Карельская аномалия. Часть 3. Тьма⁠⁠

Грохот прокатился по коридору и замер где-то в глубине. Темнота навалилась мгновенная, плотная, Иван её почувствовал кожей. Сердце бухнуло в рёбра. Солнышков замер на месте, боясь пошевелиться. В такой темноте легко потеряться, легко сойти с ума.

Рядовой медленно, очень медленно выдохнул и нашарил на поясе фонарик. Пальцы прошлись по холодному ребристому корпусу. Щелчок — луч прорезал тьму. Иван обернулся, свет скользнул по стене и застыл.

Двери не было.

Глухая бетонная стена, выкрашенная зелёной краской. Следы побелки, потёки сырости. Как будто входа сюда никогда не существовало.

Иван провёл ладонью по стене — холодная, настоящая. Провёл ещё раз, поддевая ногтями краску. Под ней бетон. Обычный бетон. Не иллюзия. Реальность. Или то, что здесь заменяло реальность.

— Штаб… — голос сел. Иван прокашлялся. — Штаб, тут дверь пропала. Её нет. Приём.

Рация молчала. Только тихое шипение в наушнике — как шум телевизора без сигнала. Ваня ждал, прижимая гарнитуру к голове и слушая треск эфира.

Прошла минута.

Две.

Пять.

Сквозь помехи резко пробился голос Кабаненко:— Иди вперёд, Солнышков. — в голосе сержанта слышалась зловещая жажда. — Иди вперёд.

Иван не ответил. Сжал фонарик и достал пистолет. Передёрнул затвор.

Щёлк! Прокатилось по коридору.

Солдат двинулся вперёд, ведя лучом по зелёным стенам.

Шаг.

Ещё шаг.

Коридор не менялся. Тот же бетонный пол, та же краска, та же побелка. Только теперь рядовой шёл в полной тишине, звук шагов пропал, лишь сердце бешено стучало в ушах.

Через пятнадцать метров луч фонарика вырвал из темноты дверь. Такая же, как была у лифта, но без номера. Латунная ручка, тускло блеснула в свете фонарика. Ваня нажал на ручку — заперто. Попробовал ещё раз, наваливаясь плечом. Бесполезно.

— Блин, заперто. Нужно найти ключ. — Иван отпустил ручку и отступил на шаг.

— Ищи, Солнышков. Ты же у нас сообразительный. — Кабаненко насмехался, прорываясь через шипение помех. — Ты же у нас боец.

— Завались, а. — Рядовой сплюнул. — Нужно подумать. — Рука нащупала в кармане брюк пачку с папиросами. Закурил.

Иван простоял пару минут в тишине, периодически выпуская дым в нависающий потолок. Растёр окурок сапогом, развернулся и пошёл обратно.

Десять метров.

Двадцать.

Сорок.

Мужчина уже прошёл место, где должна была быть первая дверь, когда позади, за спиной, что-то изменилось. Лампы под потолком зажглись с тихим гулом — все разом. Коридор залило жёлтым светом.

Иван зажмурился — резь в глазах, слёзы. Проморгался, открыл глаза. Коридор изменился, часть боковой стены, которая только что была глухой, исчезла. Вместо неё зиял проход — неширокий, тёмный, уходящий вправо. В глубине, на сколько хватало фонаря, виднелись прямоугольники окон. Рядовой перехватил пистолет и вошёл в ответвление.

Ивану пришлось идти боком, касаясь плечом одной стены. Через несколько метров коридор расширился достаточно, чтобы можно было идти свободно.

По обе стороны — окна. Деревянные рамы, крашенные белой краской, местами облупившейся. Стекло мутное, в разводах, как будто его не мыли годами. В некоторых местах можно было разглядеть отпечатки рук. За проёмами — темнота: не ночь, не небо, не лес — пустота, чёрная и плотная, как застывшая смола.

Ваня шёл медленно, считая окна.

Первое.

Второе окно.

Третье.

Четвёртое окно.

За каждым — одно и то же. Солдат почти убедил себя, что так будет до конца, когда из пятого в коридор хлынул свет. Вспыхнул за стеклом внезапно, без предупреждения — яркий, жёлтый, сплошной. В этом свете стояла человеческая фигура — чёрный силуэт. Человек… А человек ли? Поднял руку и помахал.

Солнышков замер. Палец лёг на спусковой крючок. Фигура помахала снова — медленно, это движение было текучим, завораживающе плавным. Иван сделал шаг вперёд.

Ещё шаг.

Ещё.

Ноги двигались сами, отдельно от мозга.

Подошёл вплотную к окну. Коснулся рукой холодного стекла. Фигура не двигалась, замерла выжидая. А потом пропала — просто исчезла, как гаснет спичка.

Свет погас. Окно распахнулось — рамы ударили о стены, стёкла зазвенели, засыпая бетон осколками. Из чёрного проёма вылетело нечто: длинное, мокрое, мускулистое.

Язык. Огромный, толстый, покрытый воспалёнными наростами. Хлестнул по воздуху и обвился вокруг предплечья солдата. Хватка была стальной — Солнышков чувствовал, как мерзкое слизистое тело сжимается и пульсирует на руке, как трещит одежда… или кость? Вонючая жижа хлынула под ноги из того, что раньше казалось окном.

Рывок — Ивана дёрнуло к окну. Подошвы сапог проскрежетали по бетону, оставляя чёрные полосы. Рядовой, как мог, извернулся, упёрся ногами в стену, вскинул пистолет и выстрелил в темноту.

Раз.

Второй.

Третий.

Грохот заметался в узком коридоре, заложил уши. Гильзы звонко застучали по полу.

Чудовище задрожало, ослабило хватку.

Солнышков рванул руку, выскользнул из склизкой петли, чувствуя, как остатки слизи обжигают кожу. Окно захлопнулось. Стекло восстановилось в раме. Прошло пять секунд и существо растворилось в стене, будто его никогда тут и не было.

— Блядь, сука, сука. — Иван сполз по стене на корточки, тело трясло, одежда промокла от пота.

Бам! Пистолет упал на бетон.

На предплечье остался воспалённый след, будто ожог от верёвки. От рукава гимнастёрки тянуло гнилью.

— Солнышков, что там у тебя? — рация резанула по ушам голосом Кабаненко. — Доложи обстановку!

Ваня не ответил. Встал и двинулся дальше по коридору, только стекло хрустело под ногами.