Ответ на пост «Кулацкий террор - забытая страница коллективизации»⁠⁠5

Вот что рассказывала моя бабушка о раскулачивании. Далее практически ее прямая речь:

"Предки наши были донские казаки. Говорят, наш прадед ходил с серьгой в ухе. Жили они на хуторе Етеревка, в Михайловском районе, это нынешняя Волгоградская область. Жили зажиточно, большим домом. У них росло шестеро детей: четыре дочери и два сына. А когда дети переженились, семья и вовсе удвоилась.

Хозяйство вели крепкое, землю имели. Работали от зари до зари, не покладая рук. Была у них своя лавка и даже приказчик. Да только потом пришла беда — раскулачили. Год точно не упомню, но выслали их зимой, в лютую стужу, куда-то за пределы области, на верную гибель. Дедушку прямо там паралич разбил, бабушка еле на ногах держалась. А с ними была внучка восьмилетняя — моя мама, Санечка Горностаева.

И вот бабушка, понимая, что это конец, вывела девочку на дорогу. Надела на неё что было, засунула за пазуху краюху хлеба, и обе они плакали навзрыд, потому что знали: расстаются навсегда. «Иди прямо по дороге, — наказала бабушка. — Устанешь — не садись, сразу замёрзнешь. Если кто поедет на лошадях или на быках — подберут. А если нет… значит, судьба наша такая». И пошла девочка одна в чистое поле, в мороз. На счастье, подобрали её добрые люди. А старики так там и умерли.

Мать моей мамы, то есть моя бабушка, Эмилия Никандровна, работала тогда где-то в совхозе, на птицеферме. Когда узнала, что случилось, места себе не находила, да где искать — все следы потерялись. Детей тех, кого раскулачили, разметало по свету: кто куда подался, ведь на всех клеймо было — «кулацкие дети».

У самой Эмилии Никандровны тогда уже была своя семья: муж и две доченьки — моя мама и её сестра Нюра. Муж её, Степан Сергеевич Горностаев, мой дед по матери, служил урядником в райцентре. И вот однажды, перед большим праздником, дали ему отгул, и отправился он в деревню, семью навестить. Нёс гостинцы, подарки девчонкам и жене. Решил дорогу срезать, пошёл через хохлацкие сёла — Сидоры да Себровку. А хохлы с казаками, по старой памяти, враждовали. И когда проходил дед через еловый лесок, мимо казацкого кладбища, там его и подстерегли. Встретили, ограбили и зарезали. Сняли с него сапоги, часы карманные на цепочке, кольцо обручальное, забрали всё, что нёс. А ведь оружие при нём было… И знаете, эта вражда даже до нас, детей, дошла. Помню, мы, подростки, шли через их сёла, так нас камнями забрасывали и кричали вслед: «Казаки идут!» А ведь такие же пацаны, как и мы. Даже воды из колодца не давали попить.

Отец мой, Березин Иван Макарович, тысяча девятьсот второго года рождения, был из большой, но бедной семьи — четыре брата и две сестры. Началась война, троих братьев забрали на фронт, вернулся только один. А нашего отца по доносу посадили. Кто-то из своих же, односельчан, написал: «Женат на кулацкой дочке». А ещё когда колхозы организовывали, он не хотел туда идти. Называл колхоз «Артель напрасный труд», потому что за трудодни одни палочки ставили, а хлеба люди не видели. Он сапожником был, хорошим мастером, а потом заготовителем шерсти работал. Дали ему десять лет. Там, в лагере, во время войны, он и умер."