядываясь.

Я развернул мятную конфету, положил на язык. Сладкое тепло привычно разлилось по затылку.

— Я должен не упустить возможность лапку держать, — тихонько напел я, шагая по солнечному тротуару.

И мы пошли дальше. Нести это тепло. До каждого, кто встретится.