Голова 7⁠⁠

7

-Значит, так! – Дед вывел меня на свой большой балкон на втором этаже, застеклённый и увеличенный за счёт упёршихся в огород соседей снизу стоек. Светлая и просторная лоджия, с широким и богатым топчаном у больших окон, была его гордостью и подтверждением статуса – вот как я могу вмешиваться в архитектуру престижного, многоквартирного жилья! – Чтобы от гроба не отходили ни на шаг! Ты и Славка! Отец твой поедет в Ташкент, встречать родителей этого… Лёньки – они прилетают под утро… - Дед задумался – дел было по горло, и в разъездах он мог быть до самого утра!

-А, Сашка?! – направил я его мысли в интересующее меня русло.

-Сашка?! – вспылил дед. – Что, Сашка? Думаешь, у него нет дел?

Старшие, посовещавшись, гроб решили, от греха подальше, поставить у деда, а поминки уже проводить в квартире покойного. Ходили упорные слухи о некой провокации со стороны боевого братства, возглавлял которое, совсем ещё недавно, дядя Лёня. Одна из подруг тётки, не удержавшись и в самых пошлых деталях, растрепала секрет её последнего «интима» с мужем, приправленного порцией сногсшибательного зелья! Наш городок, утомлённый жарой, дефицитом средств и плохо перевариваемым кислым хлебом, приятно гудел лакомой сплетней…

«Всего одна ночь!» - как заклинание, твердил нам уже часа два дед, приняв на себя очередной удар за выходку своей дочери. Обвиняя во всём, конечно же, покойного зятька, нахально занявшего весь его зал, всю квартиру и несколько последних дней его жизни! Развеять все подозрения и пересуды должны были грандиозные и хлебосольные, по мнению деда, поминки, с последующими торжествами на весь двор, уютно раскинувшимся среди многоквартирных домов. Для данной стратегической задачи повсюду скупались, изымались и брались в долг водка, вино и дешёвые закуски.  

-Пожрать-то есть что? – Пёс с этим дядькой Славкой, я есть хотел!

-Я тебе что кухарка?! – Дед без боя не сдавался, огрызался.

-Хорошо, - уступил я его выборочной скупости, - пойду, дома поем, отдохну, телевизор посмотрю…

-Какое – домой?! – возмутился старый скряга, привлекая внимание тех, кто уже стал потихоньку стекаться на запах падали – всевозможные родственники, соседи, коллеги по работе. Единственный вечер памяти был открыт. Сейчас гроб, и особенно его содержимое охраняли все три брата жены усопшего. Дед снизил обороты: - Хорошо, позвоню и закажу что-нибудь из ресторана, на всех вас, а Сашка привезёт.

-Только не из того – у вокзала! – предупредил я. – Дохлых ишаков пускай другие жрут!

-Ой, да ладно! Гурман нашёлся! – От презрения у деда свело весь его мясистый фейс. Не от воображаемой ослятины – от меня. – Ладно, ладно! – Сдался окончательно дед, внутренне отшатнувшись от моих, медленно наполняющихся мёртвой пустотой глаз. - Позвоню в шашлычную у хокимията (узб. - мэрия).

Я пальцами показал четыре – палочки сочного депутатского мяса из молодого барашка.

-С двумя лепёшками, сладким луком крупными кольцами и большим салатом! – Ночь обещала быть долгой и насыщенной! – На десерт – два коржика с лазурью и две бутылки лимонада! – Поставил я точку в меню. – Чай здесь я сам буду заваривать.

Повторять деду было не надо – память у этого пройдохи была отменная, особенно – на плохое, на расходы.

Ближе к ночи поток любопытствующих поиссяк, задерживаясь, правда, у близлежащих подъездов, на дворовых лавочках, да под фонарными столбами.

-Всё, больше никого не пускаем! – заявил перекуривший дядька Сашка, проводивший на улицу моего отца, который хотел немного вздремнуть дома, перед поездкой в аэропорт. Я столкнулся с ним в прихожей по пути с балкона в ставшим траурным зал, окончательно провоняшимся венками. – Задолбали!

-Идка где?! – в который раз возмутился дядька Славка. – Здесь, вон, бабы разные, незнакомые воют, а она чем занимается?!

-Да всё там же – на даче пихаря Лидки Цигулинуй все сидят, продолжают отмечать! – В голосе дядьки Сашки чувствовались зависть и мелкая обида.

-И этот там? – Дядька Славка имел в виду любовника сестрёнки - жены трупа. У него на этого высокопоставленного налоговика, приобщившегося теперь окончательно к семье, были большие планы, некоторые даже в обход дедовским.

-Вся их шайка там, бомонда их вшивого, в сборе! – с сожалением выдал дядька Сашка размах вечеринки, недавно созваниваясь с тёткой. – Смотр любовников какой-то!

Интересно, какое поручение ему дал дед, что он даже не может попасть на столь значимый сабантуй? Цигулина, высокая, представительная и очень красивая женщина, жена какого-то задрипанного не то прораба, не то инженера-строителя, была любовницей хозяина городского базара, местечковых базарчиков и прочих точек кормёжки населения. Стопудово, что в этом злачном месте собрался ощутимый крутяк нашей периферии, и пропустить такое нашему хорьку могло помешать только что-то очень серьёзное. 

-Ну, я пошёл, - сообщил хромой скунс, подозрительно переглянувшись со своим, поглядывающим на наш мир из мрака своего сознания, брательником.

Похоже, я что-то упустил, пока последние часа три то кемарил, то что-то читал на дедовской лежанке, под мирно урчащим кондиционером. И это, определённо, не проблема с отставными вояками – пасти их, ближе к вечеру, в помощь боевым кентам дядьки Славки, подвязались и менты. Тут дед постарался и перебдел, и самое большее, что они всё ещё могут сделать в память о своём павшем товарище до похорон и во время их проведения это – устроить акцию протеста в виде истерики.

Разинутая до этого настежь входная дверь, приглашавшая недавно всех желающих убедиться в существовании насильственной смерти, смачно захлопнулась за дядькой Сашкой. Я прошёл к гробу и, задумчиво продолжая помешивать сахар в кружке с чаем, сел на табурет у его изголовья. Напротив меня, на мягком диване, в обнимку со скорбящей под ярким макияжем подругой, развалился дядька Славка, не изменивший себе, и фыркнувший что-то презрительное в мою сторону. Ну, хотя бы пока в кружку не пытается плюнуть – и на том спасибо!

Кроме нас троих на ночное бдение у гроба остались ещё четыре наши родственницы – сёстры бабки с дочерями. Традиция требовала присутствия знающих толк в смерти, загробной жизни и неискреннем плаче… Ведьмы, давящие из себя слезу у гроба с покойником – очень плохая примета, и ни для кого это не было секретом…

***

Одну из двух двоюродных бабок по отцу, Луизку, я знал неплохо - она зарабатывала тем, что обмывала и марафетила покойников с соблюдением всех ритуалов и предписаний высших сил. Искусницу застывшей лицевой живописи хорошо знали не только служители религиозных культов, но и работники моргов, с которыми она щедро делилась выручкой за оказываемую с их стороны рекламу. Загробный мир жил по своим, часто не понятным простым смертным, правилам, нередко ставя в тупик не только попов, имамом, и прочих духовников, но и самых бездушных атеистов. В таких случаях, не удовлетворившись лишь прикидом, макияжем, да причесоном любимого покойника, за более точными разъяснениями прибегали к дополнительным услугам бабки Луизы. И вот тут, непосвящённый обыватель, к стыду своему, и с подачи знатока того света, офигевал от того насколько оживлён и требователен потусторонний мир к нашей серой действительности. Особенно – к их кошелькам.

Скорбь – щедрая подательница. Древние суеверия – безжалостные грабители здравого смысла. Такие же, как бабка Луизка – ушлые посредники между бессильным отчаяньем переживших утрату и их религиозными заблуждениями – намертво впивались в души своих жертв. Благо, что толковать знаки смерти и разъяснять их важность для дальнейшей жизни всё ещё оставались важнейшим атрибутом неминуемой кончины.  

Вот кому интересны физиологические изменения в тушке зарубленной и свариваемой в светлом бульоне курицы, или метаморфозы трупных окоченений в заколотой и осмаливаемой паяльной лампой свинье?! Лапка согнулась? Ушко дёрнулось? Мяско не доварилось, а холодец ваш не совсем застыл?! Предвкушаете ли вы в плоти пищи знамения, а в вашем несварении выслушиваете откровения свыше?!... Хотя, столкнувшись с бабкой Луизкой, при условии, что вы – в состоянии нести и яйца, и нагулять для неё жирок, то уверуете не только в предвестников птичьего, да свиного гриппа, но и в макаронного бога. Поверьте, в искренности человека, проработавшего большую часть жизни надзирательницей в женской колонии, и посвятившей последние лета мёртвым в окружении живых, ой как тяжело сомневаться! И если вас не впечатлят её познания в сфере высших сил, то накопленный ею груз знаний человеческой психологии вас точно раздавит! И почудятся вам не то души мёртвых в зеркалах, не то живых, а от сакрального лобызанья трупа не удержит даже издаваемый им смрад! Вы будете с жадностью глотать блины с лица мертвеца и в исступлении, на выходе из дома, станете терзать гроб, исполняя последний поклон покойника. А по ночам просыпаться в холодном поту, судорожно вспоминая – не приоткрывал ли усопший глаз, да не смотрел ли именно на вас, чтобы утянуть к себе в могилу.

Справедливости ради необходимо признать и то, что в некоторых случаях некая чертовщина всё-таки имеет место быть, но вот откупиться в подобной оказии от нечистых сил не помогут ни какие деньги, ни театральщина халтурных обрядов! Попав в сети ловцов душ, на кон ставится самое ценное – жизни!

***

«Мало я от тёщи своей, змеюки, при жизни терпел, так ещё и в свою последнюю ночь на земле должен её сеструх жутких лицезреть! – посетовал усопший. – Их слёзы страшнее яда, прикончившего меня, они – душу мою, ко всем прочим истязаниям там, жгут!»

Это ещё хныканьем над ним не тужились его гнусные отродья в девичьем обличье! Там, ясен пень, от души его уже ничего не останется ни для рая, ни для ада – всё, без остатка, пожрётся их ненасытностью к подлости!.. Насколько же человек жалок, обманывая себя бреднями любви, отцовства, ответственности перед семьёй - даже ценой собственной жизни!

«Ты никогда не задумывался, почему они все тебя ненавидят? – копнул поглубже неугомонный труп. – Даже твой отец, при необходимости, выберет кого-нибудь из братьев своих, чем тебя».

«Приятно слышать! – поблагодарил я от души и с удовольствием потянулся на табурете. – Но пока я не улёгся рядом с тобой – меня мало напрягает их специфическая форма «любови» ко мне».

-А почему он не в своём офицерском мундире, и без орденов? – искренне и мило, но с небольшим запозданием, удивилась очередная пассия дядьки.

-Зато – при голове! – заржал уголовник, довольный своей шуткой, понятной здесь и сейчас только нам двоим.

Наряжать нашу жертву в форму боевого офицера, да при заслуженных орденах и медалях, было бы большой ошибкой – такой героический образ невинно убиенного разогнал бы ещё большие эмоции у наших злопыхателей! Мэрия, где работала тётка, плохого не посоветует!

В прикрытую, но не запертую входную дверь зашёл один из дружков дядьки, подвизавшимися на время побыть вертухаями у подъезда №3.

-Здесь трое из этих, - доложил он и кивнул на труп. – Уверяют, что хотят просто поговорить, без нервов.

-Пусти сюда только их бугорка, - не задумываясь распорядился дядька, повеселев ещё больше. – Покалякаем с этими терпилами!

Через минуту к нашим посиделкам у гроба присоединился здоровенный, не уступающий в массивности моему дядьке-рецидивисту, бывший военный.

«Дамирка, Асанов! – обрадовался дядя Лёня боевому товарищу. – Здорово, разведка!»

Дядька Славка не торопил бывшего прапорщика, дав тому законную минуту вкусить дело и своих трудов. Я же всё ещё не знал, где он отоварился тем самым ядом.

Пылкая подружка дядьки с интересом разглядывала прирождённого, с армейской выправкой рубаку, что не упустил из виду первый – синяки во всю ладонь, и не только на филейных упругостях, будут ей обеспечены в процессе грядущих соитий!

-Мы не будем, да и не собирались, устраивать с вами разборок ни до, ни во время похорон, - заявил переговорщик. – Хотим мирно, но с почестями похоронить того, кого уже не вернёшь!  

-Солдатики мужчинами стали?! – поддел парламентёра дядька и расхохотался с нескрываемой издёвкой.

Служивый был готов к провокациям, поэтому продолжил с выдержкой ассасина:

-Гроб нашего товарища нести и опускать хотим мы.

-Стопе, фраерок! – дядька подтянул, как ему казалось, невидимые вожжи на себя. – Ты припёрся сюда условия ставить?

-И в мыслях не было, – успокоил делегат дядьку, всё ещё ментально восседающего на тюремных нарах. – Простая, человеческая просьба.

В каком-то смысле, этот бывший прапор был идеален, практически, эталон мужского начала, неповреждённого эволюцией потребления: статный, сильный, непреклонный, внимательный, образованный и всё прочее в том же духе. Но данные, положительные и приятные для других качества достойного человека, вызывали в таких людях, как мой бывалый дядюшка, только ненависть! Просто лютую, на грани патологии, жгучую ненависть, которую он сейчас скрывал за гадкой ухмылкой. И раздразнил бывший советский командос людоеда уже не своим явным благородством, а тем, что опустился до челобитья.

«Переговоры провалены… - Даже дядя Лёня понял фатальную ошибку своего бесхитростного друга – нельзя опускаться до прошения в скользких тёрках с матёрыми уголовниками. Тем более с таким разводилой, как его бывший родственник, готовым хотя бы ради куража кинуть лоха. – Ни одна разведшкола не владеет методами противодействия тому коварству, на какое способны эти отмороженные блатари, - печально, почти как по учебнику, заключил покойный. - Сожрёт он его и не подавится!»

-Просящему, да дано будет! – церковно-елейно изрёк дядька Славка, освятив шлепками подчинения упругие ляшки прихожанки своих объятий. – Что мы, нехристи какие?! – вопросил он посвящённых в таинства семьи родственниц, щёлкнув стальными зубами. Волчара, взяв запах крови, предвкушал пир горячих потрохов. – Ты ведь от души просишь, служивый?!

Не учуять подвох было невозможно, но, ступив на тропу, протоптанную тобой же, сойти с неё в совсем неизведанные дебри - абсолютно нереально! Не только неловко обозначившей себя жертве, но в том числе и опытному хищнику. Молодой ещё ветеран, превозмогая собственное достоинство, пожал, соглашаясь, плечами:

-Это было бы справедливо…

«Тут он прав – вы меня прикончили, а они меня похоронят, - поддержал боевого побратима покойник. В приоткрытых и мутных глазах его отражался разумный огонёк восковой свечи, зажатой вместе с иконкой в скрещенных на груди руках (Считается, что открытыми глазами покойный ищет себе жертву, которую можно забрать с собой за компанию в потусторонний мир.). – Убийцам – жизнь моя, друзьям же – труп. Если бы здесь был твой дед, он бы, не думая, согласился. Ребята мои сами, из уважения к памяти обо мне, предлагают то, ради чего он сейчас жопу рвёт – безскандальных и мирных похорон».

Всё происходящее я понимал лучше дяди Лёни, мыслящего даже с отрезанной головой рассудительнее неисправимого урки. Но встревать между вояками и вошедшим в буйный, пусть пока и скрываемый, раж дядькой – с которым и так отношения накалились до неконтролируемого и скорого подрыва – как-то не хотелось. Ну, а если уж совсем честно – всё же было интересно посмотреть на столь эпичное, но всё же галимофозное мутилово!

-Так у нас всё по чесноку! – поспешил заверить просящего подающий. – По-другому и быть не может! Если ты от всей души ко мне, то и мне не западло будет ответить на твою просьбу, - окончательно перевёл на личное змей ползучий. Да, оказавшись с таким в одной камере, ты просто обзавидуешься недолгому, но всё же не такому бесчеловечному существованию раба в том же первобытном обществе. Сейчас он его, привыкшего мыслить незамысловато и прямолинейно, подпишет на что-то, на первый взгляд не совсем отстойное, а потом, в недалёком будущем, спросит с него чтобы зашкварить самым лютым образом. Авторитетный в специфических кругах дядюшка был в этом деле асом, в особенности не прощая, даже вот таких вот, косвенных предъяв.

«Сколько же в вас человеконенавистничества, изуверства! – простонал в бессильи дядя Лёня. Огрызки опалённых, в отнятом изголовье свеч, исплакав освящённый воск, ладаном грешных душ дымили. - Закопайте меня уже, выродки! Нет больше сил видеть это! Я нечеловечески, чертовски устал! Устал ждать жены, дочерей! Устал от вас… Устал ждать забвения…»

Похоже, наложенный на лоб головы покойного православный венчик, с библейскими художествами и письменами, не снимал его душевной мигрени.  

-Так вы это хорошо придумали! – вмешался я в затянувшийся и постыдный фарс, похвалив, почти завалившего разведку боем, охранителя голубого берета. – И нам меньше забот, и вам – развлечение. Я тут, как знал, и форму его, со всеми его бирюльками для демонстрации заслуг, приготовил – можно будет рядом положить.

И пока округлившиеся глаза дядьки Славки, остолбеневшего от вопиющего нахальства возомнившего о себе племянника, угрожающе наливались мрачной свирепостью, то ландскнехт советского периода, верно оценив перестановку сил, присоединился к контратаке:

-Отлично! – закрепил он за собой один из сдавшихся флангов, расправив плечи и обретя в лице и голосе былую уверенность. – Тогда, пока на этом и остановимся! – заключил он и направился к выходу. В дверях он остановился и, повернувшись ко мне, спросил:

-Ты ведь… Альберт, верно?

Я утвердительно кивнул.

-Майор про тебя как-то рассказывал… - сообщил он, но вдруг замявшись, словно что-то вспомнив. – Вот, только не помню что…

Забывчивый прапор поспешил покинуть временную обитель скорби.

-Ты, паскудник, совсем рамсы попутал? – сдерживая кипение и еле слышно прошипел дядька Славка, и скрежеща своими железными зубами так, словно надеясь добыть из них высококачественной стружки. – Видит Бог – я долго тебя терпел…