Иван Царевич и Серый Волк
1. Иван Царевич: Конский вариант
Вот вы историйки всяческие волшебные слушаете, на картинки разные художественные, что в книжках рисуют да в музеумах выставляют, смотрите и думаете, что мы, царевичи, с золотой ложкой во рту родились. Только всё энто ложь с намёками, сказочки то есть. А всё от того, что о неведомом брехать – не по белу свету без навигации скакать. А меня в фольклорах вообще идиётом конченым выставили! Ни ума, ни воли – одно нытьё. Буд-то бы я и сам не с усам, а так, дурачок благостный, современным языком – инфантил. Зато волк у нас – да! Без него, типа, я бы сам не справился! И таперча разве докажешь, что я не тварь горбатая, пустынная?
Вот, к примеру, возьмём, моего батюшку. Знатный садовод был, но чтоб яблоки золотые развесть, не было такого! В смысле, яблоки были отменные, но не фаберже! Иначе бы Жарь-Птица себе на раз клюв поломала. Так нет же, повадилась курица длиннохвостая сад разорять. Вкусно ей, значит, показалось. А нам с братцами расхлёбывай. Хотя хлебать в основном мне пришлось.
Старшой мой брат, Климка, по приказу батюшкиному первым пошёл татя в нощи ловить, да и заснул под яблонькой. Говорил я ему, мол, неча за ужином чревоугодничать – сморит. Куда там! Пожрать-то Климка горазд, слов не слышит – так уплетает, ажно за ушами трещит! А батюшка токма смотрит, глаз хитро эдак щурит да головой кивает. По утру Климка проснулся, а вокруг огрызков наплёвано – видимо-невидимо! Батюшка смолчал, но к столу Климку не пригласил, морил голодом до ужина.
Петька, средний брат, тот тоже по его стопам пошёл, точнее, едва не пополз. Под яблоньку лёг да и захрапел так, что яблоки на земь посыпались. Уж больно к зелену вину брат пристрастился. Говорил я ему, а он: «Нишкни, молоко исчо на губах не обсохло, а туда же – учишь!» А я что? Батюшка и тот ничего! Токма крякнул в усы да шапку царску до бровей натянул. Утром проснулся Петька – во рту сушь, дух стоит, аки кошки в дышло испражнялись, да и сам он весь гуном изгаженный. Так и пошёл ко двору. Там его парщики, мужики дюжие, схватили и в бане вениками дубовыми охаживали, пока весь хмель вон не вышел.
Настал мой черёд идти. Ну я и пошёл, а точнее, побежал. Царь-батюшка так на меня зыркнул, что я есть-пить забыл. Ни садиться, ни ложиться под яблоню не стал – стоймя встал и жду. Уж полночь близится, а крадуна всё нет. Токмо я к стволику для оросительных дел хотел пристоиться, как с дальних болот вой послышался, запахло орхидеями, а над головой чтой-то большое зафосфорицировало. Гляжу, вроде как, птица – клюв вострый, раскрас боевой, и вся люминисцирует! От восхищённости у меня в зобу дыханье спёрло – ни вздохнуть, ни слова молвить. Взгромоздилась тварь пернатая на яблонь да давай селекционные экземпляры истреблять, а потом от пережору дюже громогласно изрыгнула. Тут у меня штаны и увлажнились. Токма стыдиться некогда – очнулся я. Чего, думаю, бояться? Кура она и есть кура – ежели ощипать, то и с гречей пойдет! Изловчился, штанами хлюпнул – хвать дурынду за хвост! Гикнула она с перепугу, рванулась да и улетела. А у меня в руке токма перо и осталось, на погибель мою, не иначе.
По утру пошёл я батюшке про Жарь-птицу докладывать, а братцы давай меня булить всячески. Мол, быть того не могёт, чтобы птица фосфорицировала! А царь-батюшка оглядел мои портки с подозрением, носом повёл и спрашивает ласково так, со змеиным присвистом: «Какие твои доказательства, Ванюша?» Тут я, дурак, улику в виде пера царю-батюшке по нивности души и выложил!
По естеству своему монаршьему, кесарь наш доморощенный пером решил не ограничиваться – всю птицу взалкал заиметь в свою кунц-камеру и послал братцев моих на четыре весёлые стороны энту гадину искать. «А ежели не пойдёте, – говорит, – я вас чем породил, тем и убью, как в «Домострое» завещано! А коли кто из вас, огузков, исполнит волю отцовскую и добудет Жарь-птицу, полцарства тому при моей жизни, и всё царство после моего, стало быть, упокоения!» Молвил так, а сам мне подмигивает – чего, не пойму.
Братцам моим царствы-полцарствы глаза застили. Возмечтали они о пирах да попойках да о житии своём сладостном. Дескать, сыщем птицу, а царь-батюшка стар и долго не протянет. Смотрю я на них – до того жаль идиётов! Выходит, подвёл я их под монастырь. А раз подвёл, мне и ответ держать. «Отпусти и меня, – говорю, – отец родной, за птицею. Тоже хочу счастья попытать!» Родитель давай отговаривать, опять глазом задёргал многозначительно, но я на попятную не пошёл. Деваться некуда, отпустил меня батюшка на розыски, правда, дураком обозвал. Так и сказал: «Дурачок ты у меня Иванушка! Ежели б лицом да статью не в меня, решил бы, что подкинули!»
А я ведь так-то не дурак. Хошь и молодой, а смекнул: ведь птица-то, чай, тоже не тупенькая, чтобы в наши сады возвертаться. Да и хтонь она явственная, потому как на свете белом такая дичь не водится. Значица, идти придётся туда, куда токма после отброса копыт ходют. Как представил я себя, с губами в молоке не обсохшем, в дребенях неведомых, не до мечтаний мне сделалось.
Засобирались мы с братцами. Вышел я, собратый, в час назначенный на двор, а Климки да Петра уж и след простыл. Обиделись, стало быть, на меня. Не возжелали вместе ехать. Да и ладно, пущай покатаются! Сел я на коня верного и поскакал, куда глаза глядят. Ведь ежели рассудить, коли не думать, куда скачешь, обязательно занесёт, туда, где Макар за телятами не гонялся. А мне как раз туда и надо!
Долго ли, коротко ли, принесло меня на перекрёсток трёх дорог. А там всё, как покладено – камень с надписью: «Направо пойдёшь – женат да богат будешь. Прямо пойдёшь – сам помрёшь. Налево пойдёшь – коня потеряешь». Почесал я маковку на предмет поиска истины и решил, что жениться мне рановато (молоко на губах и всё такое), а богатства мне и так достаточно. Помирать по тем же причинам резону нет. Выходит, мой вариант конский. Коли отбрасывать копыта, так хоть не свои.
(Продолжение следует)