Последний спуск. Часть 2⁠⁠

Часть 1

Они прошли уже три пролета, но лестница и не думала заканчиваться. Стены здесь были шершавыми, из какого-то странного, пористого бетона, который казался теплым на ощупь. Сухая пыль поднималась от каждого шага, оседая на губах едким налетом.

— Слышь, Ген... — голос Пашки раздался откуда-то сверху. — А че мы... куда мы?

Гена остановился. В башке было пусто и гулко, как в пустом баке и он на секунду завис, пытаясь вспомнить, что они здесь забыли.

— За медью... — выдавил он наконец на одном инстинкте. Язык сам вытолкнул привычную цель. — За медью, дебил. Вспоминай.

— А... медь, — Пашка замолчал на минуту. — Слышь, а у меня ж девка была? Юлька вроде... Или Олька? Не помню рожу. Пытаюсь вспомнить, а там — как будто фотку кислотой залили. Черное пятно и всё.

Гена хотел было съязвить, но вдруг понял, что сам запутался. Он помнил, что дома его ждет баба. Помнил ее вечный замусоленный халат, запах пережженных волос и то, как она орет. Но как ее зовут? Людка? Галка?

— Идем дальше, — буркнул Гена. — Меньше болтай — больше кислорода останется.

Он посмотрел на свои руки. В свете фонаря они казались чужими — какими-то слишком длинными, с серыми ногтями. Ему на миг показалось, что он всегда был здесь. Что его жизнь — это не ЖЭК, не бесконечное бухалово за гаражами и запах несвежих носков, а только хруст этой серой трухи под сапогами и тяжелая, стоячая вонь.

«Кто я? Мужик? Тот, кто привык лямку тянуть?» Эти слова больше не имели веса. Осталось только тяжелое тело, которое нужно было тащить вниз, к невидимой цели.

Витек шел впереди, молчаливо и целеустремленно. Его фонарик выхватывал из темноты всё те же серые ступени.  Казалось, в его сознании не осталось места ни для чего, кроме лихорадочного азарта, который выжег всё человеческое и превратил его в простую машину для поиска наживы.

— Ген, а у тебя дети есть? — спросил вдруг Пашка.

Гена замер. Слово «дети» ударило по ушам, но не вызвало почти никаких образов. Перед глазами на мгновение всплыло что-то маленькое, теплое... и тут же сменилось трехколесным великом с облезлым звонком на руле. Синий? Нет, зеленый. Гена попытался вспомнить лицо того, кто крутил педали, но видел только пустоту.

— Должен быть... сын, вроде, — неуверенно произнес Гена. — Или дочка... Не помню, Паш. Велик помню, а лицо — нет. Да и какая разница теперь?

Они спустились еще на два витка, когда хруст под ногами стал совсем невыносимым. Теперь это была не просто пыль, а целое море костей. Белые, обглоданные ребра и берцовые обрубки устилали ступени сплошным ковром, перекатываясь и щелкая при каждом движении.

— Мама... — прошептал Пашка, светя под ноги. — Ген, глянь... это ж кости. Человеческие кости. Тут их тысячи...

— Че за хрень... — выдохнул Гена, водя фонариком по сторонам и пытаясь уцепиться за остатки привычного мира. — Может, склеп это какой-то, Паш... Черт его знает. Видать, когда дом строили, наткнулись на старое кладбище или могильник, да замуровали от греха. Идем...

— Склеп? — Пашка сглотнул, его кадык дернулся. — Ген, в склепах медь не кладут. В склепах покойники спят. Пошли назад, а?

Гена не ответил, лишь сильнее сжал лом. Он и сам уже знатно очканул, но признаться в этом — значило повернуть назад, в ту же серую безнадегу. А жадность внутри зудела сильнее любого страха.

Вдруг из темноты впереди раздался звук. Влажный, ритмичный. Шлеп-шлеп-шлеп.

Витек замер, луч его фонаря выхватил из тьмы фигуру. У стены на корточках сидел старик. На нем не было одежды — лишь какие-то серые лохмотья, сросшиеся с кожей. Его глаза, затянутые белой, мутной пленкой, напоминали протухшие яйца. Он не обращал на них внимания. Старик методично, с животным упорством облизывал бетонную стену. Его язык, стертый в кровавое мочало, оставлял на сером камне красные разводы, смешанные с цементной крошкой.

— Кто... кто это? — Витек прошептал это так тихо, что звук едва перекрыл шорох пепла под ногами. Фонарь в его руке ходил ходуном, выхватывая то окровавленный язык старика, то его пустые бельма. — Гена... что он делает? Почему он... зачем он стену лижет?

— Он что, камень жрет? — Пашка вцепился в плечо Гены, пальцы парня впились в куртку мертвой хваткой. — Дядь Ген, скажи, что он просто псих. Он же человек? Отец, слышь! Ты кто?!

Гена стоял, не в силах отвести взгляд от кровавого следа на бетоне. Ком в горле стал колючим.

— Тихо вы, — выдохнул он, хотя сердце колотилось в самые зубы. — Может, он глухой? Эй! Куда мы попали?!

Старик не ответил. Он лишь издал низкое, утробное мычание и выплюнул на ступени густую серую жижу — смесь слюны и бетонной пыли.

Гена замер, во все глаза глядя на это безумие. Почти не осознавая, что делает, он дернулся вперед и с силой пнул «лизуна» тяжелым сапогом в бок.

Тот даже не упал, лишь качнулся, как мешок с песком и снова присосался к стене, продолжая свое занятие.

— Ген, пошли назад, — Пашка вцепился в рукав Гены. Его трясло.

— Пиздец... — Витек вдруг всхлипнул. — Генка, я не могу. Всё, нахер медь, нахер деньги! Пошли назад! Слышишь? Обратно давай!

Гену и самого прошибла испарина. Жадность испарилась, оставив только желание оказаться на своей вонючей кухне и никогда больше не вспоминать этот подвал.

— Валим! — гаркнул он. — Пашка, разворачивайся! Бегом!

Они рванули вверх. Кости под ногами разлетались веером, щелкая о бетон. Они бежали долго, перепрыгивая через ступени и задыхаясь от сухого воздуха. Пять минут, десять... Ноги налились свинцом, в груди жгло так, будто они наглотались раскаленного масла.

— Стой... — Витек упал на четвереньки, кашляя до хрипа. — Стой, Гена... Мы уже... мы уже должны были выйти. Где дверь?

Гена остановился, тяжело опираясь на лом. Он посветил фонарем вверх. Ступени. Бесконечные серые ступени, уходящие во тьму. Никакой железной двери. Никакого пролома. Никакого света сверху. Только голый, пористый бетон и пепел.

— Где дверь, Генка?! — Пашка забился в истерике. — Мы уже этажей на десять вверх взлетели! Где выход, сука?!

— Заткнись ты! — Гена оттолкнул парня, судорожно озираясь. — Она должна быть здесь! Мы просто... мы просто не добежали!

— Да мы полчаса уже прем! — Витек заскулил. — Ген, посмотри... посмотри туда...

Он направил луч фонаря вниз, в колодец лестницы. Из темноты, совсем рядом, донеслось знакомое: Шлеп... шлеп... шлеп...

Гена похолодел. Звук раздавался точно на том же расстоянии, что и до того, как они начали свой безумный марафон вверх. Лизун всё так же обдирал язык о бетон, будто они и не уходили.

— Он идет за нами? — прошептал Пашка.

— Нет, — Гена медленно осел на ступеньку. — Он не идет. Мы... мы никуда не сдвинулись. Мы бежали вверх, а остались там же. Двери нет, Паш. Она...исчезла.

— Да как так-то, блядь?! — Витек сорвался на крик, ударяя кулаком по стене. — Это лестница! У нее есть начало и конец!

Ужас стал густым и осязаемым. Тишина давила на уши, прерываемая лишь мерзким чавканьем лизуна снизу.

— Надо идти вниз, — вдруг сказал Гена.

— Ты че, ебнулся?! — взвился Витек. — Там этот упырь! И бог знает кто еще!

— А здесь что? — Гена ткнул фонарем в бесконечную пустоту над головой. — Будем тут сидеть, пока не сдохнем? Наверху выхода нет, значит выход внизу. Может, там дверь какая-нибудь есть... к метростроевцам или в коллектор. Либо мы идем вниз, либо садимся рядом с этим дедом и начинаем бетон хавать. Выбирай.

— Я не пойду... — Пашка затрясся всем телом, вжимаясь в стену и сползая по ней на ступени. — Не пойду... Я тут останусь. Убейте меня, но я не двинусь!

— Пойдешь, сука, как миленький! — Гена схватил его за шкирку и притянул к себе. — Либо ты идешь с нами, либо я тебя сейчас тут оставлю одного. Понял?! В темноте, блядь!

— Пошли... — Витек поднялся, вытирая сопли рукавом. — Медь мне эта... в жопу пусть ее запихают. Домой хочу. К Галке... или как её там... не помню, сука! Имя из башки вылетело!

Гена не ответил. Он и сам уже не был уверен, как зовут его жену. Главным стал холодный металл лома в руках и тупая, механическая работа мышц, заставлявшая ноги проваливаться в глубокую серую пыль.

Они начали спуск. Медленно, держась друг за друга, прокрались мимо старика, стараясь не смотреть на него. С каждым новым витком воздух становился всё плотнее и гаже, пока наконец не превратился в зловонную пелену. Густая, удушливая волна накрыла их на следующем повороте. Гена посветил фонарем вниз.

Посреди лестничной площадки были двое — человекообразные фигуры, настолько заросшие слоями вековой грязи и коркой из нечистот, что даже пол было не угадать, они копошились над чем-то темным. Гена подошел ближе. В свете фонаря проступила почерневшая, распухшая человеческая нога. Эти двое, не обращая внимания на вонь и испражнения, в которых  сами и сидели, вгрызались в мертвую плоть. Одна из фигур с рычанием оторвала кусок мяса и начала жадно жевать, давясь и разбрызгивая черную жижу.

Витек издал звук, который больше не принадлежал человеку. Это был утробный, булькающий хрип, мгновенно перешедший в ультразвуковой визг, от которого заложило уши.

— Жрут... — выдохнул он и его голос сорвался на безумный, захлебывающийся лай. — Г-гена, они его жрут! По-настоящему! Смотри...

Обезумев от ужаса, он выронил фонарь. Тот с грохотом покатился вниз по ступеням, выхватывая вспышками то куски тел, то оскаленные морды едоков. Витек рванул следом, споткнулся о груду костей и кубарем полетел во тьму, пересчитывая спиной ступени.

— Витя! Стой, придурок! — заорал Гена.

Грохот падения Витька долго гулял по колодцу лестницы, пока не стих где-то далеко внизу. Гена и Пашка замерли, прислушиваясь.

— Витек! Отзовись! — крикнул Пашка, срываясь на плач.

Тишина. Только влажное чавканье тех двоих на площадке нарушало безмолвие.

— Он... он всё, Ген? — голос Пашки сорвался на визг. Мы должны за ним... мы должны его вытащить!

— Какой вытащить? Ты слышал звук? Там высота... метров десять была. Он мешком костей внизу уже лежит.

— Пошли за ним! Вдруг он живой?  — Пашка зарыдал, размазывая по щекам серую пыль и сопли.

— Ладно! Только не ори, утырок! — Гена схватил Пашку за куртку и пинком заставил его двигаться. — Двигай, блядь, быстрее, пока эти двое на нас не переключились! Шевелись!

Они рванули вниз. Бежали на пределе, не разбирая дороги. Сапоги дробили обглоданные ребра, пепел взлетал серыми облаками, забиваясь в ноздри и рот. Гена чувствовал, как каждый шаг отдается острой болью в пояснице, но страх гнал его вперед. Сердце колотилось так, будто хотело пробить ребра и сбежать.

Через три пролета ноги окончательно отказали. Гена споткнулся и едва не полетел вниз, в последний момент ухватившись за шершавую стену.

— Всё... стой... — прохрипел он, сползая на ступени. — Не могу больше... Дыхалка... сука...

Пашка рухнул рядом. Воздух здесь был таким плотным и сухим, что легкие горели, как от глотка кислоты. Гена посмотрел на свои колени — они ходили ходуном, мелкая, неудержимая дрожь сотрясала всё тело.

— Твою мать... — Гена вытер пот со лба, оставив на нем жирный грязный след. — Витька... Витя!

Тишина была ответом. Только где-то сверху, бесконечно далеко, продолжалось влажное чавк-чавк.

— Ген, — прошептал Пашка, глядя в темноту. — А где мы? Это же не подвал. Мы уже километров на пять под землю ушли. Мы в аду, да? Скажи честно, мы сдохли?

— Не начинай, Паш, — выдохнул Гена, пытаясь унять дрожь. — Щас отдышимся и пойдем... Там выход должен быть. Дверь какая-нибудь...

Он замолчал, вслушиваясь в гулкую пустоту колодца. Тишину нарушил едва уловимый шорох, похожий на сухой скрежет когтей по камню. Из густой тени из- за угла пролета выкатилось мелкое серое пятно. Оно двигалось слишком быстро для человека, почти бесшумно, как гигантская крыса.

— Что это... — начал Пашка, но закончить не успел.

Серая тень с утробным, животным рыком прыгнула. Сверкнули гнилые, заостренные зубы и существо с безумной силой впилось в плечо Пашки.

— А-А-А-А-А-А! — он взвыл так, что звук, казалось, расколол бетон стен. — ГЕНА! ГЕНА, ОН МЕНЯ ЖРЕТ! СУКА!

Пашка начал яростно бить тварь по голове, пытаясь оторвать её от себя. Гена замер на секунду, парализованный ужасом — он видел безумные, красные глаза существа, в которых не осталось ни капли человеческого.

Он рванул на помощь, замахнувшись ломом, но Пашка сам нанес мощный удар наотмашь по черепу твари. Оно с глухим звуком отлетело к стене, ударившись о бетон. Гена мгновенно направил луч фонаря в ту сторону.

В центре яркого пятна света сидел ребенок. Лет восемь на вид, совершенно голый, если не считать корок запекшейся грязи и струпьев, которые покрывали его тело, как чешуя. Он зашипел, жмурясь от света и изрыгая серую пену. В его зубах был зажат вырванный кусок пашкиного плеча. Ребенок, не сводя с них безумных глаз, начал жадно жевать кусок плоти, пачкая подбородок алой кровью.

— Это... это пацан?! — выдохнул Гена, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Ребенок, Паш... Гляди, это же просто малец...

— Мое плечо... Генка... там дыра! — Пашка зажал рану рукой, сквозь пальцы начала густо сочиться темная кровь. — Сука, он кусок мяса выдрал!

Ребенок скрылся в тени, продолжая чавкать. Но луч фонаря выхватил другую деталь чуть поодаль.

Рядом с местом, откуда выскочило существо, лежал еще один ребенок. Помладше, года на четыре. Он не двигался. Гена подошел на шаг ближе и его едва не вывернуло. Лицо трупа было полностью обглодано. Не было ни носа, ни губ, ни глаз — только голые, желтоватые десны в вечном оскале и пустые, черные глазницы. Кости скул были обгрызены до белизны.

— Живые едят мертвых... — прошептал Гена, чувствуя, как сознание начинает уплывать в спасительный обморок. — Паш... они тут друг друга жрут.

— Пошли отсюда... — скулил Пашка, раскачиваясь на ступенях. — Пошли, Ген... Пожалуйста... Я не хочу быть следующим... Я не хочу…

Гена с трудом заставил себя выпрямиться, оттолкнувшись от холодной шершавой стены. Поясницу привычно прошило острой болью, колени всё еще предательски дрожали, но вид истекающего кровью Пашки заставил его действовать.

— Давай, вставай, горе луковое, — Гена ухватил парня под здоровую руку и рывком поставил на ноги. Пашка пошатнулся, едва не завалившись на стену.

— Кровь, Ген... хлещет... — прохрипел Пашка. Его лицо из серого стало совсем белым, как мел.

Гена полез в карман куртки, нащупал там засаленный, в мазутных пятнах и табачной крошке носовой платок. Тряпка была жесткой от грязи, но выбирать не приходилось.

— На, прижми к плечу. Только туго держи, сука, а то весь пол зальешь, по следу найдут, — Гена помог ему зафиксировать платок. Тот мгновенно начал набухать от густой, почти черной крови. — Пошли. Надо идти вниз.

Они начали спускаться снова. Теперь каждый шаг давался с трудом. Пашка почти не опирался на ноги, он просто сползал со ступеньки на ступеньку, прижимая грязную тряпку к дыре в плече.

— Ген... — подал голос Пашка через несколько минут. — Ты видел этого... пацана? Откуда он тут? И тот, второй... мелкий... почему он такой? Его лицо... его как будто рубанком состругали.

— Не думай об этом, Паш, — буркнул Гена, светя себе под ноги. Но в его собственной голове мысли метались, как крысы в ведре. — Бомжи, наверное, залезли в этот подвал и заблудились. Видал, как старик стену лизал? Они тут не первый год. Наверное, начали с крыс, а когда крысы кончились... начали жрать тех, кто послабее. Как тот мелкий на площадке. Сначала сдох, а потом его свои же и обглодали, чтоб добро не пропадало.

— А те двое? — Пашка сглотнул, и его кадык болезненно дернулся. —... может, это их... родители?

— Может, и родители, — Гена сплюнул густую серую слюну. — Тут уже нет людей, Паш. Если до конца дойдем — выберемся. Там должен быть какой-то выход, в любом подвале есть выход. Домой вернемся и всё это... это просто дурной сон будет. Ты главное платок держи.

Но лестница не собиралась становиться сном. Наоборот, она становилась всё более материальной и омерзительной.

Они спускались дальше. Вниз. Только вниз, потому что верх перестал существовать. И чем ниже они спускались, тем страннее становилась лестница.

Стены изменились. Бетон перестал быть холодным и твердым. Теперь он казался податливым, будто покрытым тонким слоем жира или потной человеческой кожи. Гена коснулся поверхности рукой и тут же отдернул пальцы — стена была теплой. Она едва заметно пульсировала, как будто глубоко внутри билось огромное, ленивое сердце.

— Гена... смотри... — Пашка ткнул здоровой рукой в стену.

Луч фонаря выхватил из темноты нечто запредельное. Прямо из бетона, плавно переходя в серый камень, торчала женская грудь, покрытая той же серой пылью, что и ступени, но форма была безошибочной. Чуть дальше, в паре метров, из стены выступало человеческое лицо. Оно застыло в вечном, беззвучном крике, рот был широко раскрыт и до краев забит цементной крошкой и пеплом. Глаза были замурованы, превратившись в два гладких бетонных бугра.

— Они как-будто вросли... — прошептал Гена. — Как-будто стали частью этой лестницы, Паш.

На следующей ступеньке из пола торчала рука. Она была сухой и тонкой, пальцы скрючились, как когти хищной птицы, пытаясь ухватиться за пустоту. Гена переступил через неё, чувствуя, как под подошвой сапога бетон мягко прогибается, словно он идет по плоти.

Пашка больше не отвечал. Он перестал скулить и теперь только утробно хрипел, методично зализывая край раны на плече, как раненый зверь. Его движения стали дергаными, животными.

Гена чувствовал, как его собственный мозг превращается в вязкую серую кашицу. Он забыл, что когда-то чинил трубы. Забыл, как выглядит солнце — это слово теперь казалось ему бессмысленным набором букв, пустым и холодным.

«Холодно, — билось в его голове, вытесняя всё остальное. — Холодно. Темно. Хочу жрать... ».

Он посмотрел на фонарь. Свет становился всё тусклее, батарейка умирала. А лестница продолжала закручиваться вниз.

***

Пашка повис на плече Гены серой соплей. Его тело стало странно тяжелым и одновременно мягким превращаясь в густой студень. Гена шел на чистом инстинкте, переставляя ноги в море хрустящего пепла.

— Э... — Гена толкнул Пашку плечом, пытаясь растормошить его. — Слышь... ты че... Паш!

Пашка повернул голову. Его глаза были белесыми, подернутыми мутной катарактой, в которой не отражался даже свет умирающего фонарика. В них больше не было страха, только бездонная, тупая пустота.

— Ыыы... — выдавил Пашка. Это был не голос человека, а звук лопающегося пузыря в болотной жиже. Он обмяк еще сильнее, окончательно превращаясь в груз.

Они преодолели последний пролет. Лестница не закончилась тупиком. Она уперлась в огромные, ржавые железные ворота, створки которых были распахнуты настежь. Из проема несло таким смрадом, что Гена закашлялся, согнувшись пополам. В горле задрало, из глаз сами собой брызнули слезы. Это был запах тысяч разлагающихся тел, смешанный с ароматом железа и испражнений.

«Всё... — мелькнула в угасающем мозгу вялая мысль. — Конец. Пришли.

У ворот толпились люди. Вернее, то, что когда-то ими было. Обезображенная, копошащаяся масса тел пыталась протиснуться внутрь. У кого-то не было кожи, и розовое мясо было облеплено серой цементной пылью. Кто-то передвигался на культях, оставляя за собой мокрые следы. Лица многих были сплавлены в единую серую маску с крошечными отверстиями. Они лезли друг на друга, беззвучно разевая рты.

Гена замер и вдруг его взгляд зацепился за знакомую куртку. В центре площадки, под воротами, лежал Витька. Вернее, то, что от него осталось после падения. Его брюхо было распотрошено, синюшные кишки кольцами лежали на костях. Трое существ уже по локоть залезли в его нутро, вырывая куски печени и легких. Четвертый, с обрывками седой бороды, впился зубами в лодыжку, методично обгладывая мясо до желтой кости.

Гена почувствовал, как Пашка сползает с его плеча и просто разжал руки. Он больше не помнил, зачем они сюда пришли. Осталось только одно: ворота. Ему было жизненно необходимо попасть туда, стать частью этой копошащейся массы, раствориться в этом теплом, пульсирующем бетоне.

Пашка, оказавшись на полу, не попытался встать, он почуял запах Витька. На четвереньках, хрипя и пуская кровавую слюну, парень пополз к останкам, налегая на одну уцелевшую руку и отпихивая плечом других голодных. Его вторая рука посиневшая и холодная, волочилась следом, как дохлая змея. Какое-то существо, похожее на высушенную старуху с кожей цвета мокрого картона, уже висело на ней, впившись зубами в предплечье и вырывая длинные лоскуты почерневшего мяса, но Пашка этого не замечал. Он даже не обернулся, когда «старуха» с влажным хрустом вырвала кусок мышцы вместе с локтевой связкой; всё его существо было сосредоточено на разорванном горле Витька.

Гена опустился на ступеньку прямо перед воротами. Под его задом с сухим треском лопнули чьи-то ребра. Он протянул руку и поднял из пепла тяжелую бедренную кость, еще сохранившую остатки засохшей плоти. Поднес грязную кость к самому лицу; в расширенных зрачках вспыхнул дикий, голодный огонь. С тупым ожесточением он вгрызся в пористую поверхность, не замечая, как трещат и лопаются собственные зубы и с коротким, захлебывающимся всхлипом принялся высасывать горький костный мозг. Это была самая вкусная еда в его жизни.

Фонарик в его руке моргнул. Один раз. Второй. И погас навсегда.

В кромешной, плотной темноте остались только звуки. Методичный скрежет зубов о камень и тяжелое, хриплое дыхание двоих, которые наконец-то нашли свой дом.