Машенька. Часть 2. Маршрут
Часть 1.
К ноябрю я знал о ней больше, чем полиция, и меньше, чем хотел.
Мадам Розье, семьдесят один год, тридцать лет проработала в страховой и всю жизнь собирала исчезновения. Не из любви к тайнам, а из вредности: ей не нравилось, когда люди пропадают без бумажки. У неё было четыре тетради. В третьей лежал Лион.
Мы сели на её кухне, и она разложила карту.
— Смотрите, — сказала она. — Четырнадцать случаев. Девять дней. Все на одной улице. От Белькура до Карно, один километр двести метров.
Красные точки выстроились в линию, как дыры от гвоздей.
— И всегда в одну сторону, — сказала мадам Розье. — Она идёт от начала к концу. Потом появляется в начале. Пешком не возвращается, я проверяла камеры.
— А полиция?
— Полиция говорит «фактор М». Это когда они не знают, что сказать, но уже выделили бюджет.
Я проверял. Баррикады она обходила. Стену из автобусов тоже обходила. Колючую проволоку переступала, не глядя. Один раз улицу перекрыли бетонными блоками, и она прошла между ними, как между столами в кафе.
Её маршрут я прошёл пешком. От Белькура до Карно двенадцать минут спокойным шагом, если не заходить в кафе. С кофе выходило сорок. За сорок минут по Виктора Гюго проходят две тысячи человек. Из них четверо или пятеро обязательно решат, что им что-то должны.
«Серьёзные люди» приехали в декабре. Два человека в флисовых куртках и фургон с антеннами. Они попытались её задержать. Один схватил её за плечо и рассыпался на месте, вместе с блокнотом.
Второй отошёл, сел в фургон и написал рапорт. Совещание длилось сорок минут. Тридцать восемь из них обсуждали, кто будет докладывать.
Дальше началась география. В Турине бастовали студенты, в Брюсселе бастовали соцработники, в Марселе все сразу: студенты, соцработники, пенсионеры и те, кто вышел за пивом. В Валенсии не бастовал никто, но полиция всё равно перекрыла улицу.
Причины были разные. Девушка одна.
Люди исчезали по двум причинам. Первая: им казалось, что девичье тело доступно. Вторая: им казалось, что она не разделяет их ценности. Оба варианта заканчивались одинаково, и оба полиция объясняла «тепловым ударом».
Первым в лионском списке был охранник супермаркета. Он сказал ей «улыбнись», а потом попробовал показать, как именно. От него остались бейдж и кроссовки сорок пятого размера.
Мадам Розье умерла в феврале. Тетради она завещала мне, а кошку соседу.
В последней тетради остался список городов, где Машенька ещё не появлялась. Двадцать три города, и у всех одна длинная улица.
А потом был Марсель.
Толпа на Республике была злая и уставшая. Кто-то узнал её по видео. Кто-то закричал:
— Машенька здесь! Дайте ей пройти!
И толпа отхлынула.
Двести человек, которые пять минут назад дрались с полицией, разошлись к витринам. Наглых, которые порывались подбежать, свои же скрутили и оттащили.
Она дошла до конца улицы и растворилась в темноте.
Первый раз её никто не тронул.
Я ждал, что будет дальше. В газете появилась заметка на сто двадцать слов: в Приморском крае, в двух часах от Владивостока, открылся санаторий «Надежда». Безнадёжных больных там выписывали живыми. Восемьдесят три человека из ста.
Я сам из Владивостока. Мама до сих пор живёт на Нейбута. Заметку я прочитал дважды: первый раз как журналист, второй раз как сын.
Санаторий открылся ровно через месяц после Марселя. Я умел считать.
Заметку я вырезал и положил в папку. Редактор сказал, что материал «слишком литературный». Редактор любил слова «экспертность» и «кликабельность», а слово «литературный» произносил с такой интонацией, будто это диагноз.
Я купил билет до Владивостока. Редактор сказал, что командировку не оплатит.
— Я полечу к маме, — сказал я.
— Тогда пришли что-нибудь про климат, — сказал он.