Преступление века⁠⁠

- Тебе вообще когда-нибудь бывает стыдно? – с кривой ухмылкой спрашивает Серый, одновременно ставя жирную галочку в блокнот... Очередное унизительное задание выполнено, и я гордо отряхиваю перепачканные колени. Только что я проползла на них через навозную кучу, ни разу не моргнув и не поморщившись. Ромыч разочарованно опускает глаза, теперь его очередь с голым задом кукарекать на сосне. Карточный долг – это святое. Я гордо смотрю в глаза Сереге и отрицательно качаю головой. Так я и призналась. Ага. Покажи этим разбойникам хоть раз, что у тебя есть совесть и все, отправят играть с девчонками. Бррр… Но история не о моих гендерных приоритетах в выборе друзей, а о том, что иногда мне все-таки бывает стыдно. Нет, не за хрюканья, кукареканья, прыжки с крыш сараев, воровство гороха с совхозного поля или какие-то еще глупости, сделанные на спор…

На спор вообще начудить не зазорно, какая бы беспечная ересь не пришла в голову зачинщику оного. Сам факт победы над пораженным твоей смелостью противником, автоматически смывает любой грех. Фраза: «А че, слабо?» из уст заклятого товарища, его хитро сощуренные глаза и призывно вытянутая к тебе, дрожащая от азарта рука работают в плане очистки совести эффективнее любых индульгенций и прочих причастий. Друг моей матушки, например, еще в тех далеких годах махрового века, когда гордо реяли над сплоченной страной красные флаги, а за незнание гимна можно было и с Солженицыным повстречаться в лагере отнюдь не пионерском, на спор в полночь вколотил руками гвоздь…куда б вы думали? Правильно, в крест на кладбище! А когда гогочущие почище орловских рысаков сотоварищи, подбившие несчастного парня на черное дело, не поверили бесстрашному бойцу, обвинив его в подлоге, дескать «звук-то мы слышали, да вот только колотил-то ты, верно, по яблоне за углом», вернулся да и выворотил тот крест. Доказательство поступка коллектив принял, а убирать за собой не стал, молча разойдясь по домам и посвистывая «во дурааак», ну а бабки по всей деревне с утра такой ор подняли, что мама не горюй. Не знаю было ли стыдно маминому другу, а вот сама моя родительница с этой истории до сих пор одновременно и ржет и краснеет, так как косвенно тоже причастна к паре инфарктов и обмороков, волной катившихся от хаты к хате.

Сама я на спор тоже выворачивала не кисло, но так как имидж благородной мадамы блюсти все же нужно, я об этом многозначительно промолчу, оставив вас терзаться догадками, насколько дерзкими были мои детство, отрочество и юность. А вот про совесть расскажу. Знаю, что переход долгий, но каяться просто так с порога, как-то негуманно по отношению к читателю, да и вообще противоречит этикету. Так вот, совесть.

Бывали у меня постыдные поступки, и бывало их, скажу я вам, не мало. В принципе, если описывать каждый, можно Остеру с его вредными советами так утереть нос, что ни один Успенский не откачает. Однако, есть в моей биографии настолько темное пятно, что в памяти останется навечно.

Каждое лето я проводила в деревне, как попугай Кеша, радостно прощаясь с «царством раскаленного асфальта и душного бетона». Почти все значительные события происходили со мной именно там. В Питере места для приключений не было, там ждала учеба, библиотека, мириады музеев, вернисажей и выставок, а вот деревня давала простор для творчества и свободу от папиного ремня, так как бабушке с дедом не особо интересны были мои выходки, если только не наносили хозяйству вредительского характера. В деревне я расслаблялась. Полностью. Честное слово. Однажды, между первым и вторым классом так расслабилась, что в сентябре пришлось учиться читать по новой, настолько мало я утруждала свой мозг. Именно тем летом, пограничным между семью и восьмью годами, и именно по вине малой концентрации меня и нашел Позор.

В то злополучное утро я проснулась в луже. К вящему моему сожалению, эта самая лужа была не на улице, а в моей собственной постели. Рационального объяснения казусу не было. Крыша не текла, потоп Боженька тоже не наслал, а значит, хочешь, не хочешь, Настасьюшка, а причина-то в тебе. Многие сейчас разочарованно закатят глаза: «ой, подумаешь обписилась, а интриги-то напустила, что сценарист Игры Престолов», но история на пробуждении не закончилась. У каждого действия есть противодействие, а у каждого поступка – последствия. Последствием испорченных простыней могли стать волдыри от крапивы на и без того раздраженной аммиаком попе, а, значит улики следовало устранить.

Как я уже говорила, при переезде из города в деревню интеллект мой значительно падал, уступая природным инстинктам, а логика отключалась напрочь. Это привело меня к мысли, что лучший выход из создавшейся ситуации – подставить ближнего. Бабушка вставала рано, доила и выгоняла на выпас корову и снова ложилась, предоставляя мне приблизительно получасовую фору. Первым делом я сняла простынь и перевернула матрас, потом застелила его точно такой же, белой, крахмальной и сухой, а уже потом двинулась на дело. Лариска была поймана у миски, где несчастная жертва детского произвола ждала своего молока, схвачена и доставлена в комнату, куда вообще-то бедной кошке вход был воспрещен. Я открыла сундук с бельем, аккуратно, пятном вверх сложила подмоченную, как моя репутация после этого текста, простынь и туда же погрузила недоумевающую кошку.

План был идеален. Жертва бессловесна и незлопамятна. Я не учла лишь одного – когда идешь на дело, не оставляй свидетелей. Возможно, бабушка бы и поверила в магические силы кошачьих лап, способные поднять крышку сундука, которую я сама-то поднимала с трудом и даже в то, что одна некрупная животина может так богато орошить пространство, но стройный монолог моего вранья прервал дед. Не знаю заметили ли вы, но в плане моем изначально крылся изъян, ведь бабушка-то ушла кормить скотину, а дед-то никуда не ходил. Пока я меняла белье, суетилась и пихала в сундук истошно оравшую Лариску, он молча лежал на кушетке и посмеивался в усы. Думаю, зловредность в моей семье – это что-то генетическое.

Не стану описывать нравоучительные диалоги с семьей и выпученные глаза охреневшей от моих козней кошки, скажу лишь одно. В конечном итоге, жопа моя после крапивотерапии все же воссияла так же ярко, как Хиномару на флаге Японии, а перед благородной, ни в чем не повинной и уже давно почившей Лариской мне стыдно до сих пор.