Литература как живопись
Кто-то любит художественную литературу за интересный сюжет, за его неожиданные повороты. Но ещё более важным лично мне кажется то, насколько ярко и живописно автор изображает происходящее. Самый шик, если детали такие рельефные и цепляющие, что сцена будто стоит перед глазами. Приведу небольшой отрывок из произведения любимого автора. Оцените живописность языка и если у вас есть похожие примеры, будет интересно прочитать их в комментариях. Итак.12 век, сцена допроса воина Данилы, прибывшего к восточному жрецу Жереху под вымышленным именем. Чтобы развязать язык Даниле, Жерех использует петуньевый мёд:
Тугая волна огнистой жидкости ударила в горло, жарко охватывая небо — колючие осколки вкуса быстро заиграли, затанцевали на языке — и тут же маслянистая струя сладости выплеснулась из чаши прямо в голову, в мозг — Данила качнулся как от удара… И понял, что имеет дело с серьезным противником. В голове задрожали какие-то мягкие, ворсистые струны — медовая лень, растекаясь по языку, глухо и мелодично зарокотала в ушах. Он открыл глаза…
…и увидел, что даже воздух в комнате стал тяжелым и жидким. Золотисто-зеленым, как солнце в речной воде. Данила испугался вдохнуть этот жирный, переливчатый эфир — чтобы не захлебнуться сладким запахом. Но воздух сам проникал в легкие и согревал изнутри, как мягкое стекло, оставляя на языке сладкий след цветочного масла. Крупным пятном, словно мохнатая муха в янтаре, проплыло перед глазами круглое бородатое лицо Жереха. Он перестал улыбаться: теперь с мучительным напряжением он вглядывался сквозь толщу зеленого золота в воздухе и пытался разглядеть Данилу — но не мог, и потому улыбался как-то смущенно и жалобно… «Ты кто? Я не знаю тебя… Как твое настоящее имя?» — донеслось до Данилы, и он увидел, что рот Жереха движется, выговаривая эти слова с некоторым опозданием… «Разве ты не узнаешь меня?» — почти обиженно подумал Данила и вдруг услышал, что мысли его звучно прогрохотали поверх мелодичного шума в ушах.
Сонно распутывая мягкий клубок памяти в голове, Данила припомнил, что нужно скрывать настоящее имя. Ведь он даже заготовил псевдоним, решив назваться Гусятой — одно из немногих славянских имен, которые знал. Но… Даниле вдруг стало жалко беспомощного, потерявшегося Жереха, утонувшего в зеленом янтаре. Он захотел помочь ему поскорее разобраться, что происходит, — и потому произнес свое настоящее имя.
«Дани-ил… Я ждал тебя, и ты приспел вовремя… Данэ-ил… настоящее, крепкое иудейское имя», — будто эхом отозвалось мохнатое лицо, и Данила увидел, как Жерех успокоился. Он снова улыбнулся гостю как старому другу — и Даниле стало невыразимо радостно от этого: в воздухе над столом замелькали вертлявые золотистые змейки… они кружились так весело, взмучивая воздух волнами лазоревых искр! Данила улыбнулся и прикрыл глаза, но змейки скользнули меж ресниц и снова затанцевали, зазвенели… По-кошачьи жмурясь в улыбке, хозяин приблизил бородатое лицо и доверительно положил темную ладонь на плечо: как старый приятель он мог позволить себе подобную фамильярность. Медовая волна нежности вновь захлестнула Данилино сердце: разве есть у него друг более верный, чем толстяк Жерех! Сколько раз выручала из беды эта пухлая рука с обломанными ногтями… Прикрыв глаза, Данила стал вспоминать их с Жерехом совместные приключения — и тут же услужливо закружились в голове, невесть откуда взявшись, яркие картинки небывалых воспоминаний.
— Люблю я тебя, о Данэил, избранный из воинов! — вновь послышался у самого уха Жерехов шепот. — Доверяю тебе все помыслы мои, все чувства без остатка! А ты… не жалуешь меня. Не хочешь поведать мне самой сокровенной твоей тайны, хоронишь под языком заветное слово! Не обижай преданного Друга…
Данила вздрогнул и похолодел: разве у него есть тайны от Жереха? Медовая зелень перед глазами потемнела, подернулась жесткой рябью — он уже хотел обидеться и закричать на друга: как можно подозревать Данилу в лицемерии? И вдруг — о ужас! — Данила вспомнил… Ведь он так и не рассказал Жереху, что лишь притворяется сторонником заговорщиков. Он не мог более терпеть этой невыносимой пытки неискренностью — надо наконец во всем признаться. Жерех — старый друг, он все поймет и простит. Данила рывком обернулся — в голове тяжело бултыхнулась золотистая зелень со змейками, — уже открыл рот, уже почти заставил себя поднять на Жереха виноватые глаза…
Но эти глаза успели разглядеть желтое пятнышко света, кривой полумесяц блика на медном жетоне, болтавшемся на шее у Жереха. Хозяин склонился совсем низко, едва не прижимаясь бородой к кольчужному плечу Данилы и заглядывая в лицо, — густо расшитый бисерным стеклом ворот красной рубахи распахнулся, открывая жирную шею, поросшую седоватыми жесткими волосами, — и потайный знак выскользнул из-под рубахи на грудь. Данила слабо тряхнул головой, пытаясь отогнать неуместную подозрительность — но не мог справиться с ощущением: слишком уж яростная агрессивность исходила от крошечного металлического амулета.
Данила поднял-таки глаза и посмотрел на Жереха. Совершенно отчетливо и ясно он увидел, что толстому хозяину как раз впору пришлась бы тяжелая броня и железная личина. Вспомнил, с какой потрясающей резвостью толстяк прыгал по комнате к своим сундучкам… да, это один из них. Старый и верный враг. Крупными хлопьями обрываясь в гнилой осадок, мягко улеглась в посвежевшей голове травяная прелесть петуниевого мёда — по-прежнему блаженно улыбаясь, Данька ткнулся головой в хозяйское плечо:
— Прости меня, друг Жерех. Я… я ведь правда перед тобой виноват… И верно, держу под сердцем недобрый умысел. — Данила едва не покраснел от стыда. — Не могу больше скрывать!
Приблизилось плоское лицо с внимательными глазами. Задушив презрительную улыбку во взгляде, Данила виновато потупился.
— Когда ты отвернулся, я заменил чаши на столе. - Жерех вздрогнул и отпрянул от Данилиного плеча.
— Я подсунул тебе мою чашу с петуньевым медом… — Данила закрыл лицо ладонью. — Не злись: меня ведь тоже учили разумной осторожности. Испытание должно коснуться и тебя.