По следу золота. Часть 1⁠⁠

Ионелу Ротарю посвящается. Без твоей поддержки и рассказов о Пыржоте и ее легендах не было бы этого рассказа.

Отец умирал долго.

Из больницы его выписали — сказали, что шансов нет, а портить отчетность им ни к чему. Врач снабдил нас жалкой дозой обезболивающего и, пряча глаза, оформил документы на выписку.

На семейном совете с женой было принято решение —  я должен временно переселиться в родительский дом. Отправиться к нему всем вместе было не лучшим вариантом, умирающий дедушка — совсем не те воспоминания, которые нужны нашей шестилетней Лизочке, и я, взяв бессрочный отпуск и бросив текущие проекты на своего заместителя, перебрался в отцовскую квартиру.

Потянулись мучительные дни, наполненные болью, шелестом упаковок с лекарствами, стонами умирающего и тем самым, едва уловимым запахом приближающейся смерти, который всегда селится в домах обреченных.

Спустя два месяца все было кончено — утром, бредя мимо комнаты отца на кухню, я услышал хрипы, но, войдя, увидел уже стекленеющий взгляд мутных глаз да побелевшие руки, вцепившиеся в одеяло.

Похороны, поминки — не буду все это описывать, да я и не помню деталей, все смешалось в памяти; скажу только, что народу было много — отец, известный ученый, доктор исторических наук, так что память его пришли почтить все, от коллег до учеников, из тех, что сами уже давно академики.

Первое время, приходя проверить квартиру, я старался не заходить в осиротевшую отцовскую комнату. Было не по себе, когда я оказывался среди его книг, вещей, мелких фигурок, привезенных из многочисленных командировок. Казалось, что отец просто вышел куда-то, и вот-вот войдет, сядет в свое любимое, старенькое кресло с гнутыми ножками, что неизменно стояло около стола, прищурится, как обычно, и скажет:

— Ну что, сЫнка, по чайку?

Сынка. Не сынок, не сын, не Степа — почему-то отец всегда называл меня именно так, и от того, что больше я никогда не услышу этих слов, становилось особенно грустно.

И «по чайку» никто больше не предложит.

«По чайку» — это был наш ритуал, мы даже маму в него никогда не приглашали, и она частенько обижалась — мол, а как же я? Отец шутливо оправдывался — у мужчин, мол, свои секреты.

За чаем мы и правда частенько секретничали. Отец рассказывал истории из поездок, я — сначала свои смешные, детские тайны, а позже — взрослые проблемы, и всегда получал если не дельный совет, то поддержку точно.

Больше не будет историй.

И советов тоже не будет.

Но жизнь шла своим чередом.

Пролетели девять дней, потом сорок, и я, собравшись с духом, наконец решил разобрать вещи отца.

Комната встретила меня тишиной, скрипом старых половиц и осиротевшим креслом с зеленой обивкой.

Я решил начать с книг. Два шкафа литературы разной степени научности мне были явно ни к чему, и я подумал — рассортирую сперва их. Те, что постарше, можно отнести в букинистические магазины, остальные отдать в библиотеку института, в котором последние годы преподавал отец.

Вздохнув, я открыл первый шкаф, и начал перебирать тома.

Толстый ежедневник в плотной коричневой обложке попался мне на глаза где-то часа через два, когда я уже соорудил на полу несколько вавилонских книжных башен. Вздохнув, я открыл его, ожидая увидеть список дел и планов — но тут же понял, что это был дневник.

Отец вел дневник?

Первой моей мыслью было отложить находку, читать чужие записи неприлично, пусть даже это записи родного отца.

Но потом я передумал – что бы там ни было, в конце концов, это последняя история, которую отец мог мне рассказать.

— Пап, прости, — вздохнул я и, опустившись в кресло, открыл страницу.

Из дневника Андрея Райгородского, Пыржота, 1979 год.

Ехали весело, с песнями, водкой и неизменной жареной курицей, ехали долго — сначала почти двое суток на поезде «Москва — Кишинев», потом, уставшие и голодные, тряслись в дребезжащем ПАЗике до Пыржоты.

Невзирая на усталость, настроение было приподнятым. Это было лето моей надежды. Еще бы — я, всего лишь молоденький кандидат наук, а уже начальник экспедиции от Института археологии, еду разгадывать загадки истории! Да о таком только мечтать можно!

За окнами тянулись бесконечные поля и холмы, ПАЗик нещадно качало на извилистой сельской дороге. Глядя в окно автобуса, я невольно обратил внимание на то, что вдоль всего нашего пути, на развилках и перекрестках, стояли кресты под круглыми жестяными крышами, крупные деревянные Христосы глядели нам вслед с крестов печальными глазами.

До этого я видел только один крест за всю мою жизнь, когда бабушка, наплевав на заветы научного коммунизма и сопротивление родителей, повезла меня крестить в маленькую сельскую церквушку. Я запомнил лишь холодную воду, страшного, бородатого попа да крест с мученическим, кровавым лицом в терновом веночке, что с тоской смотрело на меня, дрожавшего от холодной крестильной воды. Наверное, благодаря этим воспоминаниям, от многочисленных придорожных крестов мне становилось не по себе, и, чтобы успокоиться, я даже начал считать их, но, насчитав порядка семи, сбился и бросил эту затею.

На окраине села, когда мы, шатаясь от усталости, вывалились из ПАЗика, нас тоже встречал крест. У его подножия лежали красиво перевитые лентой полевые цветы.

— Это троицы, — со знанием дела кивнул в сторону креста Вовка, — обычное дело в Молдове, традиция такая.

— Мы почти коммунизм построили, а у них тут традиции, — фыркнул я, взвалил на плечи тяжеленный рюкзак и пошагал вперед.

Пыржота — типичное село в Молдовской ССР. Белые сельские домики с квадратными крышами, местный сельпо — ничего необычного, разве что заколоченная церковь, заброшенная и смотрящаяся неуместно и обшарпанно рядом с ярким лозунгом «Труд в СССР есть дело чести», приколоченным над местным клубом.

До центра села мы добрались минут через двадцать.

Мы — это я, Вовка Решетников и Димка Степов, вот и вся наша разведывательная экспедиция.

— Примария, — прочитал по слогам незнакомое словечко Вовка, — нам сюда?

— Да, — ответил я, — это, кажется, нечто из местной администрации.

Позже выяснилось, что нам не в примарию — нам к председателю, который был в курсе нашей экспедиции и обещал всякое содействие развитию отечественной науки. Еще немного побегав по селу в поисках этого самого председателя, который, по словам местных, то «у сельпо пошел», то «у школу направился», мы, наконец, подписали все командировочные бумаги и пошли искать улицу, где обещан нам был ночлег и ужин.

На постой нас разместили у бабки Таисии, которая в одиночестве жила в большом доме и гостям была на то, чтобы рада, но и не противилась. Пообещав бабке помогать по хозяйству, не курить «у хате» и «не барагозить» без разрешения в бабкином огороде, мы вошли в дом.

— Мей, детки, — зашлепала губами бабка, ставя на стол из печи нехитрый деревенский ужин из картошки, извечной молдавской мамалыги да толстых, мясистых помидор, — чаво это вас, таких зеленых, в нашу глушь занесло?

— Да вот, отправили нас на разведку, так сказать, — ответил Вовка, как самый разговорчивый из всех нас, — слышали мы, что у вас тут бои были…

— Были, — согласилась бабка, — фашистов гнали, прям вот тут вот и…

— Да нет, — перебил ее Вовка, — не те бои, а еще раньше. Когда Штефан Святой Чел Маре турков гнал.

Бабка кивнула.

— И эти были, уж досталось тут им, — нараспев сказала она, водружая на стол большую бутыль темного, будто кровь, молодого вина, — только давненько дело было, уж, почитай, полтыщщи лет прошло.

— Ну так вот, — продолжал Вовка, уминая помидоры и косясь на бутыль с вином, — у нас есть данные, что тут у вас, в Пыржоте, стоит старый холм. Турки, когда от Штефана бежали, золото, говорят, тут закопали, и ценности всякие, а нас вот сама академия наук прислала, все проверить. И ежели найдем подтверждение тому — начнутся раскопки, и золото это, что османы спрятали, на благо нашей Родины и науки пойдет.

— Есть золото, — согласно закивала бабка, разливая вино по граненым стаканам, — чего ж ему не быть, лежит себе, вас ждет.

В голосе старухи я уловил легкую насмешку.

— А и нас, — включился в беседу Дима, — вот как найдем, и начнется в Пыржоте новая жизнь. На весь Союз зазвучите.

Бабка присела на край лавки, легко, как воду, выпила бокал вина и посмотрела на нас с усмешкою.

— Да где уж нам на всю страну звучать, на то другие города есть — Москва, Ленинград, Кишинев. А мы чаво, мы ничем не примечательны.

Мне стало любопытно — если бабка так спокойно и без удивления согласилась с тем, что в окрестностях села зарыты сокровища, значит, не такой уж это для местных и секрет?

— Вы что же, — спросил я, — вот так вот все знаете то, о чем пока что не в курсе академия наук?

Бабка поправила платок, налила нам еще вина.

— А что ж не знати, — забубнила она, — все здесь знают, экий секрет. Вот как выйдете с села да полчаса направо, холм большой, покрытый кустами увидите, вот вам и ориентир. Вот там-то турки свое золото и зарыли, когда Штефан Святой гнал их по всем нашим землям у ихний басурманский край. Они, турки-то, дюже тогда напугались, понимали, что, либо богатство свое бросят, либо тут все с этим богатством и погибнут. От и зарыли, от и лежит с тех пор. Штефан-от, умный был — все за собой жёг дотла, чтобы туркам возвращаться некуда было, ну да и предки наши умны были, не роптали, лучше уж дома заново отстроить, чем под басурманским игом жить. Так и стоял свежий холм вокруг пепелища, которое тогда от села осталось, а потом снова люди пришли, отстроились, конечно, но на холме этом не строили, оттого он чуть и в отдалении и остался.

Разомлевшие от еды и вина, мы слушали тихое журчание бабкиной речи.

— Что же, — спросил я, — вы тот клад не копаете?

Бабка непонимающе поглядела на меня, перекрестилась на темные, висевшие в красном углу хаты, иконы, и прошамкала:

— А пошто нам его копать. Вот вам надо, вы и копайте.

Бабка еще раз перекрестилась, убрала со стола и отправилась спать.

Мы последовали ее примеру.

***

— Надо же, заметки из экспедиции, — пробормотал я, пряча книжицу в карман куртки. Решил для себя — поздно уже, надо ехать домой, дочитаю потом.

Собрав пару книжных связок, я, приняв решение завтра же посетить ближайший букинистический магазин, выставил их в прихожей, захлопнул дверь, и отправился восвояси.

А на следующий день, когда после работы я приехал за книгами, меня ждал сюрприз — в квартире отца был погром. Все было перевернуто вверх дном, книжный шкаф лежал на боку, вещи валялись тут и там, растерзанные книги убитыми птицами раскрылетились на полу, скрывая выброшенные из шкафов рубашки и брюки. Старенькое отцовское кресло было изрезано ножом вдоль и поперек. Да что кресло — не пощадили даже иконку, что годами стояла в углу, опровергая напрочь утверждение о том, что советский ученый не может верить в бога. Сейчас же иконка валялась на полу, на лике Девы Марии растекалось масляное пятно из брошенной тут же лампады.

Я вызвал полицию. Спустя полчаса по квартире ходили два серьезных человека в форме, задавали вопросы, но ответить что-то вразумительное я им не мог.

Что пропало? Да кто же его знает, последние годы отец жил один, но ценных вещей в квартире не было, разве что телевизор, так он на месте. Мелочевка какая может и исчезла, кто же ее упомнит, но кому — и главное, для чего — она нужна?

Кто пострадал? Кресло, иконка и мой душевный покой.

У кого были ключи от квартиры? У меня, других наследников нет, мама умерла три года назад.

Составив заявление о взломе, полицейские удалились, а я до полуночи провозился, пытаясь навести в квартире хоть какое-то подобие порядка.

Про дневник я вспомнил лишь спустя несколько дней, когда жена, собираясь постирать куртку, вытащила его из кармана и спросила меня, что это. Пробормотав что-то сумбурное про рабочие заметки, я забрал книжицу и сунул ее на полку в прихожей, куда мы складировали всякие мелкие вещички.  Подождав, пока супруга уложит дочь и ляжет сама, я устроился на кухне, сварил себе кофе, закурил — и продолжил чтение.

Часть 2

Часть 3. Финал