Пожарище1
Кир
– Сквозь мириады черноты созвездий
Мы видим лишь обрубленное солнце.
И лунной пыли поступают вести –
О том, что в жизни всё перевернётся.
Пускай мы презираемы другими,
Пускай мы стали жертвами системы,
Пускай в слезливо-едком сером дыме
Уже не различить родные стены,
Мы равноценны. Мы друг с другом. Вместе.
Схватившись за разодранные кисти
Стоим – и напеваем смерти песню.
Стоим…
Я запинаюсь на полуслове. Строки скачут брёвнами – как те, на которых мы сидим – друг меж другом, трещат, стучат, не дают ни шанса на последний, ударный аккорд. Рифма возгорается зарницей на секунду в отдалённом кусочке черепа – но тут же тухнет, стремительно темнея.
– Ну? – на выдохе произносит Дэн. Он смотрит на меня не отрываясь – кажется, даже вносил себе какие-то пометки в блокнот за время прочтения. – Давай, Кир!
А я не могу. Так и не дописал последнюю строчку. Скомкал и выбросил все мысли, приходившие до этого – всё не то. Либо слишком очевидно, либо совершенно не ложится в суть.
– Не могу, – с улыбкой признаюсь я. – Всё никак не закончу.
Я слышу разочарованные вздохи и редкие хлопки – то отдают овации ещё не оконченному произведению Сима и Тимур. Дэн цокает языком, закатывает глаза, машет на меня рукой – “ясно всё с тобой”. Ян лишь подмигивает мне, вставая со своего места – его очередь.
Я сажусь на одно из брёвен, поближе к ребятам – уже стемнело, и весенний ветер запускает ледяные ладони мне за шиворот, стараясь ущипнуть особенно не прикрытые участки кожи. Поёживаюсь, но окидываю взглядом компанию – и улыбаюсь.
Пока Ян выходит на свет, достаёт из рюкзака свои рукописи и отпускает пару глупых шуток, я, не мигая, смотрю на отблески костра. Пламя танцует на ветках, будто каблуками высекая в небо снопы искр; в мягком оранжевом свете отчётливо видны спокойные и улыбчивые лица моих друзей – должно быть, это редкий момент, когда мы можем назвать себя счастливыми.
– …и к финишу бежать сквозь пот и кровь, бежать сквозь слёзы!
А он смеётся вечно недовольной рожей, сволочь! – декламирует Ян с надрывом.
Отголоски его “сволочи” ещё несколько секунд стукаются о стенки черепа – как значок “DVD” об углы экрана на спящем компьютере. Я слушаю Яна вскользь, погружённый в мысли, но его строчки невольно оседают на подкорке, вырывают из полусонного уютного состояния.
Должно быть, он снова читает об отце.
Яна привёл Тимур. Совсем не похожий ни на кого из нас, спортсмен, Ян сначала выглядел неправильным в нашей компании: всё норовил рассказать глупую шутку, либо поделиться историей с соревнований. На вечерних чтениях мы с Дэном и Симой хотели поднять вопрос о его исключении, но Тимур убедил нас дать ему слово.
Тогда Ян, враз посерьёзневший, сразу выпрямившийся по стойке, встал с места и начал читать.
– Об отце, – кратко озаглавил он.
И мы все будто забыли, как дышать.
– Пускай не оправдал я ожиданий вновь, отец, твоих –
Зато я посвятил тебе, тварине, этот грубый стих!
Строчки Яна действительно были грубыми, неотёсанными, как он сам, как спортсмен, внезапно затесавшийся в поэтическое сборище – но от них разило болью, смердело переживаниями и обидами; в них был тот самый крепкий стержень, та самая палка, которую передают из рук в руки во время эстафеты.
И в тот день Ян передал её нам.
Вот и сейчас он вновь гремит стихами, рассказывая о презрении со стороны самого близкого человека – строки слипаются с рифмами и взлетают вверх, к уже загорающимся звёздам.
Ян говорит, у него на судьбе было предначертано стать профессиональным спортсменом – отец, поджарый полковник на пенсии, не давал ему продыху с самого детства. Турники, велики, плавание, спортивные секции – от Яна лишь требовалось определиться с видом спорта. Высокий и длинноногий, он уже к девяти годам стал тяготеть к баскетболу.
Секций стало ещё больше, Ян целыми днями пропадал на спортплощадках, а тренера, по его словам, стал видеть чаще своих друзей. Так продолжалось ещё лет пять, на кону была молодёжка и зрели первые чемпионаты, КМС был уже не за горами. Но в один момент Ян просто пропустил тренировку. А затем ещё одну. И снова.
– Выгорел, – коротко ответил нам Ян, когда мы спросили, в чём причина. – Не мог больше заниматься спортом. Устал, и всё.
В шестнадцать стало ясно – Ян потерял шансы на все соревнования и регалии, на КМС и славу. Но самое страшное – Ян потерял уважение отца.
Тот сначала ругался, взывал к Яну, говорил, что будет жаль потраченного времени, что у него на кону большое будущее, что нужно ещё немного потерпеть, а дальше будет проще. Но в конце концов, поняв, что Ян не собирается возвращаться к спорту – впервые избил его.
Ян неохотно рассказывал о том вечере. Ограничился лишь словами, что отец перестал считать его своим сыном – и напоминал об этом в тяжёлых, болезненных стихах.
– …и если я тебе не сын, как ты сказал однажды, –
поверь, и для меня ты стал тогда совсем неважным! – заканчивает Ян, пока я выныриваю из своих мыслей. Заканчивает и молчит, обводя нас серьёзным, личным взглядом.
Я робко хлопаю – и меня поддерживают все остальные.
Ян сдувает со лба прилипшую чёлку, шумно выдыхает, улыбается – и садится на своё место.
Следующим перед костром встаёт Дэн – подходит медленно, подтягивая ногу.
Дэн хромой с самого рождения – и если мы привыкли к его особенности, то сам он жутко стесняется хромоты. Да и проблемы у него тоже из-за неё – Дэн, пожалуй, единственный из нашей компании в школе, которого не стесняются травить в открытую. Старшак Корягин с дружками часто зажимает его в школьном толчке – просит попрыгать на хромой ноге, бьёт по другой, чтобы “подровнять”. Дэн часто пропускает школу – сидит в соседнем от своего дворе, чтобы только не попадаться на глаза Коряге и его компашке.
– Порой мне так хочется
цельную ногу
запихать в глотку обидчику!
Как водопроводчица
трубному богу
своё показала бы личико! – почти кричит Дэн, распаляясь, размахивая руками и чуть ли не высекая искры.
Дэн говорит, что очень любит творчество Маяковского – тот помогает ему, когда становится совсем невмоготу. Каждый стих Дэна – своеобразная дань уважения поэту, ода его таланту, “попытка подражания во имя спасения”, как говорит сам Дэн.
Ян, уже усевшийся на место, шепчет что-то Симе – та тихо смеётся, а затем смотрит на меня. Я тоже невольно улыбаюсь в ответ.
– Эй! Ну что за хуйня, ребят? – внезапно восклицает Дэн. Я перевожу на него взгляд – он прервал своё чтение, насупился, в глазах вместе с пламенем плещется обида. – Я… Я нахер старался? Чтоб вы меня не слушали?
– Всё норм, Дэн, – подаёт голос Тимур. – Мы слушаем, продолжай. Как там было – “своё запихала б личико”?
– Показала! – Дэн злится. Демонстративно сходит с места, где мы читаем стихи. – Да ну вас, ребят. Стараешься, пишешь, пе… Переживаешь! А в итоге ржёте над своим!
– Дэн, ну хорош! – приподнимается Ян с места. – Слушаем мы. Продолжай.
– Слушаете, ага. Д-да идите вы в жопу! Слушатели! – выплёвывает Дэн и, поморщившись, идёт в сторону чащи. – Никогда больше к вам не приду!
– Дэн! – кричу я вслед. – Ну ты чё? Ну Дэн!
Но он не слушает — лишь всё дальше отходит от освещённой костром площадки в сторону леса.
– За ним? – подрывается Сима, но Тимур делает жест рукой, мол, “сядь”.
– Да подышит и вернётся. Ты ж его знаешь – Дэна хлебом не корми, дай к чему-то прицепиться. Просто перерыв сделаем – остынет, дочитает, послушаем. Будет кто? – спокойно говорит Тимур, и достаёт из кармана красный Винстон. Я мотаю головой, Ян берёт себе одну сигарету и подсаживается к Тимуру.
Прикуривают от костра – аккуратно опаливают концы сигарет над ним, стараясь не обжечься. Затягиваясь, улыбаются. Я грею подмёрзшие ладони. Сима всё смотрит в сторону, куда ушёл Дэн – но, не найдя его взглядом, вздыхает и оборачивается к нам.
– С мамой как? – обращается Тимур ко мне. – Есть подвижки?
– Не особо, – уклончиво отвечаю. – Батя вроде моментами очухивается, даже врачей обзванивает, но пока так себе. Пока никто ничего не говорит.
– Понятно, – протягивает Тимур, и выдыхает струйку дыма. Та кучерявится и плывёт над нами, пока подувший ветер не развеивает её подчистую. – Верим, Кир. Всё норм будет. Не переживай.
Я лишь вздыхаю в ответ.
– Тебе не поздно, кстати? – спрашивает уже Ян у Симы. – У тебя ж родаки бузить будут, если вовремя не вернёшься.
– Нормально, – отвечает она, мотнув головой – костёр отражается в копне её русых волос, выпирающих из-под шапки. – Я у Арины якобы, домашку делаю. Она прикроет если что. Блин…
– М?
– Да я вот думаю – скорее бы уже школу закончить и умотать от них куда подальше. Надоели они со своими нравоучениями. Боженька то, боженька сё… Арина, вон, с парнем в свои шестнадцать спит, и ничего – боженьке плевать. А тут прям боженька за мной следит, ага. Да и Триозёрск надоел, – зевает она, потягиваясь. Я мельком бросаю взгляд на экран телефона – время уже близится к девяти. – Делать тут нечего. Я в Питер поступать хочу. Там романтика. Не дыми на меня, пожалуйста, – отодвигается она чуть вбок, когда Ян выдыхает очередную затяжку в её сторону.
– Не спецом, сорян. А то что в Питер – это да, мощно. Я вообще в Москву должен был по баскету. Но она мне, если честно, не особо. Там, короче, всё как-то…
– Ребята! – крик прерывает наш разговор. Мы почти синхронно оборачиваемся на него – и видим, как к нам спешит Дэн.
– Остыл? – усмехается Тимур и щелчком отправляет бычок в костёр. – Продолжаем?
– Забей! – на выдохе произносит Дэн. – Пошлите покажу! Я там такое нашёл! Ну!
– Трубного бога отыскал? – шутит Ян, но ловит на себе злой взгляд Дэна, и сразу же замолкает. – Всё, всё. Забыли. Показывай, чё там у тебя.
Идём, включив фонарики на телефонах – среди деревьев, верхушки которых будто сливаются с чёрным небом. Впереди красным маячит ветровка Дэна – тот ступает через кусты, трещит под ногами ветками, отодвигает в сторону мешающиеся заросли.
– Щас, щас… – бормочет Дэн спереди, обходя очередное дерево. – Вот тут было же…
– Слушай, Сусанин! – смеётся Ян. – Колись, где царя заныкал?
– Да я… Вот! Сюда! – оборачивается и кричит нам Дэн, а затем заходит в очередной куст.
– Твою ж… Дэн, погодь! – Ян спешит за ним. Мы стараемся не отставать, продираясь сквозь заросли.
Наконец, впереди виднеется просвет – и мы выходим на открытую поляну. Из-за туч показывается луна, слегка освещая пространство перед нами – и я замечаю, что посреди поляны лежит огромный (раньше я таких никогда не видел) валун, весь испещренный царапинами, чёрточками и линиями. Дэн уже стоит у него и машет нам рукой – сюда, мол.
– Зацените, чё нашёл! – улыбается он в слабом свете луны. – Офигеть, да? Громадный каменюга, ещё и почирканный весь! Как будто метеорит упал, а?
– Ты реально нас сюда вёл ради камня? – раздражённо спрашивает Тимур. – Ну камень и камень, хуй бы с ним. Чё такого-то?
– Ой, да ну тебя! – Дэн улыбается, несмотря на претензию. – Это ж не просто камень, это прям каменище! Как эти… Как их… Короче, на острове вот этот мужик каменный. Голова типа. Его ещё с сигой рисуют.
– Моаи с острова Пасхи, – подсказывает Сима.
– Во, да! Смари, тут и линии всякие, может, реально пришельцы метеорит с неба заслали, а это шифр? Кайф же!
– Ладно, – на лице Тимура тоже проявляется улыбка. – Согласен, погорячился. Прикольный камень, да.
Я же обхожу валун с нескольких сторон, трогаю его холодную шершавую поверхность – камень будто слегка вибрирует под подушечками пальцев, каждая трещинка, по которой я провожу, кажется шрифтом Брайля. Словно кто-то оставил послание всем жителям Триозёрска прямиком из каменного века.
– Зырьте! – зовёт нас к себе Тимур. Я смотрю на место, которое он освещает фонариком – от верха валуна до мшистого широкого низа проходит тонкая, едва заметная в бледном лунном свете трещина. Будто великан пытался разрубить камень огромным топором, ударив прямо посередине – но камень оказался крепче, и тот бросил затею на полпути.
– По ходу, молния ударила, – неуверенно говорит Сима. – Я видела в инете такое. Если молния долбанёт, может камни крошить.
– Да ну… – протягивает Ян. – Если б это молния была, камень бы обгоревший был. Ну или в труху. Да и чё ей в камень бить? Молния обычно в деревья херачит, но не в камни.
– Ребят, – вклиниваюсь я. – Пошлите обратно. А то заблудимся ещё.
Тимур смотрит на меня, кивает молча – и идёт к выходу с поляны. Остальные идут за ним. Я напоследок провожу ладонью по трещине – и тут же одёргиваю руку. Изнутри камня будто дышит холодом. Таким, что по телу пробегают мурашки.
– Кир, ну ты чё там? – кричит мне кто-то.
И я иду к друзьям. Уже перед тем как залезть в кусты, что выведут нас обратно, мельком оборачиваюсь на камень – тот стоит монолитом, будто собирая все ночные звуки вокруг и поглощая их своей продольной трещиной. Я смотрю на него несколько секунд и наконец ухожу с поляны.
– Давайте быстро заканчивать, и по домам, – командует Тимур, когда мы возвращаемся к костру. – Кто сегодня свои дочитал? Ян, Сима. Кир, будешь?
Я мотаю головой – я ведь ещё не дописал свой стих. В ритуале “Пожарища” не будет смысла, если я сожгу черновик.
– Дэн, ты?
Тот тоже отказывается – он так и не дорассказал свой.
– Я его ещё больше допилю, и… И тогда. Тогда и сожгу. Только в следующий раз слушайте! – просяще смотрит Дэн на нас всех.
– Да без бэ, – отвечает Ян. – Ты это… Извини, что помешали. Мир? – и протягивает ему руку.
Дэн жмёт её – и улыбается.
Костёр уже почти догорел, и Тимур подкидывает несколько сухих веток – сжигать стихи в углях и золе не столь романтично. Языки пламени вновь занимаются, тянутся к луне, пытаясь дать ей тёплых красок – и тогда в костёр летят рукописные строчки Яна. Выкидывает он их без сожаления – он уже прочёл нам свой стих, рассказал о своих переживаниях. Теперь пришло время отпустить их, сжечь дотла.
Следом за ним мятые, испещренные неровной прописью листы бумаги в огонь бросает Тимур. За ним – Сима. Сегодня они читали о своих проблемах первыми.
Наконец, когда стихи сгорают целиком, а строки пропитаны лишь сажей, Тимур достаёт из рюкзака бутылку воды – и заливает остатки костра.
– На сегодня всё, – объявляет он. – Собираем “Пожарище” снова через неделю.
И мы идём в сторону дороги – каждый к себе. Ян с Симой бегут на остановку, ловить один из последних автобусов, Тимур живёт на окраине и потому прощается с нами совсем скоро. До дома я иду в компании Дэна – живём мы в соседних дворах.
– Кир… – протягивает Ян на перекрёстке, пока мы стоим напротив пешеходки и ждём зелёного. – Как думаешь – всё реально перевернётся?
– В смысле? – не сразу понимаю я.
– Ты сегодня читал. “И лунной пыли поступают вести – о том, что в жизни всё перевернётся”. Твои строчки. Я и… Я и спрашиваю – ты реально в это веришь?
– Смотря о чём говорить, – уклончиво отвечаю я. – Вон, Сима в Питер уедет через год. Чем не переворот?
Дэн улыбается.
– Тоже уеду куда-нибудь. З-заебал Корягин. Хоть в соседний город – только б рожи его не видеть, – вздыхает он. – Кстати. Я знаешь что заметил? – пока мы общаемся, уже подходим к развилке. Дэну налево, мне направо.
– Ну?
– Это… Про камень, короче. У него трещина эта… Короче, я не особо понял, но выглядит так, будто она изнутри появилась. Я, когда мы её смотрели, пальцами потрогал – там края рваные.
– Дурак ты, Дэн, – улыбаюсь. – Я бы сказал, что у тебя рваное, но воздержусь.
– Слышь! – смеётся он и в шутку бьёт по плечу. – Ладно, может, реально херню несу. Ладно, давай, я домой срочняком, а то мама волноваться будет, – протягивает мне руку.
Мы обмениваемся рукопожатиями, и я иду к себе.
Слышу сзади себя громкое “И лунной пыли поступают вести”.
Усмехаюсь и ускоряю шаг.
***
Тимур
– Ба, я дома! – кричу вглубь квартиры. Быстро разуваюсь. Вешаю куртку, прохожу. – Ты как, всё хорошо?
Бабушка сидит у себя в комнате, смотрит новости по старенькому квадратному телевизору. Картинка барахлит, но бабушка улыбается, почему-то поглаживая махровое одеяло. Невольно кидаю взгляд на её ноги в серых шерстяных носках – сведены вместе, почти не шевелятся.
– Тимурка, привет! – замечает она меня. – Пришёл уже? Я вот новости смотрю. Кушать будешь?
– Да, сейчас себе разогрею, ты не утруждайся. Ты сама ела?
Бабушка виновато улыбается.
– Аппетита не было, Тимурка. Ты прости уж старую. Сейчас уже не хочу – лучше завтра поем. Там котлетки в холодильнике есть, разогрей себе.
– Ба, ну я же просил не стоять у плиты! – сержусь я. – Тебе отдыхать нужно, а ты ноги напрягаешь, готовишь что-то. Ну как это называется?
– Ой, Тимурка! – бабушка машет рукой. – Ничего не будет. Ладно, иди кушай. Я вот новости посмотрю, там потом сериал интересный будет, про доярку в Москве, гляну серию и спать пойду. В школе как, не обижают? Всё получается?
– Нормально всё, ба, – вздыхаю я. Кладу ей руку на плечо, присаживаюсь рядом. Вместе сидим несколько минут в тишине, прерываемой сводкой новостей из разных городов. На душе склизко. – Ладно, пойду поем.
Пока разогреваю котлеты на сковородке, не могу перестать думать о состоянии бабушки. С окна задувает, и тревожные мысли вместе с холодным ветром проникают в голову. Хочется отмести их в сторону, как пыль старым веником, что стоит у нас под раковиной, но в последние дни это получается с трудом.
Пару месяцев назад у бабушки начали болеть ноги. Врачи сказали, что ничего серьёзного, скорее всего, просто старческое. Но только по ночам я всё чаще слышу, как она ворочается в своей кровати и тяжело дышит. Сейчас бабушка пьёт какие-то лекарства – и теперь она хотя бы спокойно засыпает. Но я всё чаще замечаю, что она стала меньше ходить, меньше улыбаться, меньше рассказывать мне о чём-то.
А теперь и меньше есть.
Закончив с ужином, иду к себе – в телефоне ввожу нужную ссылку, открываю светящийся непрочитанными уведомлениями чат.
___________________________
toska: кинул корды и фотки, забирай
toska: [Отправлено вложение]
toska: раскидай в ближайшее время. аккуратнее со спортиками, чекал недавно каналы, походу активничают. отпиши как заберёшь
Вы: Принял
____________________________
Удаляю переписку сразу же после прочтения.
За мастер-кладом собираюсь быстро, благо, всё уже готово – чёрная одежда, павербанк на случай экстренных ситуаций, два фонарика, маленькая тяпка. На всякий кладу в рюкзак атлас звёздного неба – если примут, буду пытаться косить за астронома-любителя.
Спустя час заглядываю в комнату бабушки – та уже спит. Телевизор выключен. Пора двигать.
Перед выходом ещё раз сверяюсь с кордами – повезло, клад недалеко от “Пожарища”. Управлюсь за полчаса-час.
Ночь ветреная, пасмурная. Луна скрылась за тучами, и видимость на улице нулевая. Пока иду до лесополосы, не встречаю ни одного прохожего. Проверяю время – два ночи.
Вдалеке протяжно воет собака – рядом частный сектор. После него улицы старой застройки, где и живём мы с бабушкой. Дует порыв ветра, закутываюсь плотнее в чёрную ветровку, поднимаю ворот. Иголкой бьёт мысль вернуться и завязать с этим, пока не поздно, но вспоминаю наш старый обветшалый барак, вспоминаю больную бабушку, вспоминаю, сколько всего она для меня сделала – и ускоряю шаг.
Заработаю как можно больше, куплю квартиру в нормальном доме, вылечим её ноги. Вылечим её.
“Сотни кругов –
вспять.
Пища и кров –
в путь.
Я не могу
ждать.
В моём кругу –
муть.
В жизни моей –
страх.
Сколько не бей –
сталь.
Вижу я лишь
в снах.
То, кем теперь
стал.”
Пока захожу глубже в чащу, повторяю про себя свои же строки – для успокоения. Когда я их написал, мы только основали “Пожарище” – сделали эдакий клуб “для своих”. Для тех, кто сталкивается с проблемами. Для тех, кто не может о них рассказать. Тогда я сжёг этот стих – сжёг его первым – но строчки до сих пор всплывают в памяти, заставляя невольно шептать их в ночной тишине.
Идею сжигать стихи после прочтения подкинул Кир – сразу же её приняли. Был в этом символизм – отпускать всё накопившееся, развеивая с пеплом по ветру. Потому и назвали клуб “Пожарище” – от переживаний, излитых на бумаге, должен остаться только пепел. Пускай все сгорают к чертям.
Так и собираемся, уже седьмой раз.
Сверяюсь с навигатором и фотографиями, дохожу до точки – прикоп на небольшой глубине около поросших мхом стволов. Рядом в качестве метки лежат несколько крупных камней. При взгляде на них вспоминаю тот валун, что нашли сегодня с друзьями – закрадывается мысль пойти проверить его после того, как сниму клад, но тут же себя одёргиваю.
Нельзя отвлекаться. Быстро забрать и домой.
Снимаю верхний слой земли под деревом, и уже спустя минуту вижу в свете фонарика знакомую синюю изоленту. Вытаскиваю замотанный брикет, отряхиваю от земли, кладу в рюкзак – пора сваливать.
Уже на обратном пути, пробираясь сквозь кусты, слышу спереди грубые мужские голоса. Орут что-то на повышенных тонах, рассекая плотный ночной воздух фонариками. Судя по нарастающим крикам, идут в мою сторону.
– Блядь! – шепчу, отходя с маршрута в сторону. Озираюсь вокруг – как назло, тучи на небе поредели и стало гораздо светлее. Ищу где спрятаться, пока голоса всё ближе и ближе. Наконец сигаю в какие-то кусты – и ложусь на землю, стараясь не дышать.
– Сань! С-саняя! – орут уже совсем близко. – Да бля… С-саня! Т-ты куда? М-магаз не там бля…
– Ща! Я это… Пас… Поссать отойду!
– А! Ну давай, ёп…
Саня, судя по шагам, останавливается недалеко от меня.
Похоже, обычные алкаши из частного сектора неподалёку. Либо затянули с шашлыками, либо ещё что. Сердце всё ещё стучит, тело мандражит.
Не менты. Выдохнуть. Вдохнуть.
Наконец, поссав на ближайшее дерево, Саня удаляется. Я лежу ещё минут пять – жду, пока всё окончательно затихнет и луна вновь скроется за тучами. Наконец, когда тишина начинает почти давить на уши, встаю.
Перед тем, как выйти из кустов обратно, оборачиваюсь.
Огромный валун стоит на поляне позади меня, будто пристально наблюдая рассечённой продольной щелью. Накатывает ветер, и порывы его словно задувают в камень, вызволяя оттуда свистяще-гудящую заунывную мелодию. Меня вновь передёргивает, но я выбираюсь с поляны и иду домой.
В голове крутятся события этой ночи: мастер-клад в шерстяных носках и сериал про синюю изоленту, Саня, ушедший на луну, и каменистые котлеты. Я дрожащими руками ввожу в браузер нужную ссылку, отписываю координатору, что забрал клад. Получаю от него “гуд”, и, поправив лямки рюкзака, выбираюсь из лесополосы на дорогу.
Боковым зрением в лесополосе мерещатся какие-то тонкие силуэты. Отмахиваюсь от них, как от мушек. Просто устал.
Стараюсь не закрывать глаза – клонит в сон.
А ещё становится виден камень – и его свистяще-гудящая трещина будто бы стала шире.
***
Сима
– Серафима! – раздаётся громкий, противно-дребезжащий крик, когда я захожу в квартиру. – Серафима! Быстро сюда!
Я не спешу проходить внутрь – нарочито медленно снимаю ботинки, вешаю на крючок куртку, мельком смотрю на себя в зеркало в прихожей. Мама не должна быть злой. Что-то не так. Мама…
– А ну, дрянь! – вываливается она из комнаты в потрёпанном халате. – Обманывать нас с отцом вздумала, а? Ладно перед нами, а перед Господом тебе не стыдно? – резко хватает меня за волосы и тянет вниз. Из моих глаз брызжут слёзы – кричу, пытаюсь вырваться, но та держит крепко.
– Отпусти!
– Я тебе отпущу, дрянь! Я тебе так отпущу! – по затылку прилетает шлепок, за ним ещё один. Мама тащит меня в комнату – отец сидит на кресле, читая газету, и смотрит на происходящее поверх очков. Недовольно цокает языком – но осуждает не мать, а меня. – Звонила я Арине твоей! Мама её мне сказала, что тебя у них не было! Совсем в край охренела, блядуешь небось, да?
– Мам, хва… Хватит! Я не… – ком в горле не даёт договорить. Мать лишь торжествует, ведя меня дальше, в спальню. Всё-таки отпускает, бросает на пол.
– Боженька, Симочка, он всё видит! Всё видит! И грехи все твои учитываются! А ты как думала? Ты, значит, до свадьбы уже трахаешься, а матери тут седеть? А что о нас люди подумают? Такая семья воцерковлённая, и дочь – распутница! Мразь! – выплёвывает она мне в лицо. – Отец, иди сюда! Посмотри на дрянь малолетнюю! Сиськи отрастила – думает, всё можно! Нам-то, нам как такой грех носить, а? С такой-то дочерью?
– Да что ты несёшь?! – рыдаю. Пытаюсь встать, но мать снова толкает меня, и я так и остаюсь сидеть на полу. – Мама, х-хватит!
– М-да, – сухо произносит отец, заходя в комнату. – Не ожидали мы от тебя такого, Серафима. Бога бы побоялась.
– А я о чём! – поддакивает мать. – Грешные все, а как за грехи каяться, так никто не хочет!
– Да идите вы в жопу со своим богом! – кричу в истерике. Жутко не хватает воздуха, лёгкие сдавливает. Мать стоит, открыв рот так, словно оттуда, как из пещеры, сейчас вылезет Иисус; отец морщит лоб и высоко поднимает брови, хватаясь за ремень, а взгляд такой, словно готов распять меня на месте. – И… И…
Воздух.
Рывком хватаю сумку, лежащую рядом – руки дрожат, пока шарюсь в содержимом. Наконец, вытряхиваю всё на пол.
Быстрее.
Быстрее.
В глазах темнеет, когда всё-таки нахожу ингалятор – и делаю спасительный вдох.
Становится чуть легче – но мать уже рыдает в плечо отцу, пока тот грозно двигается в мою сторону.
– Мы же не такой её воспитывали, Тоша, мы же и крестили, и по воскресеньям… – слышу всхлипы, пока отец разворачивает меня, и, придерживая одной рукой мои ладони, задирает футболку.
Вшшух!
Спину пронзает шипящая боль – отец бьёт ремнём с оттяжкой, со свистом.
В голове вспоминается один из первых сборов Пожарища – и удивлённые лица друзей, когда я прочла…
Вшшух!
“Сколь бы не было боли, сколь бы не было бога”...
Вшшух!
“Ты терпи, зубы стиснув, ты держись, сколько сможешь”.
Вшшух!
“Задыши полной грудью, сколько б не было смога”.
Вшшух!
“Потерпи – говорят, таков замысел божий”.
И я терплю. Терплю, шепча строчки как мантру, как молитву – но не тому богу, которым меня вечно попрекают родители, а тому богу, который однажды придёт и заберёт меня из Триозёрска, дав шанс на нормальную жизнь.
В конце-концов отец отпускает меня, и, шумно выдохнув, выходит из комнаты. За ним, всё ещё мерзко хныкающая, выходит и мать, бросив мне напоследок что-то язвительно-ядовитое. Я с трудом встаю на ноги, смотрю в зеркале на размазанную на лице косметику, замечаю синяки на руках и красные полосы на спине.
“Потерпи – говорят, таков замысел божий”.
И слабо улыбаюсь.
Продолжение в комментариях.
CreepyStory
16.7K постов39.3K подписчиков
Правила сообщества
1.За оскорбления авторов, токсичные комменты, провоцирование на травлю ТСов - бан.
2. Уважаемые авторы, размещая текст в постах, пожалуйста, делите его на абзацы. Размещение текста в комментариях - не более трех комментов. Не забывайте указывать ссылки на предыдущие и последующие части ваших произведений. Пишите "Продолжение следует" в конце постов, если вы публикуете повесть, книгу, или длинный рассказ.
3. Реклама в сообществе запрещена.
4. Нетематические посты подлежат переносу в общую ленту.
5. Неинформативные посты будут вынесены из сообщества в общую ленту, исключение - для анимации и короткометражек.
6. Прямая реклама ютуб каналов, занимающихся озвучкой страшных историй, с призывом подписаться, продвинуть канал, будут вынесены из сообщества в общую ленту.