Меж солнцем и тенью⁠⁠

Сижу, курю. Между тенями и просветами между машинами, туда‑сюда, деловито прогуливается ворона. Они вообще так ходят, как будто у них руки за спиной и они на пороге великих вороньих открытий. Ну выражение клюва какое‑то такое.

Я с предметами, бывает, разговариваю, а с животными — тем более. Она в очередной раз шагнула из тени на солнце и скрылась за машиной. Я, вообще не ожидая её реакции, зачем‑то громко сказал: «Ворона». Она прям как ждала этого — сделала шаг назад и обернулась через отсутствующее у неё плечо. Смотрела она на меня взглядом а‑ля: «Чё надо?! Не видишь, занята?» Коль пошла такая пьянка, я вступил с ней в диалог и спросил: «Чё уставилась, пархатая?!» Ей явно не понравился мой тон, и она, сильно «беременной уткой», пошла в мою сторону поинтересоваться, отвечаю ли я за базар. Подошла прямо ко мне и так каркнула, что я аж поперхнулся. Сиплая продолжала бычить и смотрела мне прямо в глаза. Понятно, что она требовала у меня чего‑нибудь съедобного, но мы с ней вошли в драматические роли и продолжили не фильтровать.

Я пытался сразу расставить приоритеты и топнул ногой. Она от меня шарахнулась и даже немного отлетела куда‑то вбок, но так же боком вернулась и каркнула уже качественно: «Ты, мол, на кого батон крошишь, падла?!» Ещё и так в полоборота встала, чтобы вертушку было удобно исполнить, если я снова берега попутаю. И тут я решил сделать неожиданный сюжетный финт и спросил у неё: «Искала чё пожрать и не нашла?» Она какое‑то время выходила из драматического образа и даже застеснялась в какой‑то момент. Смотрела она на меня уже как‑то совсем по‑другому, в надежде на понимание.
«Да, день дурацкий какой‑то сегодня. Нашла какую‑то булку на велодорожке, так пока я прицеливалась, пока прикидывала, куда буду прятать, прилетела чайка и упёрла всю булку. На мусорке как на зло ничего съедобного сегодня. Вот пришла сюда в надежде, что с машин чего‑нибудь дельное выпало у ваших из клюва. Ни‑че‑го».

Как‑то меня растрогала её история, и я встал, чтобы вынести ей хлеба из дома. Она от неожиданности отскочила, но не каркнула в этот раз. Не дура тоже, понимает, что это последний шанс позавтракать в пять часов вечера.
Ворона не резиновая, и очень скоро она обожралась. «Мог бы уж и с семечками хлеба купить — он и вкуснее, и жирнее; там углеводы, жиры — всё как вы любите». Я человек опытный и скатал ей шарик из хлеба сантиметра 3–4 в диаметре. Ну, чтоб долетела до схрона и груз её не перевесил. Я ждал какого‑нибудь одобрительного ка‑рр‑р, но у неё рот был занят, и басни Крылова никто не отменял. Улетела, ловко маневрируя крыльями в потоках ветра.

Я сразу о ней забыл и пошёл на кухню чего‑нибудь и себе на кишку закинуть. Сижу, смотрю куда‑то никуда, в расфокусе. Вдруг какое‑то дынь‑дынь‑дынь — нелогичное. Навожу резкость, а там — кадр из «Простоквашино». Может, спасибо хотела сказать, но я человеческого голландского языка не понимаю — вороньего тем более. Она ещё немного походила лениво туда‑сюда, зацарапав когтями подоконник, и провалилась куда‑то вниз. Самоубилась что‑ли?! — подумалось мне. Только призрака Анны Карениной мне не хватало. Выглядываю, а она там, в листьях, жёлудь нашла и пытается с ним улететь. А его взять не за что — и он выскальзывает.

Хотел ей посоветовать взять жёлудь в руку, как все нормальные люди, но нас нормальных мало осталось. Я ей на прощание пальцем в окно постучал, как бы на её языке. Но ей не до меня было — она долбила дырку в жёлуде, чтобы удобно было груз транспортировать. И вороны, главное, все одинаковые, как китайцы. Может, она ещё когда прилетит, но я её не узнаю. А может, оно и к лучшему — я к людям‑то привязываюсь, и потом с болезненным скрежетом от них отвыкаю; не хватало ещё ворону пустить в свою жизнь. Накаркает беду, как пить дать. А оно мне надо?!