Девяностые⁠⁠

Я 88 года выпуска. Я помню те самые девяностые. И никому этого не желаю. Но среди всего негатива, есть у меня некоторые воспоминания, которые до сих пор греют мне душу.

Я помню дедулю. Его давно нет. Не знаю, сколько лет мне было, в районе двух, но я помню хруст снега под полозьями санок. Мы едем в садик. Дедуля самый большой и сильный. А если выставить руку в варежке, то можно рисовать на снегу узор. Санки железные, а одеяло теплое. До садика идти целую вечность, можно поспать, а варежка будет рисовать узор. В садике дедуля поправит банты, которые навязала бабуля. Обнимет, ткнусь ему в колючую щеку.

Я помню бабулю. Она пекла хлеб. Не знаю из чего. Тогда всё было вкусно. На него можно намазать варенье и запить молоком. Всё ж своё. Потом бабуля будет долго мерять на меня очередное платье, которое ей кто-то отдал и надо перешить под меня. И ничего я не худая. Не надо тут.

Я помню маму. Мама работала. Потом работала. И снова работала. Не платили, но работать было надо. Она же инженер-конструктор. И мастер спорта. И чемпионка. Только за всё это не платят. А ещё и я каждое утро выхожу из дома и смотрю с надеждой на окна своей группы в садике. Лишь бы не горели. Тогда меня отведут к бабушке. И не будет каши формата клейстера. И даже если все работают, будет мой дядя. Ему лет 13-14. Он мне будет читать Стальную крысу. Или что-нибудь про Шефа. А ещё мы поиграем в бумажных солдатиков. Они очень красивые.

Я помню дачу. Плантации с колорадским жуком. Мытьё тонны горшков из-под рассады. Помню. А ещё помню печёнки. У нас печка большая в доме. Там есть духовка. И дедуля туда кладет самые большие картофелины. Они с двух сторон подгорают. Берешь их аккуратно, перекидываешь из руки в руку, руки уже чернеют от сажи. Корочку тебе кто-нибудь из взрослых всё-таки снимет или просто пополам порежет картошку. И посолит. И можно есть. Надо дальше описывать? Я скучаю по тем печёнкам. До слёз скучаю, у меня таких не получается, хотя и дача та, и печка та. Видимо, так мог только дедуля.

Квас помню. Всегда летом ставили. Кисленький, светлый. В трёхлитровой банке. И бабушка его сливает в графин аккуратно, через марлю. А графин в холодильник. Жарища на улице. Носишься на даче с друзьями с соседней улицы, пока желудок к позвоночнику не прилипнет. И домой никто не зовёт, телефонов-то нет, чьи родители первыми до кого-то докричались, те всех на обед и разогнали по домам. Приходишь, а там окрошка. Квас из холодильника. И бабуля просит быстренько лука с грядки зелёного принести. А ты ещё щавеля зацепишь пожевать пока до дома бежишь между грядок.

Денег не было. Вообще. Совсем. Миллионы становились тысячами. И от этого денег не становилось больше. Бутылки собирали, сдавали и снова собирали. Картошка была в духовке пласточками, просто пожарить, с шкварками если повезло, печенки, пюре на воде, драники, вареники...

Детский мозг устроен так, что он подстраивается под ситуацию. А с годами ты просто доходишь, додумываешь и ценишь ещё больше тот подвиг, что совершили родители в своё время.

Зумеров не осуждаю. Они в силу своего поколения и исковерканного образования такие. От части мы их такими сделали. Просто у кого-то мозги прорезаются, а кто-то орёт про святые девяностые, не побывав там. И им, баранам, никогда не понять, что трава тогда не была зеленее, как в той присказке, а просто была мокрой от росы, пахла утром, стружкой, разбитыми коленками и раздавленным клопом.

Просто... никогда больше...