Лазурное небо⁠⁠

Лина вышла из подъезда, сжимая в кулаке мятую десятку. Мама дала на карманные — «купи себе что-нибудь, только не гадость». Лина не знала, что покупать. Она вообще редко знала, чего хочет. Просто шла по улице, смотрела под ноги и считала трещины на асфальте.

Двор был старый. Качели с облупленной краской, которые скрипели даже от ветра. Горка, ржавая до коричневого. Стена дома, где штукатурка осыпалась, и кирпич был как голая кость. Лавочка у подъезда, где всегда сидел дядя Миша — с газетой, в пальто, с палкой. Лина знала этот двор наизусть. Каждый камень. Каждую трещину. Она выросла здесь. И не любила его.

Парк встретил её тишиной. Было воскресенье, утро — людей мало. Кто-то выгуливал собаку, кто-то сидел на лавочке с газетой. Лина прошла мимо качелей, мимо ржавой горки, мимо бабки с семечками. И остановилась.

У входа в парк, на ящике, стоял мужик с шариками. Остался один. Лазурный, круглый, на верёвочке. На нём было нарисовано лицо — два глаза-уголька, розовый румянец маркером, удивлённый приоткрытый рот. Он смотрел на Лину.

— Дядь, а сколько? — спросила она.

— Полтос, — сказал мужик, не отрываясь от телефона.

Лина отдала десятку, достала ещё мелочь из кармана. Мужик отсчитал, отдал шарик и снова уткнулся в экран.

Шарик был лёгкий. Он тянул руку вверх, будто хотел улететь. Лина держала крепко. Она шла домой и впервые за долгое время улыбалась.

Дома она привязала его к спинке кровати. Села рядом. Смотрела.

Лазурик покачивался. Глаза-угольки смотрели на неё. Румянец розовел на круглых щеках. Удивлённый рот будто спрашивал: «Что? Я тут? Я твой?»

— Ты теперь мой, — сказала Лина тихо. — Я тебя никому не отдам.

Она провела пальцем по его гладкому боку. Он был прохладный, как утреннее стекло. Пах резиной и чем-то сладким — может, маркером, которым рисовали лицо. Лина обняла его перед сном. Он был лёгкий, как воздух, и тёплый от её рук. Она рисовала его в тетрадке — синим карандашом, круглым, с улыбкой. Мама заглянула в комнату, увидела, но ничего не сказала. Только улыбнулась и закрыла дверь.

Лина была «прозрачной». Так её называли в классе — не в лицо, конечно. Просто не замечали. Она носила серое, молчала на переменах, сидела одна за последней партой. У неё не было друзей. Ни одного.

В школе её не брали в команду на физкультуре. Просто проходили мимо. Учительница забывала её фамилию. Одноклассники не здоровались. Она привыкла. Но каждый раз, когда её не замечали, внутри что-то сжималось. Тихо. Как будто её и правда нет.

А теперь был Лазурик.

---

Через неделю Лина решила выйти с ним на улицу. Ей хотелось, чтобы кто-то увидел. Чтобы кто-то понял: у неё тоже есть что-то красивое.

Она спустилась во двор. Держала ленточку крепко, как учила. Лазурик плыл над ней, лазурный, яркий, с удивлённым лицом. Он смотрел на мир круглыми глазами и, казалось, улыбался.

У качелей стояли двое. Рома — высокий, тринадцать лет, с ухмылкой, которая не сходила с лица. И Дима — чуть пониже, всегда рядом, всегда готовый поддакнуть. Рома был заводилой. Его брат сидел в колонии, и Рома этим гордился.

— О, смотри, — сказал Рома, толкнув Диму локтем. — Эта, с шариком. Во даёт, а.

Дима промолчал. Только посмотрел на шарик. И на секунду в его глазах мелькнуло что-то — не злость. Что-то другое. Но он тут же отвёл взгляд.

— Слышь, дай пацанам лопнуть, — сказал Рома. — Чего, жалко, что ли?

— Нет, — сказала Лина тихо.

— Да ладно, — усмехнулся Рома. — Интересно же, как бахнет. Я таких сто лопал. Ща как ебанёт — уши заложит.

Дима засмеялся. Но как-то не сразу. Как будто подождал, что скажет Рома. И повторил.

Лина спустила шарик ближе к лицу, обняла его. Лазурик заслонил её. Его глаза-угольки смотрели на мальчиков. Удивлённый рот будто спрашивал: «За что?»

— Отойдите, — сказала она.

— Ты чё, глухая? — Рома шагнул ближе. — Я сказал — дай сюда. Мы не отстанем, поняла? Мы упёртые.

Он потянулся к ленточке. Лина отступила. Рома схватил её за руку. Дима — за другую. Они пытались вырвать шарик. Лина упала. Куртка затрещала по шву. Лазурик взметнулся вверх, натянул ленту, но не лопнул. Лина зажмурилась.

— Э! — раздалось с лавочки. — Вы чё творите, а?

Дядя Миша, сосед Ромы, сидел на лавке с газетой. Семьдесят лет, в старом пальто, с палкой. Он редко вмешивался. Но тут — встал.

— Я вот сейчас позвоню куда надо, — сказал он, подходя. — И участковому, и матери твоей, Ромка. Совсем уже? Девчонку валить? Ах вы ж, охламоны.

Рома отпустил Лину. Дима отступил.

— Да мы чё, мы ничё, — буркнул Рома. — Мы просто спросили.

— Идите отсюда, — сказал дядя Миша. — Чтоб я вас не видел. Ишь, разбойники нашлись.

Мальчики ушли, матерясь под нос. Дима оглянулся. Один раз. На Лину. И сразу отвернулся. Лина сидела на асфальте, прижимая к себе шарик. Он был цел. Полностью. Глаза-угольки смотрели на неё. Удивлённый рот будто спрашивал: «Всё? Мы живы?»

— Ты как, дочка? — спросил дядя Миша. — Не ушиблась?

— Нет, — соврала Лина. — Спасибо.

Она встала, отряхнулась и пошла домой. Куртка была порвана.

---

Дома мама спросила:

— Что с курткой?

— Сама порвала, — сказала Лина. — Зацепилась.

Мама посмотрела на неё, но не стала давить. Только вздохнула.

Лина посадила Лазурика на кровать. Он смотрел на неё своими угольками. Удивлённый, как всегда. Румянец розовел. Он был цел. Он был жив.

— Больше не пойдём, — сказала Лина. — Никогда.

---

Через неделю дядя Миша встретил её во дворе. Он сидел на лавочке, как всегда. Увидел её — и кивнул.

— Ну что, дочка, — сказал он. — Как ты?

— Хорошо, — сказала Лина.

Она соврала. Он понял. Но не стал давить. Просто кивнул и снова уткнулся в газету. И Лина пошла дальше. И на секунду ей стало теплее. Потому что кто-то спросил. Пусть даже просто так.

---

Но через неделю интерес пересилил. Она скучала. Ей хотелось снова увидеть, как он плывёт над ней. Как смотрит на мир.

Она стояла у двери. Слушала. Не слышно ли мальчиков. Сердце колотилось. Она знала, что делает глупость. Но не могла иначе. Она спрятала Лазурика под кофту. Сгорбилась. Вышла из подъезда.

Они ждали. Оба. Рома и Дима.

— Опача! — сказал Рома, отрываясь от стены. — А что это у нас здесь? Прячемся, да?

Он дёрнул кофту. Лазурик вылетел, яркий, лазурный, как вспышка.

Дима засмеялся. Рома прижал Лину к двери. Она чувствовала, как колотится сердце. В горле пересохло.

Дима поднял ствол от высохшего растения. Рома достал рогатку и камни.

— Сейчас посмотрим, как бахнет, — сказал Рома. — Держи её, Димон.

— Не надо, — прошептала Лина.

Дима попробовал выхватить шарик — не получилось. Ленточка была обмотана вокруг Лининой руки. Тогда Дима разозлился и кинул ствол. Промазал.

— Мазила, — сказал Рома. — Такого простого сделать не можешь. Я же говорил — держи крепче.

Дима вспыхнул. Вырвал камень у Ромы. Кинул. Камень пролетел в сантиметре от Лазурика. Лина вскрикнула.

И пока мальчики злились друг на друга, она рванула в подъезд. Дверь захлопнулась. С той стороны — мат.

Лина прижалась к стене. Лазурик был цел. Опять. Его глаза-угольки смотрели на неё. Удивлённый рот будто спрашивал: «Опять? Мы опять спаслись?»

---

Дома она посадила его на шкаф. Высоко. Чтобы никто не достал. Она больше не выведет его на улицу. Никогда.

Она рисовала. Ветер из открытого окна шевельнул занавеску. Ленточка соскользнула. Лазурик поплыл. Лина вскочила, потянулась. Но он уже летел к люстре — старой, советской, с острыми рожками.

Лазурик напоролся на рожок. Хлопок.

Лина вскрикнула.

На пол упала синяя резинка. С едва заметным лицом. Глаза-угольки, румянец, удивлённый рот. Всё, что осталось.

Лина села на пол. Взяла резинку в руки. Слёзы текли сами.

В это время пришла мама. Она увидела Лину на полу. Увидела резинку. Всё поняла.

— Лина, — сказала она, опускаясь рядом. — Лина, солнышко.

Она обняла её. Лина плакала. Долго. Мама не говорила «не плачь». Она просто была рядом.

Потом Лина встала. Положила резинку в коробочку. Убрала в ящик стола.

— Я сохраню, — сказала она.

Иногда она доставала коробочку. Смотрела на резинку. На едва заметное лицо. И убирала обратно. Это был ритуал. И он помогал. Немного.

---

Сентябрь. Школа. Лина собиралась утром и повязала ленточку на руку. Ту самую. Синюю, с едва заметным лицом.

На ИЗО учительница сказала:

— Нарисуйте то, что вас согревает.

Кто-то нарисовал родителей. Кто-то собаку. Кто-то море. Лина нарисовала себя. С шариком. В окне. А за окном — два мальчика. Похожие на Рому и Диму.

Учительница долго смотрела на рисунок. Потом сказала:

— Лина, это очень... честно.

И повесила на выставку.

---

Дима увидел рисунок в коридоре. Остановился. Смотрел дольше всех. Сжал кулаки. Хотел уйти. И не мог. Внутри что-то сжалось. Он сделал вид, что ничего не было. Пошёл дальше. Но вина осталась. Где-то под рёбрами.

Рома тоже увидел. Скривился. Косо глянул. Но ничего не сказал. Только ускорил шаг.

---

Лина шла домой. В руках — рисунок. На руке — ленточка.

У подъезда её остановили трое. Девочки. Старше на год. Готы. Чёрные куртки, сигареты в карманах, энергетики в руках. Матерятся на всю улицу.

— О, это же та странная с шариком, — сказала одна.

Лина обернулась.

Они подошли. Одна из них — чуть в стороне. С усталыми глазами. Сигарета дрожала в руке. Она молчала. Просто смотрела. Как будто вспоминала что-то. Но не сказала ничего.

— Смотрите, — сказала другая, издевательски. — Пока другие с парнями ходят, эта с надутым гондоном целуется. Во тупая. Ты чё, думаешь, он живой, что ли?

Она вытащила сигарету. Прикурила. И приложила тлеющий кончик к рисунку. Там, где был шарик. Бумага зашипела. Дырка.

Девочка засмеялась. Вырвала рисунок из рук Лины. Кинула в лужу. Дёрнула за ленточку на руке. Лина вскрикнула от боли.

Пацанки ушли, смеясь. Та, с усталыми глазами, шла последней. И не смеялась. Но и не обернулась.

Лина стояла. Смотрела на рисунок в луже. На красную руку. Слёзы текли. Но что-то внутри — переломилось.

Она сорвала ленточку. Кинула туда же. В лужу.

И пошла домой. Злая.

---

Дома она достала коробочку. Вынула резинку. Смотрела на неё. На едва заметное лицо. На удивлённый рот.

— Это ты во всём виноват, — сказала она. — Ты! Из-за тебя меня травили! Из-за тебя куртку порвали! Из-за тебя я стала посмешищем! Ненавижу тебя!

Она взяла ножницы. И разрезала резинку. На куски. А потом стояла над ними. И смотрела. И понимала, что сделала. И уже не вернуть.

Она выкинула куски в мусоропровод. И села на пол. И заплакала. Но не от грусти. А от злости на себя. Потому что знала: Лазурик не виноват. Но было поздно.

---

С тех пор Лина изменилась. Она стала носить чёрное. Начала курить. Материться. Как те пацанки. Она больше не была прозрачной. Она стала заметной. Но не той, кем была.

Рома однажды увидел её. Не узнал. Потом узнал. И сказал:

— Зря ты это, Лин.

Он чувствовал вину. Но не знал, что с ней делать.

Лина не ответила. Прошла мимо.

---

Прошло пять лет.

Лине семнадцать. Она идёт по парку. Мимо качелей, мимо горки, мимо бабки с семечками. У входа — мужик с шариками. Такими же. Лазурными.

Она останавливается.

— Сколько? — спрашивает.

— Сто, — говорит мужик.

Она платит. Берёт шарик. Без лица. Просто лазурный. Круглый.

Она идёт домой. Привязывает его к той же спинке кровати. Садится рядом. Смотрит.

И не обнимает. Потому что боится. Но улыбается.

Впервые за пять лет.

А потом улыбка сходит. Она смотрит на шарик. Долго. И не чувствует ничего. Ни тепла. Ни радости. Просто шарик. Просто резина. И она пугается этого. Потому что думала, что вернулась. А вернулась только часть. И это — навсегда.