Кусочек моего детства⁠⁠

Это клен, а это дуб. Я собирала красные и желтые листья в школьном дворе - не те огромные, что в средней полосе, а некрупные сибирские. Сбоку от асфальта мягко шелестели под ветром кипы желтых березовых, когда я соберу букет, пойду шуршать по ним ногами.

Папа сказал подождать тут, пока он сбегает за нотами. Мне почти шесть лет и мама договорилась, чтобы я немножко занималась, привыкала к инструменту. Папку с упражнениями я забыла в кабинете, потому что на выходные задали домашку: не люблю музыку, несмотря на оплату мороженым.

Янтарно-коричневая от солнца сосна, теплая, толстая, идеальная для игры в прятки. Я скользнула за нее и начала отковыривать кору, обнажая светлые слои. Если бы вместо музыки можно было учиться резьбе по дереву…

- Дочь! Доча!

Я сжалась в комочек, наблюдая за папой. Сейчас он начнет меня искать и, правда, я могу выиграть в прятках! Потом покажу ему свое убежище и он похвалит меня за ловкость.

Папа пробежал от бетонных плит крыльца к кованому железному забору. Как в мультиках, я перетекла за соседнюю сосну, сменив угол обзора. Папа побегал по двору и вылетел на улицу. Две минуты, пять… Я выбралась из-за деревьев и скучающе пинала камешки в поребрик.

- Почему ты так долго, пап?

Папа почему-то не смеялся. Он тяжело дышал и смотрел немножко странно. Потом схватил меня за плечо.

- Ты где была?

- Я просто спряталась, - неуверенно сообщила я. - Ведь хорошо же спряталась, пап?

Папа разжал руку и отвел взгляд. Он очень старался говорить спокойно.

- Ты знаешь, что детей плохие люди воруют?

Я знала. Он чужих дядек надо убегать, отбиваться и кричать. Можно еще ткнуть пальцами в глаза или больно укусить. Это были 90е, и инструктаж мне проводили именно такой.

- Но меня же не украли! Я просто пряталась.

- Как я должен был понять, что тебя не украли? - осведомился папа.

Папа ведь всегда все знает, это очевидно. Я растерянно и опасливо смотрела вверх.

Мы проходили магазинчик. С шоколадной крошкой или дынное? Такой стаканчик с желтым мороженым, в самом деле как дыня на вкус. Но крупные кусочки шоколада в молочно-сладком белом мороженом… Папа шел как всегда, быстро, но в моем темпе, и держал меня за руку как всегда, бережно. Я посмотрела вверх. Папа крепко сжал губы, глаза сузились, лицо превратилось в жесткую маску. Он очень старался не сорваться и не напугать дочку, и это, надо сказать, пугало. Напомнить о мороженом я не рискнула. И даже съела дома суп, не потребовав его поперчить, а теперь разбавить, потому что слишком перченый.

Через полчаса, успокоившись, папа зашел в комнату, где играли мы с братом. В том наборе фигурок полицейских и бандитов была странная собака, черная, красноглазая, со слегка горбатой спиной. Двадцать лет спустя я обнимаю именно такую собаку.

Я проверила взглядом: папа не сердился, он смотрел тепло и слегка улыбался, как всегда, когда видел нас.

- Мороженое? После музыки.

Мы с ним похожи. Те же ласковые внимательные глаза, та же широкая улыбка и кудряшки. Папа схватил меня на руки и крепко прижал к себе.

- Мороженое, - согласился папа, отпуская меня на землю. Он смотрел в сторону, и лицо его опять ничего не выражало. - Идите обувайтесь.

- Он плакал, - неуверенно сказал братишка, застегивая липучки на сандалях.

- Папа никогда не плачет, - сообщила я тем же тоном, каким напоминала бы, что небо синее, а вода мокрая.