Несколько диалогов о сигаретах. Часть 2⁠⁠

Несколько диалогов о сигаретах. Часть 1

Потом подали пиво. Интеллигентный дядечка в белом берете чуть пригубил и отставил напиток в сторону. Мы же с Ташей взяли по хорошему глотку — то ли для храбрости, то ли просто промочить глотки.

— Итак, вы уговорили Наташу не спешить с безвременной кончиной. Что было дальше? — белый берет жаждал продолжения.

— Ну а дальше началась самая дикая часть истории, — честно признался я. — Где-то неделю я оставался у Таши ночевать.

— Без сопутствующих нехитрых развлечений, — встряла Наташа.

— Зато хитрых хватало. Несколько ночей в ряд мы развлекались дежурством у дверного глазка. Как-то поздно вечером Таше вдруг показалось, что во входную дверь легонько постучали. Она прильнула к глазку и обнаружила там вместо привычной чуть выпуклой картины пустого общего коридора темноту. Позвала меня. Я подтвердил наблюдение. Стало стрёмно. Мы потом еще час сидели у двери, периодически проверяя глазок. Тьма! Но — ни звука, ни шороха. В конце концов, вооружились кухонными ножами и рискнули открыть дверь…

— Да, мы подумали, что какой-то шутник заклеил глазок. Смысл стоять час, держать палец и ничего не делать?

— Именно. Мы открыли дверь, но там никого и ничего не оказалось. Глазок не был заклеен. Пусто! Зато, когда мы решили выйти покурить, то опять обнаружили, что наша импровизированная пепельница из пивной банки опустошена.

— Вот-вот, это была самая дебильная дичь! Я еще в первые недели в той квартире заметила, что как будто бы моя пепельница — я держала ее на подоконнике в лифтовом холле, — никак не может наполниться. Сколько бы я ни курила, на следующий день в ней всё еще оставалось место. А позже мои пепельницы стали тупо пропадать. Я подозревала уборщицу, но вскоре выяснила, что помещения общего пользования у нас в доме убирают только по пятницам. Была теория про особо никотинозависимых бомжей, и я стала принципиально докуривать до фильтра. Тщетно! Пепельницы продолжили пропадать примерно раз в пару дней, — перебила Наташа.

— В общем, мы еще несколько вечеров следили за глазком. Инцидент повторился лишь однажды, и опять начался со странного постукивания в дверь — тогда и я его услышал. Мы выскочили в коридор. Опять пусто. И опять пропала пепельница.

— Курить по вечерам выходили с опаской и вооруженные все теми же кухонными ножами. Если пепельница была на месте, то в ней было гораздо меньше сигарет, чем утром.

— Да, и в какой-то момент Ташу озарило. После курения мы стали забирать пепельницу в квартиру и вытряхивать бычки в мусорное ведро. Ведро выносили утром, его содержимое отправляли прямиком в мусоропровод. Простое и надежное решение.

— Если бы, — мрачно прокомментировала Наташа.

— Да, радость длилась недолго. Однажды уже под утро мы столкнулись с Ташей у туалета. Пока я пританцовывал в ожидании своей очереди, Наташа сообщила из уборной, что не прочь и покурить. И тут меня прошиб пот: мы забыли пепельницу там. Быстро оделись и ринулись к лифтам — пропала! На всякий случай обыскали всю квартиру, проверили ведро. Пусто. Увели.

— Я даже испытала какую-то иррациональную радость, впервые за несколько недель. Как будто всё вернулось в правильное русло, и снова можно неспешно течь в пасть забвения под глупую болтовню и посредственную стряпню друга…

— Да нормально я готовил, сама ты тогда даже чай не хотела себе заваривать, лежала мешком на кровати и витийствовала про бессмысленность и вечный сон, разве что вставала курить да в сортир. Увы, — я посмотрел на интеллигентного дядечку, — моя дружеская поддержка не особо помогала Таше. Допустим, она перестала искать веревку и лезть в окошко, но во всем остальном…

— Ладно, достаточно, я уже понял, — мягко перебил меня белый берет. — Наташа продолжала таять, а инцидент с забытой пепельницей вас, молодой человек, изрядно встревожил. Меня интересует, как вы достали икону, и почему вы её сожгли.

Мы замолчали. Наше с Ташей пиво почти закончилось. Дядечка едва добрался до половины бокала. Дело шло к вечеру, и кафе шустро наполнялось людьми. Я обратил внимание, что оба соседних с нашим столика никем не заняты, хотя в дверях заведения уже начал скапливаться народ. Пригляделся: таблички «Резерв». Наш собеседник смотрел то на Наташу, то на меня. В его карих глазах читалось вежливое любопытство, а в уголке рта как будто притаилась снисходительная, отеческая улыбка. Я решил более не тянуть.

— Вы общем, мы решили устроить засаду. Ближе к полуночи я засел на лестничной клетке — на полпролета выше нашего этажа. Захватил с собой нож и смартфон. Постелил газетку. Полную пепельницу оставили, где обычно. Наташа притаилась в квартире и следила за общим коридором в глазок. Где-то в половину первого ночи я услышал, как щелкнул замок той двери, ну, которая к лифтам, и следом — быстрые шаркающие шаги. В два прыжка спустился, распахнул дверь в лифтовый холл — и едва поверил глазам: дед, стрелявший у меня сигареты время назад, вдумчиво перекладывал бычки из пепельницы в карман. Я громко спросил в ключе «какого хрена тут происходит». Дед моментально отбросил пепельницу в сторону, развернулся и с несвойственной его возрасту прытью притопил в сторону своей квартиры. Дальше и вовсе разыгралось безумие. Я попытался задержать деда, протянул руку к его плечу — и он почти вырубил меня резким ударом в челюсть с разворота! Пространство перед глазами закружилось волчком, раскаленная игла боли прошила голову от зубов до макушки, меня повело вбок. Понадобилась примерно минута, чтобы собраться с силами и восстановить равновесие, затем я ринулся в общий коридор — а там уже Наташа, вооруженная железной ложкой для обуви, вела с дедом неравный бой. Дед побеждал: держал ее на весу за горло и бил спиной об стену. Я выхватил нож — болтался на ремне, — и пошел в атаку, но старик показал какое-то совсем лютое карате: отшвырнув Ташу, на противоходе обезоружил меня ударом в кисть, сбил с ног и уселся душить, воняя прямо над лицом беззубой пастью. Хватка была стальной, попытки отбрыкаться не помогали. Я даже врезал ему ладонями по ушам, как когда-то учили — без толку! Дело принимало совсем дурной оборот, но Таша вовремя очухалась и пришла на помощь.

— Да, я на удивление быстро оклемалась после всех этих ударов спиной и затылком. Смотрю, старый черт уже на нём сидит, то ли душит, то ли еще что. Сначала хотела ложкой по башке дать, потом увидела на полу нож. Не раздумывала ни секунды — просто подобрала и стала бить в шею, пока этот урод не обмяк и не завалился на бок.

— Кровищи было… Причем какой-то вонючей такой, бурой, липкой. Мы все перемазались, на полу лужа от стенки до стенки. Поймали панику. Кое-как сговорились затащить тело деда в его квартиру — дверь была приоткрыта. Ну а там, ясно, жопа. Стены и пол заклеены газетами, кругом пустые банки, бычки, какое-то тряпье, рваные книги. Воняло табаком, точнее, мокрыми окурками или чем-то таким. В комнаты не стали заглядывать, затащили тело на кухню. Ну как — кухню. На плите была навалена гора окурков, в раковине плавали раскисшие тряпки. По центру стоял круглый стол — из тех, что было принято раздвигать к празднику, травмируя психику и пальцы. Стульев не было. Ну а над плитой, аккурат напротив вершины окурочной горы, висела икона.

— Я была и так не в себе, если честно, а как икону приметила, так и вовсе... Не могу объяснить. Вроде просто какой-то святой написан бледноватыми красками — а мне захотелось… В общем, облизать ее. Я даже что-то вроде возбуждения почувствовала. Блин, тут труп под ногами, вонючая засранная кухня, мы еле нашли, где свет включить, затылок от боли раскалывается, дышать тяжело, а я смотрю на эту икону, и у меня там внизу тепло и влажно становится. Я захотела её снять.

— Да. Таша потребовала снять икону, мы немножко поскандалили, и я полез. Снял… С крючка? Гвоздя? Не помню. Когда стал спускаться, как-то неловко поставил ногу, потерял равновесие и рухнул задницей в гору бычков. Икону выронил. Подняли, смотрим — а там часть краски отвалилась, святой оказался будто без головы. На ее месте язвой краснело какое-то пятно. Начали отколупывать краску: ногтями, ножом. Снималась на удивление легко. Минут пять вандализма — и перед нами предстала совсем другая… не икона даже, картина: черный фон и два красных уголька, словно глаза. И странное ощущение объема, ощущение живой темноты вокруг этих угольков. Было по-настоящему жутко.

— А потом я заметила тетрадь. Такую толстую прямоугольную, в клетку. Лежала под столом, а рядом — сточенный почти в ноль карандаш, — добавила Таша.

— Тетрадь у вас с собой? — прервал Наташу белый берет. Он явно воодушевился.

— Нет, а зачем? Мы же не готовились к встрече, — я виновато развел руками.

— Понимаю. И что было в тетради?

— Это, в сущности, дневник, а не тетрадь. Сначала его вела какая-то женщина — по тексту выходило, что приёмная дочь убитого нами деда. Вроде дочь, да? — я вопросительно посмотрел на Наташу. Та пожала плечами. Я продолжил:

— Последняя сделанная падчерицей запись описывает похороны отчима. Женщина подмечает, что они похожи, хотя и не родные. И все указанные приметы совпадают с нашим мертвым стариком! А дальше другим почерком идут бессвязные заметки в одно-два предложения — и записанные вразнобой цифры. Например, что-то такое: «5,5,1», потом «белеют сны, белеет поднебесье», потом «дышать, гореть», потом «4, 23» — и всё в таком духе. Еще запомнилось: «Я безмерно счастлив, что он позволяет мне начать всё сначала, ведь в эту земную жизнь я познал целый мир греха».

— Интересно. А почему вы сожгли икону? — спросил дядечка.

— Наташа была сама не своя. Озвучивала крайне странные мысли. Когда закончили рыться в квартире деда и пошли к себе, Таша попросила срочно избавиться от иконы. Мне и самому в голову лезло мрачное дерьмо. Назойливо, агрессивно лезло. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что хочу вылизать кровь деда с пола в коридоре. Понял, что срочно — значит, сейчас. Переоделся, поехал в парк в Кузьминках и спалил проклятую доску. Было уже четыре утра, меня никто не видел. Когда я вернулся, Наташа спала. Крови в коридоре не было. Скажу больше, позже мы обнаружили, что и с одежды кровь тоже пропала. Только грязь и пот. Дурдом какой-то.

— Да-а, парк теперь загажен основательно, но что с вас взять. Кровь исчезла… это ожидаемо. Вы проверяли тело на следующий день? А как себя чувствовала Наташа по утру?

— По-другому, — вклинилась девушка. — Как будто после долгой тяжелой болезни вдруг стали понемногу возвращаться силы, запахи, яркие краски.

— Да, сегодня она почти в норме. Сейчас скажу, что было дальше, — я потёр лоб. — Значит, я как из леса вернулся, тоже тотчас уснул. Встали мы где-то в два часа дня. Естественно, обоих колотило от страха. Гадали, кому сколько дадут. К двери даже не подходили, курить не хотелось вообще, от мыслей о еде подташнивало. Ждали, что вот-вот придёт полиция. К вечеру так ничего и не случилось, и мы решили выбраться на разведку. Дверь в квартиру деда осталась незапертой. Мы зашли. В общем, ни трупа, ни крови. Ничего. Только бардак, окурки, тряпье в раковине, вот это вот всё. Мы поискали ключи, но не нашли. Квартира так и стоит открытая пятый день. Собственно, мы только сегодня и решились выйти в город — пообедать в кафе, развеяться. Дальше вы знаете, вы сами к нам подсели.

Я замолчал. Наташа вяло листала меню. Дядечка в белом берете уставился куда-то мимо нас и крутил в руках пустой бокал.

— Случай не уникальный, но какая редкость! — бодро заговорил он. — Двое, уж простите, абсолютных дилетантов вступили в бой с паразитом, — счастье, что он, как я думаю, из последних поколений, раз питался через достаточно современный фетиш, — плюс держали в руках подлинную адописную икону и читали посмертные сны носителя — и сидят передо мной, лишь слегка помятые и напуганные! Пиво пьют! Прелестно!

— Адописную икону? — оживилась Таша.

— Да, есть такая гадость. Мы думали, их все уже или уничтожили, или опустошили. Но увы, увы… Но это отдельный разговор, и не с вами. Можете пока почитать в интернете. Там есть какая-то часть правды.

— А что вообще происходит, вы расскажете?

Тут я понял, что мы с Ташей только что сознались в предумышленном убийстве абсолютно незнакомому мужику с внешностью и повадками чудаковатого детектива. Нам на руку играло разве что фактическое отсутствие улик. Но дядька в берете явно обладал мощнейшей харизмой: даже испугавшись неопределенных последствий своей откровенности, я не почувствовал к нему никакой неприязни.

— Расскажем, расскажем. Журнал, говорите, дома остался?

— Да.

— Вот и славно! Мне и, поверьте, вам очень надо, чтобы я почитал его лично. Я загляну к вам завтра, скажем, в пять часов вечера. Постарайтесь остаться дома.

Он мягко, обезоруживающе улыбнулся