Мумия. Продолжение⁠⁠

Прошла неделя. Мумия, поначалу молчаливый и замкнутый, лежавший на своей шконке, словно экспонат музея, стал оживать. Сначала всё повторял: Коля, Коленька, потом, понемногу, стал разговаривать о том, о сём. Просить сигарету. Его забирали в главный госпиталь на перевязку пару раз, и в это время он вел себя тихо, да и убежать больше не пытался, потому бинты его превратились из фараоновских во вполне обычные. Со временем мы обнаружили, что под бинтами Тутанхамона скрывался нормальный мужик, Мичман Порисикин, с морщинками у уголков глаз, выдававшими его любовь к улыбке и смеху. Однако, смех и улыбка, даже самый тонкий намек на них, навсегда, казалось, покинули его лицо. Чаще его взгляд был стеклянным, а тонкие губы повторяли одно и то же имя.

Долго я не решался заговорить с ним, узнать, кто такой Коля. Самого Мумию звали Георгий. Однажды, в умывальнике, я заметил, как он разглядывает своё небритое лицо в зеркало и криво ухмыляется, приговаривая: «Мда, Коля, видела бы меня твоя мать»
И тут любопытство пересилило такт, и я спросил: «Георгий, мм, Тащ мичман, а кто такой Коля?»
Лицо застыло. Он повернулся ко мне и сказал: «Сын»

- Сын мой, Николай Порисикин. Спецназовец . Не захотел по моим стопам, не пошел в мореходку. Коля, Коленька….
- Что с ним? С ним всё в порядке?
- С ним. Беслан, Миш. Помнишь Беслан?

Мало кому в ту зиму и осень нужно было пояснять за это название. Слишком многие сердца были порваны печальной вестью из Северной Осетии. Служившие со мной в части осетины не могли скрыть слёз, слушая вести с родины. И мы, и офицеры, поддерживали их, как могли. Радуясь, что в части нет ингушей.
- Коля был в составе группы, штурмовавшей школу. Несколько изматывающих тело и душу дней, переговоры, штурм. Он писал… Никогда мне не было так страшно, Миш, как в момент, когда я читал эти письма. Разорванные на части детские тела, засыпанные обломками. Маленькие ножки и ручки, кровь. Парты, доски, глобусы. Куски стен. Всё в одной общей каше. Такое не должно случаться. Такое нельзя забыть. Вот и Коленька не смог….
Мумия замолчал, рот его, изломанная кардиограмма его души, застыла на осунувшемся листе его лица.

Я ушёл к себе, вспоминая, как встретил тот день, 1 сентября, в лазарете. ОРВИ. Сразу с наряда по КПП я заступил в наряд по больничной койке. Слезы на лице медперсонала, молчаливые просмотры новостей. Ком в горле. И даже самые развязные годки вели себя тихо, не выделяясь и не выделываясь. Я тогда написал стихотворение. Помню, что медсестры не верили, что я сам написал это, словно его можно было где-то скачать в палате лазарета в 2004 году. Все. Кроме одной, Лены. Которая забрала себе мой листочек, а потом долго плакала на посту, стряхивая градусники перед термометрией.
Я как смог, по памяти восстановил это стихотворение, чтобы вечером отдать Мумии.

Слёзы, я прошу, верните мне улыбку!
Отпустите боль, скорее пусть пройдёт.
Высока цена за взрослую ошибку
Детский смех здесь больше не живёт.

Не звенит звонок, не слышно перемены.
Тишина и холод. И навеки – страх
Не родные больше эти стены,
Детский смех – остался лишь в сердцах.

В горле ком. Бессильными руками
Не стянуть. Но будет светлый час.
Лишь застынет, превратившись в камень
Детский смех из материнских глаз.

Мумия молча смотрел в одну точку, сжимая мой листок. Потом слова сами полились из губ.
- Коля, Коленька. Он не смог себе простить того, что не смог спасти всех и каждого из них. Каждый ребёнок, оставшийся там, на бетонном полу – был его личным горем. Коля запил. Ушел из спецназа. Лечился, переехал в Питер. Ему стало лучше, устроился куда-то в инкассацию. Но в голосе – всё та же грусть. Две недели назад мы созванивались, он звал меня к себе на новогодние. Говорил, что ждет меня, как никогда раньше. Даже когда мама… Понимаешь, Колина мать умерла от рака, когда ему было 11. И её уход слил нас воедино, как бетон. Мы не справились бы поодиночке. И только вместе тогда смогли пережить. А теперь я опять был нужен Коле. Был…
В день, когда, ну когда я это... я заскочил домой, телефон сел. Я в наряде был. Знал, что Колька кинет Сэмэску с адресом в Питере. Поставил на зарядку. Включил, приходит. «Пап, не могу больше ждать. Мама зовет. Я пошёл. Прости»

Плечи Мумии тряслись в тяжелом рыдании, перешедшем в кашель. Я не мог пошевелиться от липкого чувства горя и страха в животе и в горле. Я ушёл к себе в палату и долго пытался прочитать одну и ту же страницу, пока не понял, что держу книгу вверх ногами. А на глазах – слезы.

Через две недели я уезжал в часть, меня комиссовали. Мне предстояло встретить Новый Год в роте, а потом убыть в Питер. На несколько месяцев раньше положенного срока. Мумия пожал мне на прощание руку и протянул обрывок газетки с номером телефона. Я продиктовал ему телефон своей тогдашней девушки, мой личный вряд ли остался за мной за время срочной службы, никто его не пополнял.
Уже по возвращении в Питер, я встретился с Аней. На нейтральной территории я узнал, что ждать меня было слишком тяжелым испытанием, и мы больше не вместе. Поговорив дежурные фразы и удержавшись от лишних эмоций, мы разошлись. Уже на пути от кафе к Техноложке, она вспомнила: «А, тут пару дней назад пришла СМС, странная. Но, похоже, она тебе. Трубку я тебе не дам, но перешлю, на твой новый»
Я только подключил связь и контракт еще не действовал. Скоро мой поезд в Сибирь. Еду менять паспорт.
Уже по дороге, в поезде я получил эту СМС.
"Миш, здоровья и удачи тебе в жизни. Светлого пути во всем. Да и мне пора. Надеюсь, Кольке понравится твое стихотворение. Мумия."