Обратная связь⁠⁠

Глава 2. Третий канал.

Лев не заметил, как прошло шесть часов.

Когда он наконец оторвался от пульта, за окном подвала было темно. Он посмотрел на часы — три часа ночи. Шесть часов он слушал одну и ту же ленту. Перемотал её туда-обратно раз двадцать. Прослушал каждый фрагмент по отдельности. Записал спектрограммы и отметил всё в своем блокноте. И не продвинулся ни на шаг. Он знал только одно: под голосом Вика, под гитарой, под шумом ленты — есть что-то ещё. Третья дорожка, скрытый канал. Инфразвуковой гул на восемнадцати герцах, модулированный ритмом, который напоминал дыхание. Или сердцебиение. Или и то, и другое одновременно.

Лев встал из-за пульта, размял спину. Хрустнули позвонки. Он налил себе тёплой воды из кулера, выпил. Руки дрожали — не от страха, от усталости и от того, что он выпил уже четыре чашки чая, а есть не хотелось совсем.

Он снова сел. Посмотрел на спектрограмму на втором мониторе. Сигнал был там. Чёткий, ровный, с модуляцией. Это не был шум. Это не была наводка от сети. Это не был брак плёнки. Это был звук. Кто-то его записал. Кто-то его оставил на этой ленте.

Лев открыл новый проект в Cubase, хотя он предпочитал аналог, но для анализа цифра была удобнее. Он загрузил оцифрованный фрагмент ленты. Выделил голос Вика. Применил спектральное вычитание — алгоритм, который позволял убрать один звук, оставив другой. Голос исчез. Гитара исчезла. Остался только шум ленты и... оно. Третья дорожка. Лев поднял фейдер. Гудение заполнило наушники. Низкое, плотное, как туман. Он крутанул эквалайзер — добавил низких частот, срезал высокие. Гудение стало чётче. И Лев услышал то, что пропустил раньше. Ритм. Не просто модуляция. Ритм. Ровный, как метроном. Раз-и-два-и-три-и-четыре-и. Но не музыкальный ритм. Биологический. Лев замерял — семьдесят два удара в минуту. Нормальный пульс взрослого человека в покое.

— Чёрт, — прошептал Лев.

Он посмотрел на ленту. На этикетку. "В.К." Рука Вика.

Он снова надел наушники. Закрыл глаза. И позволил звуку войти в него. Гудение заполнило голову. Тиннитус отступил — не исчез полностью, но стал тише, как будто этот звук его подавлял. И Лев почувствовал то же, что в первый раз. Запах гари, портвейн, озон. Звук — разбитое стекло, чьё-то дыхание. Но на этот раз, когда он провалился в эту тишину, запах гари исчез. Его сменил другой. Ваниль. Дешёвый табак. Мокрая шерсть.

Аня.

Лев резко открыл глаза. В студии никого не было. Только жёлтый свет лампы, только гул трансформаторов. Но запах был таким реальным, что у него перехватило дыхание. Аня умерла пятнадцать лет назад. Снег, скользкая дорога, встречная фура. Он выжил. Она — нет. С тех пор тиннитус жил в его голове, как надгробие, которое он не мог снять.

А сейчас, под гулом на восемнадцати герцах, она была здесь. Он почти чувствовал, как её холодная рука ложится ему на затылок. Как она шепчет что-то, чего он не может разобрать.

Лев сорвал наушники.

Тиннитус ударил обратно — резкий, как нож. Лев застонал, схватился за голову. Сердце колотилось.

— Что это, — прошептал он в пустоту. — Что ты делаешь?

Он посмотрел на ленту. На катушку. На этикетку. "Не тиражировать".

Лев встал. Прошёлся по студии. Три шага до стены, три шага обратно. Он делал так, когда думал. Когда пытался собрать в голове то, что не собиралось.

Варианты. Первый: это технический артефакт. Инфразвук на частоте 18-19 Гц известен тем, что вызывает резонанс глазного яблока и лёгкие галлюцинации, чувство тревоги, присутствие кого-то в комнате. Это физика. Это наука. Второй: это психоакустика. Вик записывал это в состоянии крайнего эмоционального и химического истощения. Его мозг, его страх, его тоска — они как-то отпечатались в магнитном слое. И когда Лев слушает это, его собственный мозг, его собственная тоска по Ане, резонирует с записью. Мозг достраивает образ. Третий: это...

Лев остановился. Он не хотел думать о третьем варианте. Потому что третий вариант был невозможным. Мистика. Призраки. Звуки с того света. Магнитная лента как спиритическая доска. Лев был технарём. Он верил в частоты, децибелы, спектрограммы. Он не верил в призраков.

Но он снова сел за пульт. И снова надел наушники. Потому что он хотел услышать её ещё раз.

Звонок Ладе раздался в семь утра.

Лев не спал всю ночь. Он сидел перед пультом, слушал ленту, записывал спектрограммы, пытался выделить третью дорожку. Он понял одну вещь: этот звук — наркотик. Он даёт тебе то, чего ты хочешь больше всего на свете. Он даёт тебе того, кого ты потерял. Но цена — твоя собственная реальность.

— Да? — голос Лады был сонный, хриплый.

— Лада, это Лев. Звукорежиссёр.

— Что-то случилось? С лентой?

— Мне нужно, чтобы ты приехала. Сейчас.

— В семь утра? Вы серьёзно?

— Лада, — Лев потер переносицу. — Я нашёл то, что вы искали. Но вам нужно услышать это здесь. В студии. На нормальной аппаратуре.

Пауза. Он слышал, как она садится на кровати, как шуршит одеяло.

— Я слышала, — сказала она тихо. — Я слышала его, когда пыталась слушать ленту самостоятельно. Я не сказала вам. Я подумала, что мне показалось. Но я слышала его. Он был там.

Лев закрыл глаза. Значит, это не только он. Это работает на всех.

— Приезжайте, — сказал он. — Через час.

Она пришла ровно в восемь.

Лада была ещё более бледной, чем вчера. Под глазами — залегли тени. Она не накрашена, волосы собраны в небрежный пучок. На ней та же косуха, что и вчера, но застёгнутая на все молнии, будто ей холодно.

— Ну? — она остановилась в дверях, не заходя. — Что вы нашли?

— Заходи, — сказал Лев. — Садись.

Он не стал включать ленту сразу. Он налил ей чаю. Тёплого, без сахара. Она взяла стаканчик, обхватила его обеими руками, как будто греясь.

— Что это за звук? — спросила она, глядя в пол. — когда я слушала... я почувствовала запах. Его сигарет. Rothmans. Он курил только их. И я почувствовала... как будто он стоит за спиной. Я обернулась, но там никого не было.

— Инфразвук, — сказал Лев, выбирая слова осторожно. — Восемнадцать герц. Это частота, на которой резонируют внутренние органы. Она вызывает чувство тревоги, вибрацию в груди. Мозг, находясь в таком состоянии, начинает генерировать образы, чтобы объяснить физическое ощущение. Это называется психоакустический эффект.

Лада посмотрела на него. В её глазах мелькнуло разочарование.

— Вы хотите сказать, что я это выдумала? Что это просто... физика?

— Я хочу сказать, что это реально. Но это не призрак, Лада. Это звук. Очень мощный, очень специфический звук. И он... он опасен.

— Опасен? — она усмехнулась, криво, зло. — Вы боитесь, что я сойду с ума?

— Я боюсь, что вы не захотите возвращаться.

Она замерла. Посмотрела на него внимательно.

— Что вы имеете в виду?

Лев вздохнул. Он не должен был этого говорить. Но он не мог врать ей. Не после того, как сам провёл ночь, пытаясь поймать запах ванили и мокрой шерсти.

— Этот звук, — сказал Лев, — он даёт вам то, чего вы хотите. Он заполняет пустоту. Но он не настоящий. Это эхо. И если вы будете слушать его слишком долго, вы перестанете различать, где эхо, а где вы сами. Вы начнёте жить там. В записи. А здесь, в реальности, вы просто перестанете есть, спать, дышать.

Лада поставила стаканчик на стол. Резко. Чай плеснулся на линолеум.

— Мне всё равно, — сказала она. Голос её дрогнул, но она сжала кулаки, пряча это. — Мне плевать, эхо это или нет. Я не видела его пятнадцать лет. Мне было девять, когда он умер. Я не помню его запаха. Я не помню, как он смеялся. Я помню только гроб и маму, которая пила неделю без остановки. Если эта дурацкая лента может дать мне пять минут с ним — я возьму эти пять минут. Даже если я умру после.

Лев смотрел на неё. Он видел в её глазах ту же бездну, в которую смотрел сам каждую ночь, когда тиннитус становился невыносимым.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Но мы сделаем это по моим правилам. Пять минут. Не больше. И я буду рядом. Если я скажу стоп — вы снимаете наушники. Без споров.

Лада кивнула. Медленно.

— Договорились.

Лев подвинул к ней стул перед пультом. Достал из кейса вторые наушники — закрытые, тяжёлые, изолирующие от внешнего мира.

— Надень, — сказал он.

Она надела. Лев проверил уровень. Он не стал включать весь трек. Он вывел только третью дорожку. Чистый инфразвук, модулированный тем самым ритмом в 72 удара в минуту. И добавил совсем чуть-чуть, на самом пределе слышимости, голос Вика.

— Закрой глаза, — сказал он. — Не пытайся его увидеть. Просто слушай.

Он нажал Play.

Лев смотрел на неё. Он видел, как меняется её лицо. Сначала — напряжение. Она ждёт. Потом — её плечи опускаются. Дыхание выравнивается. Она перестаёт быть двадцатичетырёхлетней девушкой в рваной косухе. Она становится маленькой девочкой.

Её губы дрогнули.

— Папа? — прошептала она. Тихо. Так тихо, что Лев услышал это только потому, что сидел в метре от неё.

По её щеке покатилась слеза. Потом вторая. Она не вытирала их. Она просто сидела, чуть наклонив голову, как будто кто-то невидимый говорил ей что-то на ухо.

Лев смотрел на таймер. Прошло три минуты. Четыре.

Её рука медленно поднялась. Она протянула пальцы в пустоту, чуть в сторону, как будто хотела коснуться чьей-то щеки. Её лицо исказилось от боли — той самой, чистой, невыносимой боли утраты, которая обычно прячется под слоями повседневности.

Прошло пять минут.

— Лада, — сказал Лев.

Она не отреагировала.

— Лада, время вышло. Сними наушники.

Она не двигалась. Её рука всё ещё была протянута в пустоту.

— Лада! — Лев повысил голос. Он потянулся к пульту, чтобы выключить звук.

Она вздрогнула. Резко, всем телом, как человек, которого окатили ледяной водой. Она открыла глаза. Зрачки были расширены. Она смотрела на Льва, но не видела его.

Он выключил ленту. Тишина в студии стала оглушительной. Тиннитус в голове Льва снова начал набирать обороты, тонкий, противный писк. Лада медленно сняла наушники. Положила их на стол. Её руки дрожали так сильно, что она не могла попасть пальцем в палец.

— Он был здесь, — прошептала она. Голос был хриплым, чужим. — Он обнял меня. Я чувствовала... я чувствовала, как он дышит.

— Лада, — Лев наклонился к ней. — Посмотри на меня. Ты здесь. В студии. В подвале. На улице октябрь. Его здесь нет.

Она перевела на него взгляд. Медленно, с трудом, как будто возвращаясь из очень дальнего путешествия. В её глазах стояла такая тоска, что Льву стало физически больно.

— Я знаю, — сказала она. И вдруг её лицо скривилось, она закрыла лицо руками и зарыдала. Не тихо, как вчера. Громко, надрывно, как плачут дети, которые потерялись в толпе. Лев не стал её утешать. Он не умел. Он просто сидел рядом и ждал, пока её не отпустит. Когда она наконец подняла голову, её лицо было мокрым, красным, но в глазах появилась странная, пугающая ясность.

— Мне нужно это, — сказала она. Твёрдо. Как приговор.

— Нет, — сказал Лев. — Тебе не нужно. Ты слышала, что я сказал. Это ловушка.

— Мне плевать, — она встала. Шатаясь, но встала. — Я хочу забрать ленту.

— Ты не можешь её забрать. Я должен её оцифровать, очистить...

— Нет! — она ударила ладонью по столу. Стаканчик с чаем упал, обдав стол горячей жидкостью. — Ты не понимаешь! Если ты её оцифруешь, если ты начнёшь с ней работать, ты её убьёшь! Ты превратишь его в файл! В mp3! В чертову голограмму, как все остальные!

Она схватила пластиковый кейс. Прижала его к груди.

— Я заберу её сейчас. И буду слушать дома. Сколько захочу.

Лев встал между ней и дверью. Он был выше её, шире в плечах.

— Лада, послушай меня. Ты не сможешь остановиться. Ты перестанешь есть. Ты перестанешь спать. Ты умрёшь в своей комнате, обняв магнитофон, и никто тебя не найдёт неделю. Я видел это. Не с ней, но я видел, как звук ломает людей.

— А ты что? — она посмотрела на него снизу вверх. — Ты эксперт по сломанным людям? Ты сам посмотри на себя! Ты живёшь в подвале, ты разговариваешь с пультом, у тебя в глазах такая же дыра, как у меня! Ты думаешь, ты лучше меня? Ты думаешь, ты не хочешь её услышать? Ту, о ком ты думал, когда слушал ленту?

Лев замер.

— Откуда ты знаешь? — прошептал он.

— Я видела, как ты смотрел в пустоту, когда я плакала, — сказала она. — У тебя был тот же взгляд. Как будто ты нюхал кого-то, кого здесь нет.

Они стояли друг напротив друга. Два наркомана, которые только что нашли дозу.

— Я не отдам тебе ленту, — сказал Лев наконец. Тихо, но твёрдо. — Не сейчас. Пока я не пойму, как это работает. И пока я не пойму, как это остановить.

Лада смотрела на него долго. Потом её плечи опустились. Она вдруг выглядела очень маленькой и очень уставшей.

— Хорошо, — сказала она. — Но я буду приходить. Каждый день. Пока ты не поймёшь.

— Хорошо, — сказал Лев.

Она развернулась и вышла, хлопнув дверью.

Лев остался один в студии. Пахло разлитым чаем и озоном. Тиннитус в его голове выл на четырнадцати килогерцах.

Он подошёл к пульту. Посмотрел на катушку.

— Что ты с нами делаешь, Вить? — прошептал он.

Лента молчала. Но Лев знал: она уже сделала своё дело. Они оба были на крючке. И соскочить с него будет сложнее, чем пережить смерть.